Принц Даккар мертв

Таверна «Oro Gobione» оказалась небольшим полутемным залом под беленым сводчатым потолком, освещенным пятью или шестью керосиновыми лампами. С десяток квадратных столиков были покрыты скатертями в красную и белую клетку, рядом стояли грубо сколоченные деревянные скамьи. Простые оштукатуренные стены украшали живописные картины – пышные натюрморты во фламандском стиле соседствовали с батальными сценами, на дальней стене висел неплохой портрет Джузеппе Мадзини. Три широкие арки в стене напротив вели на кухню, где стучали ножи и по-итальянски переругивались несколько голосов. Когда мы вошли, гомон стал тише, и сразу несколько посетителей обернулось, чтобы на нас посмотреть. Я снова почувствовал себя неуютно. Однако Марко сиял улыбкой. По-хозяйски пригласив нас за свободный столик, он громко крикнул: – Синьор Карпинелли! Из кухни тут же выглянул полный усатый итальянец лет пятидесяти. – Что будет угодно синьорам? – по-итальянски спросил он, подходя. Я скорее угадал значение фразы, чем понял ее – современное наречие жителей Апеннинского полуострова мало напоминает латынь. Марко заговорил оживленно и быстро, и я скоро оставил попытки выхватывать из этого потока отдельные знакомые слова. Я догадался, что он представил нас, потому что Немо ответил любезным кивком на пристальный взгляд трактирщика. Меня Марко назвал Сен-Лораном, и я тоже поклонился. Карпинелли что-то проворчал вопросительно и недовольно – я расслышал фамилию Бурбонов и понял, что он интересуется, не монархисты ли мы. Марко горячо заверил его, что это не так. Дальше я потерял нить разговора и лишь по интонациям и выражению лица догадался, что трактирщик смягчился и повеселел. Скоро из кухни выскочил молодой итальянец с круглым деревянным подносом, на котором лежала большая плоская лепешка с овощами, залитыми расплавленным сыром – потом я узнал, что это блюдо называется pizza. Поставив поднос на стол, официант ловко разрезал лепешку на части и удалился, чтобы вскоре вернуться с кувшином вина и четырьмя бокалами. Карпинелли разлил вино и сел с нами за стол. Только тут я заметил, что на его левой руке не хватает мизинца, а ладонь и запястье пересекает длинный уродливый шрам, как от сабельного удара. – Что ж, господа, – вдруг по-английски заявил трактирщик. – Коли за вами хвост, я помогу его обрубить. Сейчас подкрепитесь как следует, а потом я отправлю Матео поймать вам экипаж. Доедете до Эйдриана, там можно сесть на поезда до Джексона, до Монро, до Детройта, до Энн-Арбор… – Спасибо, синьор Карпинелли, – с искренней благодарностью ответил я. Тот перевел на меня взгляд и скупо улыбнулся. – Коммунарам я всегда рад помочь. – Коммунар – это громко сказано, – смутился я. – Я лишь помогал раненым… Но это долг любого врача. – Так-то оно так, господин Сен-Лоран, да только не все исполнили этот долг как должно, когда Тьер брал Париж. Я молча кивнул и снова, как наяву, увидел жаркий июньский вечер, небо, серое от дыма пожарищ, разоренную столицу. Снова ощутил запах пороховой гари и цепенящую тоску, когда в замершем воздухе через равные промежутки времени звучали ружейные залпы – то на кладбище Пер-Лашез расстреливали последних защитников Парижской Коммуны. – Возможно, вскоре здесь появится человек, который будет расспрашивать о нас, – произнес между тем капитан Немо. – Об этом можете не беспокоиться, господин дю Пейре, – перевел на него взгляд трактирщик. – Мы с чужаками не откровенничаем. И Матео будет держать рот на замке. А ежели станут предлагать денег, скажу, что вы искали дорогу на Манчестер, он в той же стороне. – Благодарю вас, синьор Карпинелли, – проникновенно ответил Немо, но тот только хмыкнул и тут же поднялся на ноги на оклик из кухни. Мы остались втроем. Я отведал лепешки и пригубил вина, неплохого, но явно местного, с грубоватым яблочным привкусом. Марко уплетал пиццу за обе щеки, веселыми глазами посматривая вокруг. Капитан, напротив, ел нехотя; я снова чувствовал в нем настороженную собранность и готовность к любым неожиданностям. Время шло, в таверну иногда заходили люди, и на каждого я бросал взгляд – не встречу ли кого из поезда. Однако все они оказывались местными – приветствовали трактирщика и его работников как хороших знакомых, перекидывались парой слов с другими посетителями, иногда бросали на нас короткие любопытные взгляды. Примерно через час к нам подошел незнакомый молодой итальянец и поманил за собой. Мы прошли через кухню на задний двор и снова оказались лицом к лицу с синьором Карпинелли. – Ну, прощайте, – сказал он. – Следуйте за Матео, экипаж ждет. За два с половиной доллара кучер доставит вас в Эйдриан. – От всей души спасибо, синьор Карпинелли, – горячо ответил Марко. – Такой вкусной пиццы, как у вас, я с отчего дома не ел. Сколько с нас? Тот усмехнулся в усы: – Хитрец ты, Джузеппе. Пятьдесят центов. Марко расплатился, мы раскланялись с трактирщиком и двинулись вслед за Матео. Минуту или две тот вел нас грязными закоулками, потом нырнул в узкий проход, зажатый между глухой стеной и высоким забором. Миновав его, мы оказались на улице – не той, откуда приехали, а короткой, совсем незнакомой. Неподалеку стоял экипаж, очень похожий на тот, что доставил нас к итальянскому кварталу, только и лошади, и кучер были другими. Не теряя ни секунды, мы с капитаном Немо забрались в повозку. Марко по-итальянски попрощался с Матео, отдал кучеру задаток и присоединился к нам. Тотчас щелкнул кнут, колеса заскрипели, и повозка тронулась, увозя нас из Толидо. Кто бы ни следил за нами в поезде, мы избавились от преследования. *** До Эйдриана мы добирались около трех часов, и большую часть времени я провел в дремотном оцепенении. Когда карета выехала из города, уже почти стемнело. Облака поредели, и в затуманенном небе проступило пятно луны, постепенно разгорающееся все ярче. В маленьком мутном окне тянулась и тянулась однообразная, ровная как стол заснеженная равнина, оживляемая кое-где фермерскими домами или купами деревьев. Мы молчали, каждый погруженный в свои мысли. Только раз, примерно на середине пути, Марко приоткрыл дверцу и внимательно посмотрел назад – не едет ли за нами кто-нибудь. Но дорога была пуста. Наконец впереди замелькали огоньки окон, и лошади пошли быстрее. Эйдриан оказался крошечным городком с четырьмя-пятью короткими улицами, застроенными одноэтажными домами. Однако через него проходила железная дорога, а на станции останавливались поезда, следующие, в том числе, и до Джексона. Ни на какой пульмановский вагон рассчитывать, разумеется, не приходилось, как и на обычное купе первого класса. Хорошо, если нас подберет хоть какой-нибудь вечерний поезд и не придется проводить бессонную ночь на станции, больше напоминающей дощатый сарай. Расплатившись с кучером, мы поднялись на платформу, тускло освещенную газовыми фонарями. Кроме нас, в ожидании поезда маялись полтора десятка рабочих – мешковато одетых усталых людей с печатью каменного безразличия на лицах. Ни один из них не обратил на нас ни малейшего внимания. Немо открыл брошюру с расписанием. Нам повезло – последний поезд до Джексона должен был пройти через сорок минут. Я порадовался, что не пренебрег пиццей – в поездах этого класса не кормили, и вагоны не отапливали. Однако нам оставалось проехать только две остановки, а в Джексоне уже можно было рассчитывать на гостиницу – пусть не слишком фешенебельную, но приличную. В ожидании поезда мы выбрали себе новые имена. В Джексоне капитан Немо должен был стать нью-йоркским инженером Александром Геллертом, я – натуралистом из Канады Жан-Полем Броссаром, а Марко – Марио. Мы решили, что в Джексоне проведем ночь, а утром сядем на поезд, следующий в Чикаго. Подошел поезд, и мы оказались в тесном гремящем вагоне, пропахшем дешевым табаком. Здесь не было ни бархата, ни ковров, ни зеркал – только жесткие деревянные лавки с узким проходом между ними. Никто не интересовался нашими именами, никто не предлагал нам изысканное меню. Словно рыбы в тину, мы опустились в низы американского общества, чтобы миновать сети, проскользнув у самого дна.