Калека

       – СУМАСШЕДШИЙ! – заливается слезами ребенок с детской площадки, в ужасе убегая подальше да побыстрее, так, что Ян невольно восхищается скоростью.        – Да разве ж я делаю что-то плохое… – разочарованно бормочет он, пожимая плечами и спокойно продолжая свои дела.        Котята – особенно еще слепые и неуклюжие – очень громко пищат, когда мамы-кошки нет рядом, как понял Ян. Обычно мамы-кошки сбегают от такого шума, или делают котятам больно, если они сильно громко вопят, как знал Ян. Так не все ли равно, кто угомонит котят, пока кошки-мамы нет рядом?        – Вот меня, например, бьет брат, – доверительно сообщает котенку мальчишка, разглядывая крошечное кошачье ушко – когда я занимаюсь дома. Ему не нравится, когда я подхожу к пианино. И маму это злит. Так и тебе не стоит кричать, иначе совсем без родителей останешься, – жалостливо говорит темненький мальчишка, втолковывая отчаянно мяукающему животному, терпеливо и спокойно, будто непослушному ребенку.        Котенок – тоже черный с головы и по кончик хвоста, тщетно растопыривающий лапки, кричит еще громче, пытаясь улизнуть с рук, раскрывает широкую пасть и пищит снова, и снова, и снова, невзирая на все увещевания. Ему невдомек, о чем его просит человек, ему просто страшно, и Сюэ Яна это раздражает, до зубовного скрежета.        – Замолчи, тебе говорят. Ты, отр...отродье, – на секунду сбивается Ян, вспоминая сложное слово в точности – память у него была по-детски цепкая, – мало того, что спишь под нашей крышей, так и играешь...играешь на моих нервах! – копируя материнские интонации шипит мальчишка в морду зверьку, грозно потрясая котенка. Котенок, слыша шипение, инстинктивно начинает цепляться крохотными коготками за кожу, оставляя едва различимые полоски красного на бледной ребяческой ладошке.        Что он сделал этому человеку? Чем не угодил? Где мать?        Видя, что все его старания напрасны, Ян хмурится, переставая старательно копировать искаженное гневом лицо матери.        – Очень жаль, – внезапно искренне говорит Сюэ Ян уже раздражающе орущему котенку серьезно и прямо, – но ты не лучше своих братьев, если не умеешь мурлыкать и молчать. А в нашем мире, знаешь ли, выживает сильнейший. Я тебя просто жалею, понимаешь? – все так же объясняет мальчик, и приглядывается к пушистой шерстке прицениваясь, с видом знатока.        До сегодняшнего дня он не знал в точности, как это происходит, но видел воочию, что живые существа быстро умирают – люди были не исключением. Вот, к примеру, Лунь Сэй, кричащий что-то брату про слабака – умер быстро, когда брат ударил его по голове табуретом. Потом, когда брата забирали дяди в форме, он все еще что-то кричал про то, что они еще увидят, «кто сильнее», и смеялся, пока его не усадили в машину. Или лежащие чуть поодаль черно-серые комочки – тоже недолговечные, слабые и беззащитные. Они бы не выжили.        Вот и Ян сосредоточенно насупился, наступив сумасшедше пищащему котенку на хвост, взял мокрый от крови камень с земли, и взглянул на черный комок с каким-то смешанным чувством участия и жалости.        – Мне действительно очень тебя жаль, – говорит мальчик с тенью улыбки, по одному медленно разжимая пальцы, прежде чем тяжелый скользкий камень не падает пушечным ядром из рук.        Котенок больше не пищит, и Ян еще какое-то время слушает вожделенную тишину, с серьезной тщательностью вытирая мокрые от крови пальцы о листья с деревьев, смотря на одинокую растекающуюся лужицу, и гораздо, гораздо большую лужу чуть поодаль, рядом с теплой трубой. Здесь не проходят люди, поэтому Яну здесь нравится, и он часто околачивается здесь, в тишине шелеста деревьев – лишь бы не возвращаться домой. Он садится на землю чуть поодаль, в кустах, и расчерчивая на прямоугольники дорожную пыль – ждет.        Ждет, пока за ним приедут дяди в синей форме – тогда, как он помнил, он должен будет пинаться и лягаться, пока его ведут к машине, и обязательно! Смеяться от души. Ян неловко растягивает губы в улыбке, обнажая очаровательно-светлые клычки-иголки, и смеется, пробно, но смех этот у него выходит натянутым – играть во взрослого оказывается не так весело. Гораздо веселее улыбается Яну, когда перед ним оказывается слегка кривоватый ряд прямоугольников: он что-то вспоминает, и, старательно копируя движение проводит по прямоугольникам вдоль, будто зачеркивая всех их. Он так и не касается отпечатавшегося в дорожной пыли контура – лишь делает вид, выуживая из подсознания все больше и больше деталей. Вот он – приосанивается, гордо и ровно, и чинно садится ближе, вызывая в голове светлый и чистый образ; вот он прикрывает глаза и вдохновленно начинает отстукивать что-то по земле, медленно и неуверенно, вспоминая. Третья кнопочка, первая, маленькая, черная и покороче между третьей и четвертой. Точно также, как видел когда-то. Он ждет до самой поздней ночи, раз за разом копируя движения рук того мальчишки, которого однажды видел в репортаже по телевизору, но никто за ним не приходит. Отсвечивающие черным в темноте лужи ни капли не пугают Яна, как и не пугает то, что придется возвращаться домой, – скорее, злит.        По правде говоря, единственным, что удерживало Яна дома было пианино – старое, лакированное, черное и блестящее – оно манило ребенка к себе еще до того, как он увидал того мальчишку. И пока на кухне вязко орала музыка под хриплый гул пьяных голосов, Ян нередко подбирался к старому инструменту вплотную, с трудом поднимая тяжелую крышку, и подолгу смотрел на клавиши, затаив дыхание, запоминая выбоины и трещинки на каждой из них. Иногда, не в силах сопротивляться зову любопытства, ребенок с замиранием сердца зажимал пару клавиш – и тут же спешно закрывал крышку, опрометью бросаясь в кровать, бережно укладывая в мрачном мире отзвук каждой клавиши по возрастанию, но этого было безумно мало.        Лишь через года два Сюэ Ян, привычно слоняясь по улицам услышал тот звук, который не давал ему покоя ни днем, ни ночью: звук вальяжной игры маленького мальчика на светло-лакированном пианино.        И тогда в его мире проблеснул свет, – но Сюэ Ян был не уверен, что этот крошечный огонек не потонет в темном море его жизни сразу же.        На проверку, пианино оказалось таким же черным, как и то, что стояло у него дома, и играл совсем не мальчик – статный мужчина, который Яну сразу не понравился – слишком уж отличался от того мира, в котором он жил. Выбивался из общей картины, был непонятен. Раздражал.        «Хочешь записаться в школу?» – тепло спросил его тогда не молодой уже человек, отрываясь от вереницы клавиш и смотря в упор, изучающе и пронизывающе, но вместе с тем – мягко.        «Хочу», – ответил Ян, пряча грязные руки – на этот раз, под ногтями спеклась птичья кровь, и обворожительно улыбнулся.        Он знал, что в этом мире за все нужно платить – будь то мечта, булочка с маком или обожаемые им конфеты, но никогда не делал этого сам – ему платить было нечем. Ученье, как оказалось, – свет, за который тоже нужно платить по счетам, но сколько бы ни трусил и свои, и родительские карманы пройдоха Ян – из ничего ничего не появляется.        «Я хочу играть», - упрямо думал подросший мальчишка в обносках, со злости пиная во дворе острый камешек – по роковому стечению обстоятельств тот угодил другому мальчишке в бок. Наверное, края камня были достаточно острые – на светленькой, выглаженной и теперь уже порванной рубашечке тут же проступили пара капель так хорошо знакомой Яну крови, незабываемый запах которой снова ударил мальчишке в голову. – «И я буду».