Силясь стать Богом

       Арсений не вспоминал о Серёже больше месяца: он окунулся с головой в стремительно набиравшие обороты отношения с Антоном. То, что началось так спонтанно и неожиданно, переросло в нечто большее, чем Арсений планировал изначально. После четырёх неудачных отношений он решил, что перестанет пытаться искать любовь, гоняться за ней в безудержной агонии, сгорать от одиночества и безответных чувств. Хотя бы потому, что на глубокие чувства, как выяснилось позже, он не способен (по словам психиатра). Как тогда называть то, что взорвалось внутри него вместе с появлением Антона? Это они ещё не обсуждали. Арсений не очень любил делиться с посторонними людьми чем-то сокровенным и своим. Антон же ещё как был его.        Что у него есть друг, Арсений вспомнил только в двадцатых числах сентября, когда понадобилось позвонить хоть кому-нибудь и ошеломить великолепной новостью о том, что он, Арсений Сергеевич Попов, с блеском закрыл проект, над которым корпел несколько месяцев. Настолько с блеском, что Стас разрешил добавить этот проект (с сохранением всех авторских прав) в портфолио, которое Арсений так бережно собирал для одной очень важной цели. Всё его детище, выстраданное в муках с желанием довести всё до идеала, искрило и грело душу собственной гениальностью: только он мог додуматься до такого свежего новаторского решения, только у него получилось точь-в-точь воплотить на практике то же, что планировалось в теории.        Звонить особо оказалось некому.        Конечно, первым делом Арсений набрал номер Антона. Они проговорили весь обеденный перерыв, договорились отметить это событие вечером и, конечно, Антон поздравил его. Тепло, искренне и от души, не забыв шёпотом добавить, что к своим поздравлениям этим же вечером он добавит кое-что ещё.        С кем можно ещё обсудить эту восхитительную, невероятную по своему положительному заряду новость? С Сергулей. С Сергулей, которого он не видел с той самой ночи, с которым не переписывался и не созванивался. Которым воспользовался в нужный момент и сбежал трусливым (но весьма породистым) псом, поджав хвост. С Сергулей, который знать не знает ни о каком Антоне, а тем более о том, как в последнее время счастлив его лучший друг.        Арсений решил, что Сергей достоин знать правду, а потому, почти не колеблясь, нашёл в контактах его номер и нажал на вызов.

∞ † ∞

       Некоторые вещи не меняются. Вопрос о том, чем хороша, а чем плоха такая статика, Арсений предпочитал оставлять философам. Его, к примеру, постоянство Сергея очень радовало: друг не только согласился пообедать вместе в любимой кафешке, но и словом не упомянул произошедшее между ними недоразумение. Всем бы таких друзей, как Серёжа. Хотя нет, такой экземпляр должен быть единичным и только у Арсения, что вы, закатайте губы.        То, что некоторые вещи (а вместе с ними и люди) к сожалению, не меняются, понял и Сергей. Сидя за столиком у окна, он копался в телефоне и гадал, кто придёт раньше: официант с заказанным обедом или Арсений, как обычно опаздывающий на полчаса. Казалось бы, не первый год он знает этого человека, но опаздывать на встречи к Арсению так никогда и не научится.        Заказ доставили почти одновременно с Арсением. Вот незадача: Сергей ставил на официанта.        Арсений ел очередной псевдогреческий салат и запивал его вишнёвой колой. Желудок его, наверное, в ахуе от здорово-нездоровой пищи. Хотя, возможно, он, как и Серёжа, тоже привык, что некоторые вещи не меняются. Сам Сергей не выпендривался: ел отбивную с картошкой фри и не обманывал свой организм: в его обеде не наблюдалось полезных овощей. Разве что картошка когда-то имела потенциал, но — увы и ах — фритюрница любила убивать не только вкус продуктов, но и все витамины.        Они сидели в кафе уже около получаса (а Сергей так и целый час), и всё это время Арсений без устали рассказывал об Антоне. Какой Шаст великолепный, какой он чудесный и красивый, какой высокий, нежный, ласковый и вообще самый-самый.        Серёжа друга слушал, но смотреть старался в свою тарелку. Уши уже потихоньку начинали увядать от всех этих лестных эпитетов в сторону непонятного то ли мужика, то ли парня («Серёж, ему двадцать пять, ну какой мужик, ты чего?»). Сложно даже вспомнить, когда Арсений в последний раз так восхищался кем-то. Вещи приводили Арсения в восторг частенько: красивые картины, интересные книги, классные шмотки. Обстоятельства тоже вызывали восторг, но уже не такой яркий и более редкий. А вот люди, по мнению Арсения, — «говно на блюде», они радовали его душу и глаз крайне редко. Практически никогда.        Раз так, то Антон должен, во-первых, оказаться симбиозом всего того, что любит Арсений, а в-остальных походить на античного бога и (самое главное) — вечно восхищаться Его Величеством.        Является ли этот загадочно-прекрасный Антон Шастун настоящим идеалом, или же дураком, не понявшим, с кем связался, — Серёже глубоко плевать. Он сидел напротив Арсения, ковыряя в тарелке остатки картошки фри, и думал о том, что вот теперь у него точно нет никаких шансов. Не было их и раньше, но, согласитесь, осознавать это вот так окончательно всегда болезненно и неприятно.        Глаза Арсения блестели. Губы улыбались. Руки не тряслись во всепоглощающем желании, воротник не давил на шею. Хорошие признаки того, что Арс не застрял на стадии «вот бы трахнуть уже что-нибудь, сойдёт любой, я так пуст внутри, дайте мне заполнить эту бесконечную бездну»; наоборот, в тот момент он гордо сверкал на своём воображаемом пьедестале, возглавляя пантеоны всех известных миру богов. В тот момент он чувствовал себя королём вселенной, способным на любое свершение. Весь мир у его ног взорвался, а после застыл в немом восторге и слепом обожании, признании, восхищении.        Серёжа подозревал, что, не будь Арсений на высоте своего мироощущения, в жизни бы не набрался смелости позвонить ему первым после всего произошедшего. Скорее всего, он сидел бы один, закрывшись в жёсткий панцирь самоедства, изнывал от вины и недовольства на ущербный во всех смыслах мир.        Возвёл ли его на этот трон успешный проект (о котором речи почти не шло), или Антон (о котором только и говорил Арсений), Серёжу не волновало. Самому ему редко когда удавалось сотворить что-то подобное, и, отчаявшись, он надеялся, что дело всё-таки не только в нём.        — Это всё, конечно, хорошо, — вздохнул Серёжа, жестом прося официанта принести счёт. — Но ты мне вот что скажи: ты к психиатру ходишь, Арс?        Арсений скривил губы в недовольной улыбке:        — Хожу. И таблетки пью, хотя меня с них кроет по-чёрному. Хочу стать нормальным. Ну, знаешь, я не могу Антона потерять. Он мне нужен очень.        — А Антон этот твой знает, что ты на всю голову траля-ля? — буркнул Серёжа. К столику подошёл официант в сером льняном передничке и белой рубашке. Он быстро осмотрел Арсения, стараясь скрыть в глазах удивление: «на всю голову траля-ля» этот мужчина никак не выглядел.        Арсений на официанта не обратил никакого внимания. Он потянулся к карману и достал бумажник.        — Не знает. Не могу я так рисковать. А если он узнает и сбежит?        — Ну, значит, не такой он и хороший, как ты его описываешь, — пробурчал Серёжа. Он подтянул к себе портмоне и тоже принялся искать бумажник, не в силах играть хорошего друга. Такого, который радуется чужим удачам на любовном фронте. На своём фронте безнадёжной любви он главный полководец и единственный воин.        «Я люблю свою френдзону, сдохну в ней я полусонный, не найдёт меня товарищ: в жопу долбит он кого-то. Рифмы нет, идите на хер».        — Нет, Антоша самый лучший, — Арсений вырвал Серёжу из его поэтических чертогов. — Но я так подумал, что лучше сначала всё у нас поуляжется, а потом уже я скажу ему, конечно.        — Мгм, — Сергей вытащил из кошелька несколько купюр и добавил их к купюрам Арсения. — Сначала привяжешь парня к себе, а потом покажешь ему себя настоящего. Правильно, именно так и поступают, когда хотят завести долгосрочные отношения: начинают с обмана.        — Сергуль, ну ты чего? — с лица Арсения медленно сползла и без того редкая улыбка.        — Ничего, Арс, — вздохнул Серёжа. Любовь ли разбудила совесть, или наоборот, но вдруг ему стало стыдно от себя самого и своего мерзкого эгоизма. — Я надеюсь, у Антона твоего хватит терпения.        Арсений кивнул и снова улыбнулся. Ради этой улыбки Серёжа жил от стадии к стадии уже несколько лет. Эту улыбку он обожал больше всего в Арсении, ради неё же бросил всё в Омске, когда Арсу вдруг захотелось в Питер, поближе к совершенству и красоте.        Арсений попрощался и выбежал из кафе так же стремительно и легко, как вошёл. Серёжа остался сидеть, провожая его спину и дальше, из окна наблюдая, как друг ловит такси до своего офиса. В этот момент ему больше всего на свете хотелось спросить: «А как же я, Арс? Где же были все твои половинки, когда тебя вечно метало между Сциллой и Харибдой? Всех их вынесло к чертям на очередном крутом вираже твоих эмоциональных качелей, а я один остался, как будто прикованный к ним (а, значит, и к тебе) цепями. Один я таскаюсь с тобой все эти годы, подтираю тебе задницу и слёзы, ничего не прошу, не жду отдачи. Ни о какой взаимности даже не думаю, у нас и дружба-то получается односторонняя: я с тобой дружу, ты со мной, вроде как, тоже, но вспоминаешь обо мне только когда что-то нужно. О дне рождении наверняка забудешь, если не пригласить. Ни о чём личном никогда не спросишь. Если твой Антон и вполовину так хорош, как ты его описываешь, то ему понадобится очень много терпения. Неподъёмные тонны терпения и столько же чистейшей любви».        Сергей резко встал из-за стола, обругав себя последним смазливым пидором. Он накинул на плечи куртку и направился к выходу. Никто не обещал ему, что будет легко. К тому же, никто в самом деле не приковывал его к Арсению — он сам продолжал оставаться рядом, и понимал, что глупо жаловаться на судьбу, когда не пытаешься в ней что-то изменить.

∞ † ∞

       Антон обожает свою жизнь. Нет, серьёзно. Он уже три года пахал в небольшой фирме менеджером по продажам, втюхивал людям бытовую технику, жил почти по расписанию: с понедельника по пятницу к девяти на работу, в шесть домой. В субботу и воскресенье подработка в качестве фотографа. Свадьбы, дни рождения, фотосессии и прочее-прочее… Ему всего двадцать пять, а жизнь уже превратилась в бытовую трясину, затянувшую в себя, высосавшую все силы и соки. И чего он припёрся в этот Питер? Надеялся, что чем больше город, тем больше возможностей, а на деле оказалось наоборот: чем больше город, тем больше конкуренции в нём. Работа менеджера не такая уж и доходная, а ведь ещё и покушать что-то надо, и что-нибудь из одежды купить, и за квартиру съёмную деньги отдать, и штатив вон давно расшатался, надо бы новый приобрести, на avito полазить, может, есть что путёвое.        В самом деле, сидел бы в своём Воронеже, как говорится, где родился там и сгодился. И семья бы рядом была, и друзья старые, и на хату столько денег не уходило бы.        Всё-таки удивительное это дело — мироздание. Антон только начинал задумываться о том, что пора бы бросать этот Петербург — всё, хватит, дождями пропитался, от ветра костями нагромыхался, убирайте — и возвращаться домой. Не проигравшим, а получившим бесценный жизненный опыт.        Задумывался уже давно, несколько месяцев как, и вдруг вот так спонтанная встреча в гей-клубе мгновенно выбила все эти мысли из головы. И вечная головная боль по поводу финансовых трудностей сразу как-то померкла, и все остальные проблемы, старые, как мир, отошли вдруг на второй план. Потому что в его жизни появился Арсений. Удивительный, странноватый, красивый и вообще сто раз прекрасный Арсений, который одним своим присутствием выливал на серую жизнь Антона море красок. Хаотично и не соблюдая никаких правил сочетания, зато от сердца и души. Так разукрашивают дети, вдыхая в сухие листы бумаги жизнь и энергию.        Теперь расписание жизни поменялось: с понедельника по пятницу Антон, правда, всё ещё работал менеджером, но втюхивал утюги и стиральные машины под кредит уже более охотно и весело, а совесть за проценты банка его не теребила: это же не его проблемы, в конце концов.        После работы Антон спешил к Арсению. Или Арсений спешил к нему. Часто по вечерам они заказывали еду на вынос и ужинали под какой-нибудь фильм. Или занимались сексом. Или просто засыпали в обнимку на диване, уставшие после тяжёлого рабочего дня. Они практически жили вместе, и, понимая это, у Антона периодически начинала кружиться голова: слишком быстро всё происходило. Слишком сильно он влюбился в Арсения. Настолько сильно, что самая яркая первая любовь к однокласснику теперь казалась ему грязью под ногами, а ведь ничто раньше не могло затмить тех воспоминаний о вороватых поцелуях в школьном туалете и о разделенной на двоих сигарете.        В Арсении Антон чувствовал какое-то скрытое ядро, то настоящее и сокровенное, что всё никак не удавалось постичь и понять, потому что стоило только Антону подумать, что вот оно, ухватил, нащупал, как Арсений выкидывал очередное коленце, оставляя Антона в растерянности и смятении. Конечно, все с детства слышат глупую, отдающую запахом патриархата фразу про то, что в женщине должна быть загадка, но Арсений определённо мужчина (задница Антона убеждалась в этом из раза в раз), и это совсем не мешало ему держать в своём тихом омуте не только чертей, но и стаю чудаковатых странностей, гнёздышко загадок и горстку нелогичностей.        Об Арсении Антон знал многое, но вместе с тем казалось, будто не знал ничего. Тридцать три года мальчику мужчине, «рядовой» дизайнер небольшой и достаточно успешной Питерской компании, совсем недавно блестяще довёл до конца свой проект и теперь активно собирал портфолио, чтобы метнуться в студию к его идеалу в области дизайна: Артемию Лебедеву (когда Арс всё это рассказывал, Антону в срочном порядке пришлось гуглить, кто такой этот Артемий Лебедев, и почему Арсений так сильно мечтает попасть в его студию).        Порой Арсений выдавал какие-то короткие и резкие фразы в его адрес, но Антон пожимал плечами и улыбался: к критике он привычен с детства, закалён и толстокож. Мало ли что может сказать человек, главное, что он потом делает. А делал Арсений много чего: и обнимался уютно-уютно, и целовал нежнее всех, и на ласки никогда не скупился, а, главное: ему не западло было не только в рот взять, но и сглотнуть. Антон так вообще всегда считал это едва ли не высшим проявлением любви, наравне с поцелуями за ухом и приготовленным совместно ужином. Ну странный немного, зато незаурядный!        Ах да, ещё кое-что о ртах и глотании: Арсений очень любил секс. Какой-то прямо-таки нездоровой лихорадочной любовью. Сначала это казалось прикольным, в ход шли шутки про ненасытных тигров и нимфоманок. Потом стало немного напрягать, но в конечном итоге Арсений замер достаточно близко к черте нормы для обычного среднестатистического человека. Правда, одновременно с этим он в целом как-то немного поутих и стал гораздо спокойнее, но Антон эти два факта между собой связать не успел, потому что случился проект, случился праздник и случился очень весёлый, довольный собой и блистающий Арсений, и всё как-то снова отошло на второй план.

∞ † ∞

       Ночник на прикроватной тумбочке едва распылял вокруг себя неоновое бело-голубое облако света. Этого хватало только на то, чтобы видеть очертания друг друга, но постель в этом свечении казалась островком уюта посреди ночной темноты. Шторы плотно задвинуты, по металлическим откосам прыгали звонкие капли дождя.        Антон и Арсений, вышедшие из душа примерно десять минут назад, как раз собирались ложиться спать, но всё никак не могли наговориться: за рабочую неделю накопилось много всего, зато встретиться им удалось только в тот пятничный вечер.        — А-а-арс, — протянул Антон, потираясь лбом о грудь Арсения.        — М-м-м? — протянул в ответ Арсений и поцеловал Антона в макушку.        — Ну скажи честно: ты нимфоман?        Арсений снова засмеялся: тихо и мелодично. Антон сел на постели в позу лотоса, улыбнулся совсем по-кошачьи своими розовыми губами, но глаза серьёзные и неожиданно сосредоточенные для человека, собравшегося ложиться спать.        — Нимфомания, Шаст, по женской части. По мужской — сатириазис, раз уж на то пошло, — ответил Арсений. Уже не в первый раз Антон пытался вызнать правду, но первый, когда решился задать вопрос в лоб.        — И всё же.        — И всё же, — передразнил его Арсений, тоже садясь на кровати в позу лотоса и притягивая Антона к себе. Затем вздохнул и учительским тоном продолжил: — Понятие нимфомании, мой хороший, несколько устарело и сейчас повышенное половое влечение рассматривают как симптом других психических расстройств. А теперь пора целовать Арсюшку и ложиться баиньки.        Арсений поцеловал Антона в кончик носа, прямо в так полюбившуюся ему крохотную родинку, после чего нежно уложил его на подушки и получил положенный поцелуй. Пока он был не готов рассказать Антону всю правду. Он ещё слишком боялся исхода и стыдился себя. Вина за обман любимого человека грызла изнутри, но это привычное чувство, с которым он научился жить. Учится каждый день.        Именно из-за повышенного полового влечения (на вечность обречённого оставаться в головах людей «нимфоманией», за что их сложно винить, потому что и сам Арсений никогда не задумывался об этом, пока не ощутил на себе) Серёжа и потащил его за шкирку к психиатру больше полугода назад. Именно оно стало виной его фантастического проёба в виде секса с лучшим другом, которого он знал с пелёнок. Оно же столкнуло Арсения с Антоном. И тем не менее… ещё не время для правды.        — Ну что за мужчина-загадка, Арс? Познакомь меня хотя бы со своими друзьями. У тебя есть друзья?        Это что-то новое. Арсений снова вспомнил Сергулю и ответил:        — Есть один. Хочешь вызнать всю правду у него?        — Как это один? Да ну зачем мне вызнавать что-то у посторонних? Я подожду, когда ты сам…        — Вот так. Спи давай, интересующийся.        Арсений потянулся к тумбочке и выключил ночник в виде чего-то непонятного (то ли молнии, то ли зигзага), Антон подкатился к нему, обнял крепко со спины, поцеловал тёплое голое плечо и заснул под размеренный шёпот дождя за окном.