Принц Даккар мертв

В своей жизни мне часто приходилось ездить по железным дорогам, в том числе и по железным дорогам Америки. Меня не тяготят скученность и дорожные неудобства, я легко терплю их ради изменчивых видов, проплывающих за окном, или интересного общества своих попутчиков. Путешествие в многоместном купе ненадолго сводит самых разных людей – мне приходилось оказываться на одной скамье со скотопромышленником и священником, профессором филологии и издателем ежемесячного альманаха, военным врачом и художником-портретистом. Мне нравится перестук колес, нравится протяжный зов паровозных гудков – это всегда или начало путешествия, или его конец, когда голова полна свежих впечатлений, а записные книжки – путевых заметок. Еще неделю назад перспектива остаться на день и ночь в одном купе с капитаном Немо наполнила бы меня радостным трепетом. Я был бы равно счастлив провести это время в беседе или молчании, за чтением у окна или рисованием украдкой – иногда я пытался запечатлеть облик капитана в коротком наброске. Меня согревало одно его присутствие независимо от того, обращал он на меня внимание или нет. Однако путешествие из Нью-Йорка в Буффало оказалось тягостным для нас обоих и едва не закончилось трагически. Двухместное купе, которое мы заняли, располагалось в торце вагона и занимало всю его ширину, являя собой настоящий гостиничный номер на колесах. Когда поезд тронулся, Немо запер дверь купе, опустил штору на окне и только после этого снял пальто, цилиндр и перчатки. Я посматривал на него украдкой, но он делал вид, что не замечает меня. На его лице застыло то же холодно-высокомерное выражение, что и во время разговора с Джорджем, и мое сердце невольно сжалось. Не жалел ли он, что взял меня в эту поездку, не тяготился ли моим обществом – особенно теперь, когда между нами не осталось никаких тайн? Я решил, что должен дать ему возможность побыть одному или хотя бы не досаждать, привлекая внимание к своей особе. Около часа я сидел, глядя в окно со своей стороны купе – но, признаюсь, почти не видел проплывающих мимо пейзажей. Потом достал из саквояжа книгу – я захватил с собой томик Марка Аврелия. Может, сказалась бессонная ночь, но я так и не смог сосредоточиться на латинских сентенциях императора-философа. Старательно не глядя на капитана, я все же невольно прислушивался к его движениям и ждал – сам не зная чего. Однако ничего не происходило – колеса стучали, вагон плавно покачивался на мягких рессорах, капитан молча сидел в кресле у зашторенного окна – мрачный, погруженный в свои мысли. Потом к нам постучал Джордж, и я обрадовался возможности отвлечься. Он принес обеденное меню, и я заказал нам несколько рыбных блюд. Чуть понизив голос, я обронил, что маркиз дю Пейре страдает от приступов жестокой мигрени, и велел приносить обед и ужин к нам в купе и без крайней нужды не беспокоить. Джордж поклонился с невозмутимостью хорошо вышколенного слуги – видимо, причуды богатых пассажиров были ему не в диковинку. – Как мне обращаться к вам, сударь? – почтительно осведомился он. – Я Антуан де Сен-Лоран, секретарь его светлости, – назвал я первое пришедшее в голову имя. Джордж еще раз поклонился и вышел. Я снова запер дверь, зашторил окно, сел в кресло и уставился в книгу, приняв как можно более отсутствующий вид. Тягостное напряжение, висящее в воздухе, все сильней угнетало меня. Новая роль, мне не свойственная, против воли заставила усомниться в себе. Не совершил ли я ошибку, наделив Немо высоким титулом и заказав рыбные блюда? Не должен ли я срочно предупредить Марко о наших псевдонимах? Что, если Джордж обратится к нему по поводу маркиза дю Пейре, а тот не поймет, о ком идет речь, и тем самым вызовет подозрения? Я невольно вспомнил слова Тадеуша Красновского, что в слежке и сыске я малое дитя. Не совершаю ли я какую-нибудь ошибку – прямо сейчас, в эту минуту? Не без труда я взял себя в руки. Еще раз мысленно охватил взглядом наш путь от высадки на набережной Манхэттена и сравнил его со своим роковым бегством из Парижа в Гавр. Тогда я был на виду, за мной следили, мою почту вскрывали, мой адресат был хорошо известен. Теперь же никто не знал, где и когда мы высадимся и высадимся ли вообще, как никто не знал и конечной цели нашего путешествия. Я отдал дань острому уму Франсуа д`Обиньи – отказавшись от идеи передать нам зашифрованное сообщение через газеты, он избежал и опасности расшифровки. Мне следовало отринуть малодушные страхи – безвестность и тайна надежно укрыли нас от всех врагов. Я все же сходил в общий вагон за Марко, велел ему зайти в купе и подробно растолковал нашу легенду. К счастью, его никто ни о чем не спрашивал, так что я почти успокоился. Вскоре подали обед, и он оказался достойным лучших ресторанов Нью-Йорка. Джордж Пульман строго следовал идее превратить вагоны своего имени в роскошные отели на колесах – отведав лосося, тушеного в белом вине, я убедился, что лучше меня не накормил бы даже кок «Наутилуса». Капитан Немо тоже ел, но будто через силу, мне казалось, что он постоянно прислушивается или чего-то ждет. Впрочем, мы обменялись несколькими незначащими фразами, и по его взгляду, обращенному на меня, я с облегчением понял, что причина его дурного расположения духа со мной не связана. Мы были среди врагов, но я в их число не входил. Остаток дня пролетел быстрее. Я бросил попытки погрузиться в чтение и в полудреме сидел у окна, убаюканный мягким покачиванием вагона. Постепенно стемнело, в купе сгустился мрак, и я зажег две свечи в массивных устойчивых подсвечниках. Около девяти вечера явился Джордж, разложил кровати и пожелал нам спокойной ночи, сообщив напоследок, что мы можем обращаться к нему при любом затруднении. Признаюсь, я был рад поскорее закончить этот долгий и тягостный день. Тщательно заперев за Джорджем дверь, я посетил крохотную каморку с умывальником и другими туалетными приспособлениями, куда из нашего купе вела отдельная дверь – воистину, изобретательность инженеров мистера Пульмана была выше всяких похвал! – а потом растянулся на мягчайшей перине. Покосившись на Немо, я заметил, что он смотрит на меня то ли с сожалением, то ли с горечью. – Доброй ночи, капитан, – тихо сказал я. – Оставить вам свечу? – Не нужно, – ответил он. Меня охватило дурное предчувствие, но я слишком устал, чтобы задумываться. Поезд покачивался, убаюкивая. Я задул свечу, натянул до подбородка одеяло и меньше чем через минуту провалился в глубокий сон без сновидений. *** Я проснулся среди ночи как от толчка. Было душно, в окно лился мутный лунный свет, поезд ровно шел, чуть подпрыгивая на стыках рельсов. Я повернул голову – Немо неподвижно лежал на кровати, обратив лицо к потолку. И глаза у него были открыты. Меня укололо тревогой. Может, он услышал какой-то посторонний шум? Я покосился на дверь купе. Та была по-прежнему закрыта, и сколько я не вслушивался в тихие скрипы и шорохи, наполнявшие вагон, мне не удавалось уловить ничего подозрительного. Я ждал, не произнося ни слова, не зная, что и думать. Капитан молча смотрел в потолок. Минуты бежали одна за другой, и скоро мне показалось, что я слышу его дыхание – слишком короткое и хриплое для безмятежно отдыхающего человека. Неужели он так и не смог заснуть? Но тогда он не спал уже вторую ночь. – Капитан? – негромко спросил я. Он не шевельнулся и ничего не ответил. Я поднялся с кровати, нащупал на столике коробок спичек и зажег свечу. То, что я увидел, меня напугало – лицо капитана заливал темный румянец, а глаза казались совсем больными. Немо все-таки перевел на меня невидящий взгляд, будто между нами лежала толща времени, как будто он проживал наяву какой-то давний кошмарный сон. – Капитан, вам плохо? Не дождавшись ответа, я шагнул к его кровати и поймал сухую горячую руку. Рука слабо дернулась словно в попытке вырваться, но я удержал ее и посчитал пульс. Пульс бился сильно и часто. Слишком сильно и слишком часто. Я поднес свечу ближе и увидел вены, вздувшиеся на висках. – Капитан, да вы на грани апоплексического удара! Почему вы меня раньше не разбудили? Я немедленно зову Джорджа и отворяю вам кровь. Он резко схватил меня за запястье, сжал руку железными пальцами. – Нет. – Капитан, пожалуйста. Поверьте, ваше положение очень серьезно. Мой батюшка дважды был разбит апоплексическим ударом, я знаю эти признаки, я вижу их у вас! – Нет. – Второй удар убил его, но первым его только парализовало. Его кормили с ложки и выносили в сад на руках. Вы хотите для себя такой судьбы? Пальцы Немо стиснули мое запястье так, что я чуть не вскрикнул. – Профессор. Поклянитесь. Если это случится, вы меня убьете. – Но… – Поклянитесь! Я решил с ним не спорить. – Хорошо. Если вас разобьет удар и я не смогу доставить вас на «Наутилус», я вас убью. А теперь давайте этого не допустим. Отпустите мою руку, я открою окно. Он нехотя разжал пальцы. Я встал ногой на край его кровати, и, дотянувшись до верхней створки, щелкнул шпингалетом. В вагон ворвался порыв холодного ветра, пахнущий разом снежной свежестью и паровозной гарью. Спрыгнув, я присел рядом с Немо. – Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Ничего не онемело? Он молча смотрел на меня, не отвечая. Ко мне подступило отчаянье. – Капитан, если вам безразлична собственная судьба, подумайте об Ишвари. Что я скажу ей, когда мы снова встретимся? Что вы посрамили всех врагов, вывели «Наутилус» из всех ловушек, а потом пали жертвой собственного упрямства? В его глазах мелькнуло новое выражение, которое я не смог прочитать, а потом он пошевелился под одеялом и дважды сжал и разжал кулаки. – Как видите, ничего не онемело, – глухо ответил он. – Идите лучше спать, профессор. – Не раньше, чем вам станет легче. Я протянул руки, осторожно коснулся его висков и ощутил под пальцами жар и напряженное биение. Немо резко шевельнулся, отстраняясь, но потом закрыл глаза и глубоко вздохнул. – Какие у вас холодные руки, профессор. – Это плохо? – Напротив, хорошо. Я вспомнил, что делала матушка, успокаивая отца, пока кто-то из слуг бежал за доктором. Порой это помогало, и удавалось обойтись без кровопускания. – Иногда полнокровие можно унять, вернув душе безмятежность, – негромко сказал я, осторожно массируя его виски. – Подумайте о хорошем… о море на рассвете, когда оно просыпается навстречу солнечным лучам и дышит покоем, и каждое живое существо в нем радуется новому дню. Или о звездной ночи… помните, капитан, ночь перед Гибралтаром? Как мы смотрели в глаза Бога. – Здесь нет ни моря, ни звезд, только мрак и дым, – прошептал он. – И все же звезды светят всегда, даже когда их скрывают тучи… и Господь смотрит на нас всегда, даже когда мы на него не смотрим. Атлантика ждет вас, капитан, ваши люди ждут вас… и пусть они дождутся. Я чувствовал, что мои прикосновения если не успокаивают капитана, то хотя бы отвлекают от тяжких мыслей, его дыхание сделалось медленнее и ровнее. И я стал массировать шире – не только виски, но и вокруг, аккуратно поглаживая кожу и перебирая жесткие волосы. Немо молчал, закрыв глаза, и мне казалось добрым знаком, что он не гонит меня, не отталкивает, замыкаясь в своем надменном одиночестве. Через четверть часа его голова перестала казаться мне горячей, а значит, мои руки больше не казались ему холодными, и я приподнялся было, собираясь остудить ладони под холодным ветром из окна, но он снова поймал меня за руку. – Не останавливайтесь, профессор. Мне лучше. Я мысленно вознес хвалу Создателю – грозный недуг отступал. Пульс в висках бился слабее, и по дыханию капитана я понял, что он успокаивается. Еще десяток минут я снова и снова перебирал его волосы, уже не столько массируя, сколько лаская, а потом остановился и внимательно посмотрел ему в лицо. Немо крепко спал.