Принц Даккар мертв

Несколько секунд я молча смотрел на капитана, не понимая, действительно ли я услышал то, что услышал, или же у меня начались галлюцинации. Потом меня обдало душным жаром, уши мучительно запылали , и я отвел взгляд. – Боюсь, что не совсем понял вас, капитан. – Я не прошу у вас ничего предосудительного, Пьер, – с мягкой усмешкой ответил Немо. – Только помочь мне заснуть, позволив обнять вас. В прошлый раз помогло, надеюсь, поможет и в этот. Мир, перевернувшись через голову, снова занял привычное положение. – Конечно, капитан, я в вашем полном распоряжении. Он развернулся и ушел в каморку с умывальником, а я присел на свою кровать, прижав ладони к пылающим щекам. На секунду или две я почти поверил, что Немо действительно может захотеть… но нет, даже думать о таком было нелепостью. Довольно и того, что он принимал мою природу без отвращения, с ироничной снисходительностью, и не только не брезговал моим обществом, но и, случалось, просил о помощи. Я невольно прислушался к звонкому плеску воды из каморки – капитан умывался. Я словно наяву увидел, как струи воды бегут по его мощным плечам, как темнеют, намокая, волосы на груди – и впился ногтями в переносицу, возвращая себя в реальность. Если Немо искал во мне спокойствия и умиротворения, я должен стать для него спокойствием и умиротворением. Но увы! Мой дух был болен им, как болен и сейчас и будет болен до конца моих дней. Я старался вспомнить безмятежность звездной ночи перед Гибралтаром и благоговение перед величием вселенной, охватившее меня тогда, но вспоминал лишь волнение от близости капитана и тепло, исходившее от его тела. Я пытался вернуть себя в день, когда мы шли вдоль побережья Крита, готовясь высадить Красновского, – разве не в тот момент я впервые за долгое время ощутил душевный покой и единство с командой «Наутилуса»? Однако память против воли возвращала меня совсем в другой вечер – когда Немо, держа меня за плечи и проникновенно глядя в глаза, спрашивал: «Вы готовы повиноваться мне, Пьер? Всегда и во всем?» И, будто шагая в пропасть, я снова отвечал: «Да. Да». Промаявшись несколько минут, я открыл Марка Аврелия с намерением отвлечься, но текст, еще час назад столь увлекательный, рассыпался на слова и буквы, утратив всякий смысл. Все мое внимание было приковано к звукам, доносящимся из каморки. Вода перестала литься, значит, капитан вытирается. Я не желая того, словно наяву видел, как мягкая белая ткань турецкого полотенца скользит по его плечам и груди, собирая капли воды. Ощущал ли он эту мягкость, наслаждался ли ею, как наслаждался вкусом изысканных блюд, или же вытирался равнодушно и жестко? Предчувствие ночной близости туманило мой рассудок, и я никак не мог вернуть себе душевное равновесие. Когда щелкнула дверь каморки, я сидел на кровати, уткнувшись в книгу. Мне чудилось, что капитан смотрит на меня, смотрит вопросительно и взыскующе, но встретиться с ним взглядом оказалось выше моих сил. Потом я услышал шаги, скрип кровати, легкий шорох одеяла. Я сверлил взглядом середину страницы, зацепившись за слово constantia – непоколебимость. Ситуация выходила за рамки приличий – прежде всего, тем, что я заставлял капитана ждать. Нужно было отложить том, раздеться, лечь рядом… мне становилось трудно дышать от одной этой мысли. – Пьер. Я вздрогнул всем телом и невольно поднял глаза. Немо лежал на кровати, облокотившись на подушку, и смотрел на меня со странным выражением, которое показалось мне смутно знакомым и которое я так и не смог прочитать. Он был одет в одну лишь белую батистовую рубашку, расстегнутую на пару верхних пуговиц, а ниже пояса укрыт одеялом. – Пьер, идите сюда. Я молча кивнул и поднялся. Снял сюртук и жилет, повесил в шкаф. Потом снял брюки, от всей души надеясь, что длинная нижняя сорочка скроет от капитана мое состояние. Задул свечу – в темноте стало чуть легче, хотя меня по-прежнему трясло от волнения. Потом подошел к его кровати и присел на край, не представляя, что делать дальше. Немо откинул одеяло и чуть подался назад, давая мне больше места рядом с собой. – Устраивайтесь, как в прошлый раз, профессор, – добавил он, приподнявшись. Я лег, позволяя заключить себя в объятия. Раньше, чем я коснулся головой подушки, капитан провел руку мне под шею, а другой обнял, спиной прижимая к себе. Его ладонь накрыла мне сердце, и я невольно вздрогнул, когда его пальцы задели чувствительное место. – Ш-ш-ш, – прошептал он, успокаивающе погладив меня по груди. – Вам удобно? – Да, – тоже прошептал я. – Тогда спите. «Спите!» На этот раз капитан Немо пожелал от меня невозможного, но я не знал, как сказать ему об этом – и имею ли я на это право. Мне действительно было удобно – капитан держал меня крепко, но аккуратно, и в другое время, доверившись его силе, я заснул бы быстро и глубоко. Но в ту ночь я чувствовал себя словно в огне или на оголенном проводе. Все мои нервы были напряжены, каждый волосок стоял дыбом. Мне мнилось, что жизненная сила капитана пронизывает меня, как свет пронизывает линзу прожектора. Мог ли я заснуть, когда мне хотелось то ли рыдать, то ли целовать его руки? Первые минуты я пытался успокоиться, как успокоился накануне прорыва через Босфор. Я старался дышать медленно и глубоко – и все равно понимал, что не смогу обмануть капитана: его ладонь по-прежнему накрывала мое сердце, и он неизбежно чувствовал его мощное биение. Я знал, что Немо не спит – иногда его ладони немного меняли свое положение, словно он хотел взять меня поудобнее, и тогда на коже ожогом таяла жажда новых прикосновений. Скоро я совершенно измучился, как человек, пытающийся утолить жажду соленой водой. – Профессор, отчего вы не спите? – негромко спросил Немо спустя полчаса, и я вздрогнул от неожиданности. – Не знаю, – солгал я. – Вам что-то мешает? Что я мог ему ответить? – Нет, все хорошо. Капитан медленно провел ладонью вдоль моего тела от груди вниз, и я не сдержал восклицания, когда она опустилась ниже пояса. – Ах, вот оно что, – с мягкой усмешкой отозвался он. – Я и забыл, Пьер, что вы чистый порох. Меня опалило жгучим стыдом, и я шевельнулся было в намерении разорвать объятия и подняться, но руки капитана налились каменной силой и удержали меня. – Нет, профессор, я вас не отпускал, – проговорил он, и его голос показался мне более низким и глубоким, чем обычно. – Раз уж вы осмеливаетесь так реагировать на меня, извольте терпеть. Он откинул одеяло и стал не торопясь расстегивать пуговицы на моей сорочке – сверху вниз, одну за другой. Я оцепенел; все мое внимание оказалось приковано к этим легким дразнящим прикосновениям. Я предчувствовал, как его пальцы доберутся до самой последней пуговицы – и видел, что подол моей сорочки вздымается самым бесстыдным образом. Потом я уже не мог смотреть – я впился зубами в одеяло, чтобы не издать ни звука и только молча корчился от наслаждения, пока его руки ласкали меня в самом сокровенном месте. Как мне понять этого непостижимого человека? Ему явно нравилось то, что он делал: я был так распален, что хватило бы минуты или двух, чтобы утолить мою страсть, но прошло не меньше четверти часа прежде, чем капитан вдоволь натешился мной и наконец завершил свою изощренную сладостную пытку. Его ладонь сомкнулась в кулак, движения стали резкими – и я с глухим воплем излился во что-то прохладное и мягкое. Ему нравилось делать это со мной – но когда я, переполненный благодарностью и пронзительной нежностью, потянулся к его бедрам, он решительно остановил меня и резко ответил: «Нет». И я снова, как и в прошлый раз, почувствовал себя разочарованным и обманутым. Однако в тот момент я еще не понял, что произошло. Немо бросил на пол какой-то белый ком, а потом снова обнял меня и накрыл одеялом. – Спите, профессор. Надеюсь, теперь вам ничто не помешает. Его слова отозвались во мне полынной горечью, но я был слишком обессилен, чтобы обдумать их должным образом. Я закрыл глаза и почти сразу провалился в глубокий сон без сновидений. *** Проснувшись на следующее утро, я увидел, что капитан Немо, уже полностью одетый, сидит за столом в моем кресле с карандашом в руке и, хмурясь, ведет какие-то расчеты. Когда я пошевелился, он бросил на меня беглый взгляд и тотчас вернулся к своему занятию, по всей видимости, поглотившему его целиком. На мгновенье я почувствовал себя уязвленным, но потом решил, что тем самым Немо деликатно дает мне возможность вернуть себе подобающий вид – ибо мой облик слишком живо напоминал о ночной сцене. Я поднялся с кровати, не без душевного смятения осмотрел постельное белье – оно оказалось чистым, забрал из шкафа одежду и отправился в каморку с умывальником. В каморке слабо, но отчетливо пахло мужским семенем. Я плотно прикрыл за собою дверь и остановился в горестном изумлении – неужели капитан настолько брезговал мной¸ что предпочел рукоблудие моей ласке? Но потом заметил под раковиной умывальника свернутое комом белое турецкое полотенце. Повесил одежду на крючок, наклонился и осторожно развернул его. И выпрямился, осененный внезапной догадкой. Чистое постельное белье сегодня утром. Белый ком, брошенный на пол. Именно это полотенце и было у капитана в руках, когда я… «Я и забыл, Пьер, что вы чистый порох». О нет, он не забыл. Он знал, знал с самого начала. Я повернул кран, плеснул в лицо холодной водой. В одно мгновение картина ночного происшествия рассыпалась перед моим умственным взором и собралась заново, уже иной. Не я, охваченный похотью, не смог оказать другу пустячной услуги, но друг, зная о моей душевной слабости, пожелал соблазнить меня – соблазнить, чтобы тут же отвергнуть. Зачем? Господи, зачем? Я машинально умывался, охваченный тяжелыми мыслями. Благородный облик капитана потускнел, повернувшись ко мне темной стороной. Я не понимал причин, побудивших его сделать это, не понимал, как уживаются в одном человеке доброта и коварство, благородство и жестокость. Но, как бы то ни было, я не собирался потакать тьме в его душе. Приведя себя в порядок, я вернулся в купе и подошел к капитану. Тот по-прежнему занимался расчетами, но теперь его предельная сосредоточенность показалась мне нарочитой. – Господин Даккар, пожалуйста, уделите мне несколько минут. Немо недовольно поднял голову. – Да, господин Аронакс? – Я очень прошу вас никогда так больше не делать, – произнес я, глядя ему в глаза. – Как? – с иронией спросил он. – Так, как сегодня ночью. Я нашел полотенце. Вы знали. Он чуть прищурился и отложил карандаш. – Быть может, я всего лишь предусмотрителен? – Без сомнения, вы это предусмотрели. Однако если неразделенная или платоническая любовь может быть уделом одного, то физическая – происходит между двумя. Если вы не хотите ее для себя, то и я обойдусь. Его губы сжались, будто я произнес нечто неприятное. – Вы что же – ставите мне условие, господин Аронакс? – холодно спросил он. – В том, что касается лично меня, я имею на это право. Немо поднялся на ноги. Теперь мы стояли, глядя друг на друга в упор, как дуэлянты перед барьером. – Я вас правильно понял? Вы меня отвергаете? – высокомерно спросил он наконец. – Нет, капитан. Вы же знаете, я люблю вас. Для меня наивысшее счастье – сопровождать вас и быть вашим помощником во всех благих делах. Но когда вы дарите мне свое искусство, но не желаете познать мое, я чувствую себя обманутым и использованным. Ради той симпатии, что вы ко мне испытываете, я прошу вас никогда больше так не делать. Немо молча прожигал меня взглядом, и мне чудилось, что бешенство в его глазах мешается с нежностью; впрочем, возможно, второе я просто придумал. Я, без сомнения, разгневал его, быть может, лишил чего-то важного, но уступать не собирался – есть вещи, в которых нельзя уступать, даже когда это причиняет боль. – Что ж, господин Аронакс, разумеется, я не буду вас неволить, – процедил наконец капитан. – Можете быть уверены, я вас больше и пальцем не коснусь – до тех пор, пока вы сами меня об этом не попросите. С этими словами он вернулся за стол и взялся за карандаш, всем своим видом показывая, что разговор окончен.