Калека

       Он быстро находит своего Ангела, да и тот еще не знает, не скрывается – дает концерты в филармониях, частый гость на званых ужинах людей высшего сословия, и в общем – находится на страницах поисковика слишком просто. Ян не пропускает ни единого его концерта, и, будто змея, проползает в любые дворцы – то слугой, то выкупая приглашение, то под чужой личиной…        Это похоже на помешательство, но Ян знает о каждом шаге его Ангела – и песенка, которую он мурлычет себе под нос становится еще громче и радостнее. Его не прельщает ни красота города, в котором он оказался, ни полная свобода, жизнь с чистого листа – все это он жестом барина смел бы на пол за еще одного «человечка» на его ладони в исполнении его дражайшего друга.        «Пусть он порадуется жизни», – милостливо решает Ян, жадно проглатывая новые заголовки о его вечном сопернике: тот снова выступает блистательно, давая концерт в Лувре – но бульварные желтые газетенки не смогут описать той искренней и нежной ненависти, которую испытывает Ян, глядя на безупречное исполнение “Видения” Ференца Листа его Ангелом.        Он ждет, притаившись; ждет, чтобы не спугнуть, не выдать себя, ждет счастливых улыбок Крылатого на фотографиях репортеров – кажется, тот снова перечислил все свои сбережения в приют для сирот, и Яну это кажется очень смешным; ждет, и катает на языке как конфету это томительное и сладкое ожидание, упиваясь тем, что должно произойти в полной мере. И в один прекрасный день Ян сонно смотрит на искрящееся, чистое небо и понимает, что больше не в силах терпеть.        «Раз-два-три-четыре-пять, и тебе не убежать», – разливается под потолком его маленького и уютного домишки счастливый, будто колокольчик, смех пианиста-калеки.        Раз уж волею судеб их занесло во Францию, Ян решает провернуть все с французским масштабом – эпатажно и ярко, а потому снимает в аренду на вечер зал с изумительным, белоснежным роялем, за который и самому безумно хочется сесть, но сдерживается – это место предназначено для другого.        Ян не сомневается, что его Ангел придет, ведь он собственноручно убедился в том, чтобы ярче всего на его письме были буквы, гласящие – «БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ КОНЦЕРТ ДЛЯ СИРОТ», и даже почти не соврал – ведь он действительно стал сиротой, убив свою мать. И Ангел, конечно же, попадается в его сети, ведь он – Ангел, Сяо Синчэнь, белоснежный мальчик с каштановыми глазами – он не может не прийти, и сейчас озирается растерянно на зал, ища взглядом хоть одну живую душу.        – Никого нет, – эхом раздается под потолком голос Яна, – садитесь и играйте. Деньги за все места уже оплачены мною, так что ваш труд не напрасен. – бросает он, и буквально прожигает взглядом темный фрак, так отвратительно-идеально сидящий на мужчине, но такой же неправильный.        Раздражает.        – Коль дело обстоит так, я с радостью сыграю для вас, кем бы Вы ни были, ведь вы очень добрый человек. – прорезает теплый голос тишину зала, и Сяо Син Чэн начинает играть, не задавая вопросов. «Он вообще немногословен», – думает Ян, пока его безупречный человек берет первые аккорды, – пробно, будто выбирая из своей удивительной коллекции очередную диковинку.        И он начинает играть то, что играл когда-то Ян в тот памятный день концерта. Он сдается на середине мелодии, сколь чистой и мягкой она бы не была в исполнении мужчины: мягкой кошачьей поступью подкрадывается к теплому плечу человека, накрывая клавиши длинными, паучьими пальцами, и Ангел чуть замедляется, подстраиваясь под чужие руки. Они играют в четыре руки: Ян умиротворенно дышит смертельной опасностью в чужой, мягкий затылок, а Сяо Синчэнь будто не видит несовершенства его партнера, пока льется музыка, устремляющаяся куда-то под потолок.        Аккорды они берут легко и слаженно, будто играли вместе не одну вечность, но, сколько бы нот они не сыграли, любая композиция подходила к концу с неотвратимостью Дамоклова меча.        – Ты даже не спросишь, кто я? – шепчет Ян упоительно нежно, опьяненный чувством существования смысла в его жизни – такого с ним никогда не было.        – Мне достаточно того, что слышат мои уши. – отзывается его собеседник под тихий отзвук клавиш с легким смехом.        Он – искрящийся, живой и теплый свет, к которому хочется тянуться.        – Мне вас искренне жаль, – неожиданно говорит Ян, понимая, что не готов отдавать этот сгусток тепла еще кому-либо.        Нет, понимает Ян, этот свет будет служить путеводной звездой только для него одного, и взгляд его падает на клавиатуру – четыре руки, восемнадцать с половиной пальцев; две судьбы и две души. Он скользит кончиками пальцев по тыльной стороне чужих рук, переступает пальцами на крышку рояля.        – Прости, Крылатый, – скромно улыбается Ян в самое ушко своему Ангелу, и обрушивает белоснежную крышку, как когда-то давно – его мать, на изящные пальцы пианиста, и безумно смеется. Когда охрана прибегает на нечеловеческий крик, в комнате уже никого нет.

***

       Холодная тряпка раз за разом терпеливо, мягко смывает запекшуюся корку крови с затылка и с пальцев, которые, как ему кажется, взрываются фейерверком при малейшем воспоминании о них, и Синчэнь не хочет вспоминать ни о чем, до того у него болит голова.        Нестерпимо хочется пить, и чувствуя влажные капли на своем лице, он машинально открывает потрескавшиеся губы, жадно пытаясь поймать ртом капельку. Плеск и полотенце куда-то пропадают: Синчэнь остается наедине с этой холодной каплей, скользящей по переносице, по носогубной складке, и для него нет ничего желаннее в мире, чем эта кроха воды – он жадно слизывает ее с губ, и только сейчас понимает, как этого безумно мало.        – Ты уже очнулся, Крылатый? – внезапно разносится по тишине яркий и ехидный голос, и Синчэнь с трудом поворачивает голову на звук – он ничего не видит. Повязка?        – Прости, Ангел, я немного перестарался – продолжает голос, и ласковые движения полотенца возобновляются, – ты, кажется, потерял зрение, но оно тебе…        – Что… с моими пальцами? – перебивает Синчэнь, и удивляется тому, насколько хриплый сейчас его голос. Что с ним?        – О, они безнадежно сломаны! – весело и охотно отзывается голос, и мокрое полотенце касается их, будто напоминая о их существовании.        – Я…не смогу играть? – только и остается сил вымолвить Синчэню.        Сколь бы сильными иногда не были отпрыски человеческого рода, иногда жизнь дожимает из них последнюю каплю, и тогда люди трескаются. Трескаются, как это случилось с Сюэ Яном, трескаются, как сейчас трещал по швам Синчэнь.        Он не сможет играть.        Все, на что он потратил всю свою сознательную жизнь теперь бесполезно. Человек смеется, пока Синчэню кажется, что на него обрушился весь мир, и утихает лишь чуть погодя – видимо, вытирая из уголков глаз слезы.        – Я буду для тебя играть. Ты привыкнешь, – мерцают в темноте подвала янтарные глаза.        И Сяо действительно привыкает.        Привыкает к холоду цепей на кистях и ступнях, к холоду подвала, в котором его держат. Привыкает к тому, что кормят его всегда ровно срок в срок, всегда свежей и хорошей едой – а потом, в награду, дают конфетку. Он привыкает к тому, что Чэнмэй, – так представился голос, каждое утро старательно читает ему газеты, в том числе и заголовки, касающиеся его исчезновения – и у Сяо едва хватает сил прошелестеть «хватит», пока Чэнмэй послушно переворачивает страницу и ласково гладит его по щеке.        Привыкает.        Не привыкает он только к мысли, что его не найдут – это был один из тех заголовков, которые Ян продолжил читать, невзирая на протест Сяо в карих глазах – невидящих, безжизненных. Поиски знаменитого пианиста прекращаются: обезображенный труп, который родственники опознали как Сяо Синчэня, хоронили вчера, в закрытом гробу. Кажется, Чэнмэй внимательно смотрел на него в этот момент, но Сяо молчал. Держался.        Пальцы зажили уже давно – Чэнмэй все шутил, что ему безумно повезло, что их не пришлось ампутировать, но ему было все равно – что с пальцами, что без, он вряд ли сможет когда-то так же ярко и красочно играть, как когда-то, и с этой мыслью в нем угасала жизнь.        И тогда Чэнмэй начал читать ему сказки, гладя по ладоням. Сказки у него всегда заканчивались плохо, а вернее – ужасающе, но Сяо Синчэню приходилось невольно слушать их, чувствуя поглаживание тыльной стороной ладони – иногда, правда, Чэнмэй забавлялся, и вгонял в кожу пару булавок, и Сяо никогда не мог угадать, что взбредет обладателю этого голоса и имени в голову.        Ведь, по сути, он не видел Чэнмэя, и представлять ему было нечего; но, судя по проворности, с какой тот передвигался по подвалу – тот был еще юношей, в крайнем случае – мужчиной, одного возраста с Сяо.        Единственный раз, когда он спрашивает голос о том, кто он, вызывает долгое молчание, а потом безумный хохот, и он терпеливо ждет, пока Чэнмэй, сквозь смех и слезы не начнет потихоньку рассказывать – в этот раз он периодически водит скальпелем по плечам Сяо, надавливая глубже на каждом ключевом моменте; он рассказывает волнительно и сбивчиво, переживая и злясь, изливая душу перед беспомощным слепцом за все те накопившиеся годы, которые он молчал – о жажде убийства, о ненависти, о концерте, о его пальцах…        Под конец рассказа рука Сяо, будто у тигра, в поперечных кровавых полосах, – но он молчит. Молчит и Чэнмэй, судя по звуку, беспорядочно вертя в руках скальпель. Сяо не говорит, но ему жаль этого маленького мальчика, живущего в теле взрослого.        И он хочет ему помочь.        Ведь единственный, кому он теперь мог помочь в невыносимо узком кругу мира Сяо Синчэня был лишь этот человек, и он находит в себе силы жить дальше только после этого разговора.        Ясно как божий день, что Чэнмэй – больной, насквозь больной, но, возможно, и у него не все в порядке с психикой, потому что он неожиданно ловит себя на том, что ждет этого зловещего отзвука шагов.        – Мон шер, хотите я расскажу Вам про красоты Парижа? – однажды шепчет почти ласково на ухо его мучитель, легко картавя, будто истинный уроженец Прованса – видимо, сегодня он играл роль перед хозяйкой дома, и до сих пор не сбросил своей маски, как змея – кожу.        – Хочу. – произносит Сяо обезвоженными губами, и кровь вмиг разливается по иссушенным трещинам, будто долгожданный, нечаянный дождь в мучительно-жаркой пустыне. – Хочу, – как в бреду шепчет он находя в себе силы ответить.        – Тогда пойдем, – заговорщическим шепотом говорит Чэнмэй, и Сяо не верит своим ушам, когда лязгают замки на цепях, когда он чувствует ноги.        Он настолько истощен, что ему не удается встать, даже держась за стену – тогда чужие руки подхватывают его, и Синчэнь чувствует, как затхлый воздух подвала сменяется свежим и прохладным дуновением ветра из открытых окон, а на его лицо падает теплый солнечный свет, лаская кожу.        Чэнмэй усаживает его в кресло и укрывает его ноги пледом, строго-настрого запрещая вставать, и Синчэнь кивает – он бы и не смог. Тогда шаги отдаляются: слышится скрип половиц и шелест ткани, какой-то аккуратный щелчок, который кажется Сяо смутно знакомым, и по комнате медовой рекой разливается музыка.        Сяо слушает, молча и спокойно, и сердце его сжимается от боли каждый раз, когда ему хочется кричать взахлеб, предугадывая движения пальцев: «сейчас должна быть ля бемоль, а потом, а потом…!»        И неожиданно Сяо видит мальчишку перед собой – чернявого, с янтарными глазами, играющего так, как сейчас играет взрослый мужчина за роялем – и на глаза у него наворачиваются слезы – он улыбается.        К моменту, когда пианист-калека выводит последнюю трель, Сяо Синчэнь знает, ради чего он потерял все, что было в его жизни.        – Сыграй мне еще, – шепчет он одними губами, и видит, как мальчик ухмыляется, обнажая клычки-иголочки, и старательно подбирает ноты.