Wintersend

Последним, что Лето помнил перед ритуалом, был голос хозяина. Он говорил, что гордится, и что никогда не сомневался, что именно Лето победит в соревнованиях, и что Лето отлично справился и как никто другой заслуживает награды. А ещё он говорил, что больно не будет. Конечно же, этому Лето не верил – но судя по тому, сколь явно в голосе хозяина звучала усмешка, он и сам прекрасно об этом знал. Это не имело значения; важно было лишь то, что он оказался лучшим, что он победил, что всё было не зря – и теперь его мать и сестра были свободны. Что бы ни случилось дальше, это того стоило. Вспышка боли была резкой, но короткой – он успел лишь почувствовать, как острое зачарованное лезвие коснулось кожи, а затем всё закружилось, и он потерял ориентацию в пространстве. Когда он снова открыл глаза, он был один. Лето рывком сел, поморщившись от боли в затекших мышцах, и судорожно огляделся по сторонам. Меньше всего то место, где он очнулся, было похоже на стерильную лабораторию Данариуса: вместо высокого сводчатого потолка, на который был устремлён его взгляд до того, как он потерял сознание, над ним были ветхие, местами обвалившиеся балки, а вместо алтаря, к которому он был прочно пристегнут кожаными ремнями, под ним был гниющий деревянный пол. Но хуже всего – рядом с ним не было хозяина. Он шумно выдохнул и попятился в угол, изо всех сил стараясь успокоить разом сбившееся дыхание и не поддаться накатившей на него панике. Неужели что-то пошло не так? Что могло пойти не так? Ведь он доказал, что был самым достойным, чтобы стать личным телохранителем Данариуса, что умел терпеть боль и добиваться своего; как после этого он мог не выдержать ритуала? Что могло заставить его хозяина передумать, когда он уже стольким пожертвовал ради того, чтобы его провести? Или это с самого начала было злой насмешкой? Лето не представлял, что должно было случиться, чтобы после столь длительной и тщательной подготовки хозяин отправил его в темницу, даже не потрудившись объяснить, чем именно он заслужил наказание. Какой смысл наказывать раба, если он не будет знать, в чём его вина? Вот только что-то не вязалось. Паника застилала глаза, и ему было тяжело не то что думать, но даже дышать. На то, чтобы поднести дрожащую руку к лицу, ему потребовалось несколько мучительно долгих минут. В том месте, где его запястья коснулось лезвие, осталась небольшая ранка, от которой до середины предплечья протянулась дорожка засохшей крови. Он шумно вдохнул, поперхнувшись воздухом, и невольно схватился за шею, пытаясь нащупать то, чего там не было. Прежде чем приступить к ритуалу, Данариус снял с него ошейник. Если бы он решил наказать Лето, он бы вернул его на место. Лето снова задышал чаще, чувствуя, что ему не хватает воздуха. Что бы ни случилось, это было ошибкой. Он не знал и не мог знать, что именно пошло не так и почему, но не сомневался, что хозяин будет в ярости – ритуал слишком много для него значил, и то, что он прервался в самом начале, было слабым утешением. Но возможно, возможно всё ещё можно было исправить… Шаги за дверью были практически бесшумными, и будь на месте Лето кто-нибудь другой, наверняка бы их пропустил. Но он привык прислушиваться к мельчайшим шорохам: чрезмерная внимательность ещё никому не мешала. Кто бы ни был снаружи, он не хотел, чтобы его заметили. А значит, это не мог быть охранник, и уж подавно – сам Данариус: их подобные вещи никогда не беспокоили. Впрочем, эта комната и не была похожа на темницу, в которой ему довелось бывать всего пару раз – достаточно, чтобы сейчас, наконец-то взяв себя в руки, увидеть отличия. Даже холодный и запущенный подвал в имении хозяина выглядел лучше, чем это место. Человек за дверью замер. Лето сильнее вжался в угол и на всякий случай плотно зажал себе рот, чтобы рваное дыхание его не выдало. Как и тот, кто стоял снаружи, он надеялся, что его не заметят, хотя и не знал, что это ему даст. Он был один, в незнакомом месте, без оружия, без одежды и даже без какого-либо доказательства принадлежности своему хозяину – последнего, что могло бы его защитить. Без этого в лучшем случае его слова ничего не будут стоить, а в худшем – его могли и принять за сбежавшего раба. Единственное, на что оставалось надеяться – то, что ему удастся улизнуть, когда человек за дверью уйдёт, и что он сумеет отыскать путь обратно к поместью. Если он вернётся сам, то убедить хозяина принять его будет проще. Тишина начинала угнетать. Чем дольше тянулось ожидание, тем быстрее и громче билось его сердце, и за шумом крови в ушах Лето уже едва мог разобрать какие-либо ещё звуки. Дверь распахнулась так резко, что едва не слетела с петель, ударившись о стену, но этого Лето ожидал, хоть и отчаянно надеялся избежать. А вот увидеть на пороге разъяренного эльфа, крепко сжимающего в руках меч размером чуть меньше его самого, он не мог ожидать никак, и дело было даже не в мече или искусном доспехе. Дело было в ярко светящихся татуировках, покрывавших всё тело эльфа, и пронзительно зелёных глазах, ярость в которых сменилась сначала узнаванием, а затем потрясенным изумлением. – Вишанте каффас, – прошипел эльф, раздувая ноздри и не спеша опускать меч – только перехватил его поудобнее и стремительно приблизился к Лето, который не мог оторвать от него испуганного, непонимающего взгляда. – У тебя есть десять секунд, чтобы объясниться, демон. Острое лезвие уперлось ему в шею, и Лето сглотнул. Сказать ему было нечего. Он мог только смотреть – на абсолютно белые волосы, на идеальные линии татуировок, спускающихся вниз по его шее, и на лицо, выглядевшее в их голубом свете мертвенно бледным. Второй раз за сутки он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, и мир вокруг снова погрузился в темноту.

~*~*~

Когда темнота рассеялась, он очнулся от собственного крика, звенящего в ушах. Тонкие пальцы успокаивающе погладили его по лицу, и сквозь пелену пота и слёз, застилающих глаза, он увидел лицо хозяина, участливо склонившегося над ним. – Я же говорил, что будет совсем не больно, – широко улыбнулся он. – Я знал, что ты справишься… мой маленький волк. Мой Фенрис. Фенрис моргнул, пытаясь понять, где он находится и что с ним только что произошло – и почему его тело словно охвачено огнём. Последним, что он помнил, был сверкающий меч, упирающийся ему в горло.