Принц Даккар мертв

Итак, все было сказано. Я присел на кровать и стал смотреть в окно, на бескрайние заснеженные поля, накрытые тусклым пасмурным небом. Мне было тяжело, так тяжело, будто вокруг снова лежала мертвая заиленная равнина – дно Черного моря, а душу сдавила колоссальная масса неподвижной ледяной воды. Я впервые подумал, не совершил ли ошибку, вернувшись на «Наутилус», и не стать ли мне самому опекуном для Ишвари, если Франсуа д`Обиньи откажется от этой роли. Между тем приближалось время завтрака. Наверное, нам с капитаном Немо стоило немного отдохнуть друг от друга, а раз так, почему бы мне не позавтракать в вагоне-ресторане, дав ему возможность побыть в одиночестве? Я покосился на капитана – надменный и мрачный, тот сидел над листом с расчетами, но смотрел не на бумагу, а будто сквозь нее, в бездны собственных мыслей. – Господин Будро, сегодня я позавтракаю в вагоне-ресторане, – сообщил я как можно более нейтральным тоном. Тот сделал вид, что не услышал. Что ж. Я оделся по-зимнему и вышел в вагон. На меня устремилось сразу несколько любопытных взглядов – один из затворников двухместного купе наконец-то явил себя обществу! Впрочем, воспитанность быстро победила любопытство. Я заметил, что несколько мест, в том числе и место Марко, пустуют – видимо, часть пассажиров уже ушли завтракать. Выйдя из вагона, я остановился на открытой площадке в его торце и подставил лицо упругому влажному ветру, пахнущему снегом и дымом. По ощущению, температура воздуха держалась около нуля по шкале Цельсия. По обе стороны от железнодорожных путей тянулись огороженные поля и виноградники, сменяющиеся островками дубрав. То тут, то там я видел добротные фермерские дома, окруженные хозяйственными пристройками, над трубами вился дымок. Безмятежные виды и честная трудовая жизнь, бесконечно далекая от постыдных тайн и мучительных сомнений! Я стоял на площадке, пока не начал замерзать, и лишь потом прошел вперед, к вагону-ресторану. Есть не хотелось. Однако, следуя многолетней привычке, я освободился от верхней одежды, сел за столик и взял меню, предложенное любезным чернокожим официантом. Роскошная обстановка вокруг ненадолго вернула меня в Париж, и я чуть было не заказал свои любимые круассаны с джемом, но вовремя вспомнил, что теперь я – судостроитель Анри Марсо из Нового Орлеана. Пришлось выбрать черного морского окуня из устья Миссисипи и устрицы, запеченные в раковине. К счастью, ни один из пассажиров не подсел ко мне и не завел беседу, которую я едва ли бы смог поддержать. Я не смотрел по сторонам, не приглядывался к попутчикам, ссора с капитаном Немо сделала меня невнимательным и излишне погруженным в себя – а может, я просто привык, что все идет гладко. Поэтому для меня стало настоящим потрясением, когда, войдя в свой вагон, я заметил у окна человека лет сорока со светлыми, чуть рыжеватыми бакенбардами, одетого в бежевый дорожный костюм – человека, которого я не раз видел в вагоне поезда Нью-Йорк – Буффало. Он поднял на меня глаза, и в них блеснул огонек узнавания. В то же мгновенье я понял – или мне так показалось – что он знает меня, знает не как Сен-Лорана или Анри Марсо, а именно как профессора Аронакса. Сердце замерло у меня в груди, и вдруг не стало воздуха. Я понял, что нас выследили, что круг охотников сейчас сожмется, как сжимается удавка на шее. Меня объяла смертная тоска, будто оленя, под ногами которого хорошо знакомая тропа разверзлась ловчей ямой. Как я мог забыть об опасности? Как я мог волноваться из-за пустяков, когда мы находимся на вражеской территории и любая ошибка может оказаться роковой? Не помню, как я добрался до купе. Дверь оказалась заперта, и я в панике задергал ручку, почти ожидая увидеть на пороге торжествующе ухмыляющегося полковника Спенсера. Потом догадался постучать. Тут же замок щелкнул, открываясь, и я оказался нос к носу с капитаном Немо. При виде меня надменное недовольство на его лице тут же сменилось тревогой. Он молча втащил меня внутрь, захлопнул дверь и повернул ручку, запираясь, а потом крепко сжал за плечи. – Профессор, что с вами? Я хотел ему ответить – и не мог, горло стянуло спазмом. – Вы кого-то увидели? Кого-то знакомого? Я молча кивнул. Немо сжал меня сильнее, а потом наклонился и на мгновенье коснулся лбом моего лба. Меня ошпарило, как от поцелуя. – Пьер, сейчас вы успокоитесь и все мне расскажете, – произнес он тоном, одновременно повелительным и мягким, и я наконец испытал облегчение, такое сильное, что на глазах выступили слезы. – Там человек, с которым мы ехали в одном вагоне из Нью-Йорка в Буффало. И я думаю, он меня узнал, – справившись со своим голосом, ответил я. – Узнал вас как Антуана де Сен-Лорана? Я глубоко вздохнул. – Мне кажется, он узнал меня как профессора Аронакса. Но, разумеется, я могу ошибаться. Немо нахмурился, но скорее с досадой, чем со страхом. – И вы решили, что нас выследили? Я кивнул. – Ах, Пьер, если бы за вами действительно следили, вы бы этого человека не увидели, – заявил капитан с оттенком превосходства в голосе, и я почувствовал, что мир возвращается к своему равновесию. – Однако мы не станем пренебрегать опасностью, даже незначительной. Сходите за Марко. Послушаем, что он скажет. Не без душевного трепета я отворил дверь в вагон. Человек в бежевом костюме, сидя ко мне спиной, читал газету. С сильно бьющимся сердцем я окинул взглядом остальных пассажиров, но больше не увидел ни одного знакомого лица. Быть может, обладатель светлых бакенбард действительно оказался нашим попутчиком случайно, но я не мог отрешиться от тягостного ощущения надвигающейся опасности. Я позвал Марко, не забыв назвать его Джузеппе, и испытал немалое облегчение, вернувшись в запертое купе. Капитан сделал знак, чтобы мы отошли от двери, и мы собрались у стола, заваленного чертежами и расчетами, как генералы у карты военных действий. – Профессор Аронакс утверждает, что с нами в вагоне едет человек из нью-йоркского поезда, – понизив голос, сказал Немо. – Да, капитан, я его тоже заметил, а он заметил меня. Он не слишком похож на карабинеро, – Марко бросил на меня короткий взгляд, – ну, на фараона, я хочу сказать… – Мы поняли. – Но у него есть револьвер, он прячет кобуру под сюртуком. И вчера после ужина он довольно долго говорил с Джорджем… с тем негром, что здесь прислуживает. Тихо говорил, я не слышал, о чем. – Вот как, – нахмурился капитан. Признаюсь, после этих слов я посмотрел на Марко другими глазами. Услужливый и добродушный, на «Наутилусе» он исполнял обязанности стюарда, но я напомнил себе, что когда-то он тоже был революционером и наверняка не раз уходил от преследования. Меж тем Немо достал из саквояжа брошюру с железнодорожным расписанием и развернул на столе карту штата Огайо. – Если это британцы, из опасения упустить «Наутилус» они не посмеют привлечь на помощь американскую полицию и потребовать нашего ареста, – в задумчивости проговорил он. – И едва ли у них есть сообщники на каждой станции. Мы сойдем в Толидо или в Монро, избавимся от слежки и доберемся до Чикаго местным поездом. Марко кивнул: – Если позволите, капитан, я бы предложил Толидо. Большой город, там наверняка есть итальянский квартал или хотя бы таверна. Уболтаю хозяина, а если он из наших, то и сам поможет, уйдем чисто. – Что ж, – Немо медленно провел пальцем по странице с расписанием, отыскивая нужную строку. – В Толидо поезд прибывает без четверти четыре и стоит десять минут. Ты выйдешь из вагона первым и наймешь экипаж, пусть он ждет нас. Мы с профессором выйдем перед самым отправлением… и если за нами кто-то последует, это будет заметно. Я невольно вспомнил залитую дождем привокзальную площадь Гавра и рыжего кучера, забирающего у меня из рук саквояж. Вспомнил, как торжествовал, считая, что перехитрил Красновского и ушел от преследования. Каким горьким и запоздалым оказалось прозрение! – А что, если они этого от нас и ждут? – в тревоге спросил я. – И нанятый экипаж доставит нас прямо к ним в руки? Марко посмотрел на меня укоризненно, как будто я высказал нечто нелепое. – Не сочтите за обиду, господин профессор, но это вряд ли. От Буффало мы уже проехали с десяток станций, и еще столько же осталось до Детройта. На каждой подкупать или заменять всех, кто промышляет извозом – такое только американской полиции под силу. А им это зачем? Они нас просто арестовали бы. Что ж, в его словах был резон. – А багаж? – Багаж придется оставить. Купим все необходимое в Чикаго, – ответил Немо. Картина предстоящего побега выстраивалась в моей голове, и каждая новая деталь добавляла плану стройности. Даже если у человека с бакенбардами в поезде был сообщник (а он наверняка был, и не один!), они не знали, на какой станции мы сойдем и как будем действовать дальше. Если мы покинем вагон прямо перед отходом поезда, любой, кто последует за нами, неизбежно себя выдаст. – До остановки в Толидо ведем себя как обычно, – продолжил капитан. – Профессор, вы обедаете в вагоне-ресторане, пусть наши преследователи привыкнут, что вы выходите из вагона одетым, а потом возвращаетесь. Марко, не бери ни первый, ни второй экипаж. Тот только молча улыбнулся, и Немо, тоже улыбнувшись, положил руку ему на плечо и произнес несколько слов на своем наречии. Вскоре Марко ушел. Капитан свернул карту, убрал во внутренний карман пальто брошюру с железнодорожным расписанием, собрал со стола листы с расчетами и тщательно разорвал каждый на мелкие клочья. Собрал бумажные обрывки в ладонь, зашел в каморку – и я услышал резкий шум воды в ватерклозете. Видимо, запахи, все еще витающие в каморке, или белое полотенце, брошенное под раковину, напомнили ему о ночной сцене, потому что, выйдя оттуда, он остановился в дверях и посмотрел на меня – то ли с сожалением, то ли с нежностью. – Пьер, мне жаль, что я огорчил вас сегодня ночью, – сказал он наконец. – Но знаете? О том, что было сделано, я не жалею. Мне нравится, когда вы засыпаете у меня в руках. И все остальное тоже. Я сделал это для себя, если вы помните наш разговор. – Я тоже не жалею, капитан, – прошептал я. – Но я исполню вашу просьбу и больше не буду на вас покушаться. Мир в вашем сердце для меня драгоценнее возможности наслаждаться вами… что бы я под этим не понимал. – Но вы не… Он поднял ладонь, призывая меня к молчанию, и я умолк, не договорив. – Так, как желаете вы, я не могу. Так, как хочу я – не можете вы. Я мог бы заставить вас… и даже не силой: вы – чистый огонь, и разжечь вас нетрудно… но это было бы неправильно. Так что оставим эту тему, Пьер. Я смотрел на капитана, охваченный обжигающим ощущением высочайшего счастья и глубочайшего несчастья одновременно, потом кивнул, соглашаясь с его словами. Мне снова хотелось или рыдать, или целовать его руки, но, как и сказал капитан, это было неправильно. Поэтому я отвернулся, сел к окну и стал смотреть на бескрайние заснеженные поля, искаженные жгучей влагой в глазах. В последующие два часа никто из нас не проронил ни слова.