Принц Даккар мертв

Мы откланялись сразу после обеда, избежав приглашения продолжить беседу в курительной. Капитан Немо немедленно ушел к себе, а мы с Франсуа д`Обиньи заперлись у него в комнатах. Мой друг выглядел немало озабоченным, даже встревоженным. – Пьер, вам лучше уехать. Еще один разговор, подобный сегодняшнему, и Спилет догадается, с кем он делит стол и кров. С господином дю Пейре мы обо всем договорились. Когда сойдет снег и высохнут дороги, то есть в конце апреля – в начале мая, мы с Мари переберемся в Нью-Йорк. Миссис Креббс обещала снабдить нас рекомендательными письмами. Кроме того, с нами поедет Герберт Браун в качестве компаньона Сайреса Смита – они собираются открыть филиал в Нью-Йорке, и он поможет нам войти в круг нью-йоркских знакомых этой семьи. Думаю, тебе не лишне будет узнать, что молодой Браун просил у меня руки Мари де ла Фюи. – И ты… – …Не сказал ему ни да, ни нет. – Но ее отец никогда не даст согласия на этот брак! – Разумеется, – усмехнулся д`Обиньи. – Однако зачем лишать мальчика надежды? Пока он надеется, он на нашей стороне. А так, кто знает, что придет ему в голову, если он услышит категоричное «нет». Признаюсь, меня несколько покоробила циничная расчетливость Франсуа. – Ты собираешься воспользоваться его помощью и поддержкой, а потом… – Пьер, ты излишне прямолинеен, – поморщился д`Обиньи. – Я ничего не обещал ему, я вообще не сказал ни слова, которого не смог бы повторить, положа руку на Библию. Он очень волновался, что я отдам Мари за маркиза дю Пейре – я развеял его опасения, сказав, что в ближайшие два-три года вообще не собираюсь выдавать ее замуж, ибо Мари еще слишком молода. Я сказал также, что, раз он настроен серьезно, буду иметь его в виду. Наконец, он взял с меня слово, что я не отдам Мари замуж против ее воли – и я с легким сердцем дал ему это слово. Думаю, он получил от меня все, что хотел. Я покачал головой: – Прости за необдуманные слова, Франсуа. Доверяю твоей прозорливости и такту. Сегодня же вечером поговорю с капитаном… и, думаю, завтра утром мы вернемся в Давенпорт. Я и сам чувствую себя здесь как на иголках. – Спилет – неплохой человек, Пьер. Но он репортер, и этим все сказано. Лучше тебе и правда держаться от него подальше. Мы замолчали. Я подошел к окну, отодвинул штору и несколько минут смотрел на тусклый малиновый шар заходящего солнца, разрезанный надвое далекими облаками. Пологие холмы, очерчивающие линию горизонта, тонули в голубоватой дымке. Окна мастерской у плотины, усмиряющей бег реки Благодарения, снова отливали оранжевым – видимо, там кипела работа. Я вдруг почувствовал, что мне жаль покидать Гранитный дворец. – Я буду писать. – Надеюсь на это. – Только, наверное, не слишком часто. – Ты же знаешь, я всегда рад тебе, Пьер. Как и любой весточке от тебя. – Ты сможешь отпустить со мной Конселя? Так, чтобы это не вызвало лишних подозрений? – Конечно. Отправлю его в Давенпорт помочь вам со сборами к новой экспедиции, а там он вполне может взять расчет. Я обернулся и посмотрел на д`Обиньи с глубоким чувством, которому едва ли мог подобрать название. Друг старшего поколения нашей семьи, он отнесся ко мне с отеческой теплотой, которой я не видел от своего родного отца. Он никогда не оставлял меня советом и помощью, рискуя ради меня всем – не требовал благодарности. В эти минуты он казался мне надежной несокрушимой скалой, на которую я всегда могу опереться. – Франсуа, я так благодарен тебе… – А, пустое, – отмахнулся он. – Я давно хотел посетить Америку, и вот представился случай. – Береги себя. – И ты, – д`Обиньи внимательно посмотрел на меня. – Пьер, ты выглядишь не слишком-то счастливым. Не жалеешь?.. Я невольно вспомнил, как после ссоры с капитаном Немо стоял на площадке пульмановского вагона и задавал себе тот же вопрос. – Я жив, и, думаю, это важнее счастья. – Он знает?.. Я кивнул. Странное дело – еще полгода назад я был готов умереть со стыда от одной мысли, что кто-то может догадаться о моих чувствах к капитану или о моей извращенной природе, но сейчас я был совершенно покоен, будто сам Создатель позволил мне быть самим собой. Д`Обиньи нахмурился, как если бы услышал нечто неприятное, но в его глазах мне почудилась жалость. – Тебе не стоит беспокоиться обо мне, Франсуа. Он сказал, что это ни на йоту не умалило его ко мне уважения и симпатии. Должно быть, на его родине к такому относятся иначе. Думаю, его это скорее забавляет… а еще вернее, ему все равно. – Едва ли ему все равно, но – оставим эту тему. Мы провели вместе еще четверть часа, разговаривая о важном и неважном, а потом распрощались так, будто расстаемся надолго, если не навсегда.