Глава 10
13 ноября 2019 г., 16:34
Душевные метания сводили Якова с ума. Он не понимал, почему Николай так поступил, а в то же время винил себя в произошедшем. Он не должен был так срываться на несчастном юноше, но ничего не мог с собой поделать. Словно кто-то нажал на спусковой крючок, не дав толком объясниться. Знать о чувствах Гоголя, но любить таинственного незнакомца, чтобы после узнать в них одного человека… Нет, это слишком.
До глубокой ночи Гуро бродил по окрестностям поместья, пытаясь проветрить голову и не думать ни о чём. Получалось у него, к слову, плохо, но со временем гнев сошёл на нет, оставив после себя лишь неприятное чувство лжи и потерянности. Им нужно поговорить. И чем скорее, тем лучше.
Когда мужчина направился в сторону особняка, лишь в нескольких его окнах горел свет. Ясно, что брат всеми правдами и неправдами дождётся его возвращения, но также была освещена и другая комната, принадлежащая Гоголю. Скрепя сердце, Яков увереннее пошёл в сторону открытой террасы.
Все слуги, ожидаемо, попрятались по углам комнат и старательно не попадались на глаза своего хозяина, без проблем уловив его настроение. Он ведь и обратно в Преисподнюю мог сослать без суда и следствия. Тихо во всём доме. Девушки спали давно, только шум деревьев за окном проникал сквозь щели в помещения. Через мгновение едва различимые шаги послышались на лестнице.
Эраст выглядел раздражённым, но держащимся, чтобы не высказать грубо все свои мысли в лицо старшего брата, ведущего себя, как малое дитя. Но зачем слова, когда льдистые омуты кричали гораздо красноречивее этого? Выдохнув прерывисто, Яков осторожно подошёл ближе к Фандорину, замершему на последней ступени лестницы, и глянул на него снизу вверх, прерывая их тяжелое молчание:
— Николай в своей комнате?
— И явно не ищет т-твоего присутствия, — резко прервал его молодой мужчина, расправившись так, словно надеялся не пустить старшего мимо себя в покои пострадавшего Тёмного. — Яков, как ты мог? Неужели его непослушание послужило п-причиной того, что ты причинил ему вред? Т-твой поступок…
— Прекрати, — с вновь вскипающим раздражением произнёс Гуро и сделал шаг вперёд, оттесняя брата в сторону. — Скажи ему прийти ко мне. Нам нужно поговорить, разрешить все недомолвки, которые есть между нами. Эраст… Ему ничего не угрожает. Но не заставляй меня приказывать.
Холодно поглядев на Эраста, Яков быстро поднялся в свою спальню и закрыл дверь, устало сжав пальцами переносицу и упав в глубокое кресло у каменного камина. Не было сил даже развести огонь или зажечь свечи, так что комнату освещал один лишь свет луны, попадающий в неё через неплотно задёрнутые портьеры. Встревоженные после разговора с братом мысли вновь укладывались ровными рядами, подталкивая то к праведному гневу, то к снисхождению, не зная, на чём остановиться. От всех рассуждений Гуро уже порядком устал и желал лишь, наконец, определиться. На любовь к невинному, чувственному и отзывчивому ангелу накладывалось знание о пылких чувствах юноши, порой так неловко скрываемых за очаровательно опущенными ресницами и угловатыми движениями, направленными на то, чтобы то ли прервать невинный контакт, то ли продлить его ещё на пару мгновений.
Прикрыв глаза ладонью и съехав в кресле чуть ниже, чем положено в обществе, Яков стал прислушиваться к происходящему в его доме, довольно скоро заметив неуверенные шаги Николая, слишком медленные и боязливые. Несколько мгновений, и в дверь тихонько постучали несколько раз, решившись войти только после сухого на то разрешения.
Краем глаза Гуро наблюдал, как юноша неловко переминался с ноги на ногу, босой, в одной лёгкой ночной рубашке, наверняка успев замёрзнуть, пока собирался с духом и шёл по коридору к двери демона. Где-то в груди мужчины легонько защемило, встрепенулась, казалось бы, бесчувственная душа, когда всем своим видом Николаша — а сейчас иначе, чем так ласково и нежно, его назвать было нельзя — показывал своё сожаление и вину в том, в чём он толком-то и не был виноват. Но в тот же миг восстала и злость, мучившая его всё это время. А вдруг… вдруг на том первом треклятом балу, когда Яков чувственно прижимался грудью к худой спине, юноша искал встречи вовсе не с ним? Вдруг жаждал он его объятий не больше, чем чужих, решив на несколько мгновений просто утолить голод своей молодой плоти?
Нет! Он отказывался верить в эти назойливые мысли, из ниоткуда возникшие в его голове. Если бы всё было на самом деле так… Можно было бы не обременять себя мыслями о высоких чувствах, лишь утоление желания тела по первой прихоти. Если бы… Нет. Вновь Гуро отмахнулся от собственных домыслов и предположений, наконец найдя ту причину, по которой он не мог позволить себе опуститься ещё ниже, чем позволил себе этим утром. Он любил. Так глубоко за рёбрами пряталось это чувство, что и не углядеть его было с первого раза. И сейчас, если ему позволят…
— Николай, — разлепив пересохшие губы, произнёс Яков, с трудом заставляя себя говорить правильно, так, как это было необходимо, ведь назови он сейчас Гоголя по имени-отчеству — значило бы на корню обрубить все возможные отношения между ними, это стоило понимать предельно ясно. — Подойди ко мне.
Он взглянул на вздрогнувшего Тёмного, отчаянно нуждающегося в ласке, и проследил за каждым его тяжёлым шагом, словно ноги у того свинцом налились и с трудом отрывались от пола. Закусив губу, спустя несколько минут внутренней борьбы Николай всё же встал рядом с креслом и, будь его воля, наверняка бы вцепился пальцами в его шёлковую обивку, чтобы устоять на месте. Но нет, такой роскоши он себе не позволил: вместо этого как подкошенный упал на колени подле кресла — благо, ковёр смягчил удар, — задрожав всем телом, закрыв лицо ладонями, так ни разу и не взглянув на Якова, чем порядком гневил его.
— Скажи мне, почему? Ради чего ты пошёл на это, последовав за мной на бал? — чуть легче, но всё так же напряжённо, словно дребезжащая струна, прозвучал голос в комнате, громче, чем следовало бы.
Несколько мгновений тишины, которую можно было уже ножом резать, наконец нарушились прерывистым вздохом, заглушённым плотно прижатыми к болезненно-бледному лицу ладонями. И слова, слетевшие с чужих губ, словно ледяной водой окатили демона, заставив яркое, слепящее глаза чувство гнева стихнуть под ощущением сожаления, испытываемого к этому маленькому человеку, искренне раскаивающемуся в своём поступке.
— Я… я… Простите, простите меня, мой поступок и утаённую правду от Вас. Я не знаю, что на меня нашло, но любопытство и интерес, дразнящие меня так долго, наконец вынудили меня последовать за Вами по незнакомому мне адресу. То, что я там увидел… — Николай наконец отнял руки от своего лица, подняв взгляд напуганных глаз на наблюдавшего за ним мужчину. — Я искал там только Вас. Я люблю… Я люблю лишь Вас. Мое восхищение Вами крепло почти что с каждым часом, что мы проводили вместе в той далекой поездке. И Вы представить себе не можете, насколько осчастливили меня, предложив кров над головой. Быть с Вами ещё чаще, ближе… Разве мог простой глупый мальчишка мечтать о подобном?.. Я страдал, я сходил с ума, видя, что безразличен Вам даже как душевный друг. Это так больно, любить, но не иметь возможности получить ответ…
Николай прервался, чтобы вдохнуть поглубже, ожидая хоть какой-то реакции на свои слова, но её не последовало. Он прикусил отчаянно губу, опустив взгляд на поблескивающий в свете луны тёмный камень на перстне, и вскричал пуще прежнего, уже не зная, что ждёт его в следующее мгновение:
— Прошу Вас, не молчите! Отругайте, накажите, но только не оставляйте свои эмоции при себе. Мне тошно от одной мысли, что Вы можете начать игнорировать меня… Что я на самом деле безразличен. Это невыносимо, когда Вы смотрите так, словно и не знаете меня вовсе, словно я после всего стал пустым местом… — голос Гоголя вновь сошёл на сиплый шёпот, словно вместе со словами он выплеснул и силы говорить. — На балу я впервые ощутил Ваше телесное внимание. Все те объятия, поцелуи и прикосновения возносили меня до небес. Порой мне казалось, что всё это мои видения, горькие сны, но нет, на самом деле — правда, настолько сладкая и желанная, что я не знал, что мне с ней делать, чтобы случайно не выдать… Эти воспоминания дороги мне, как последнее утешение для моей любящей души.
Николай бы продолжил говорить дальше, умолять и просить о хоть каком-то снисхождении, если бы Яков не поднял ладонь, останавливая мелко дрожащего писателя, потерявшегося и путавшегося в собственных словах. Его явно лихорадило, в глазах виднелся болезненный блеск, и это он, господин дознаватель, заставил Гоголя прийти к нему, сгорающего от страха и незнания, что его здесь ждало. Как Гуро вообще смел молчать на каждое искреннее слово, произнесённое с трудом, но такой твёрдой уверенностью?
Укладывая речь юноши в своей голове, Яков явственно ощутил, как его гнев ушёл, позволяя другим чувствам занять его место, вытеснить бесследно. Николай — всего лишь влюблённый мальчишка, поддавшийся любопытству и обжёгшийся так неосторожно этим днём.
— Я знаю о твоих чувствах. И прощаю тебя за всё сотворённое, — Гуро наконец разомкнул губы и тяжело выдохнул, стараясь не ошибиться в собственных словах. — То, как ты поступил, до сих пор вызывает во мне негодование, но думать о тебе плохо... Никогда. И умышленно не замечать тебя я не смогу, Николаш...
С искусанных губ вдруг сорвался задушенный всхлип, а тонкие пальцы Гоголя осторожно обхватили ладонь мужчины, лежащую на подлокотнике кресла, чтобы робко поднести её к едва порозовевшей щеке, прижимая бережно, словно боясь получить оплеуху за своевольность. В этот миг в груди у Якова затрепетали, задрожали ледяные оковы сердца, он боялся лишний раз вздохнуть, чтобы не потревожить едва осмелевшего юношу. Даже сейчас, подвергшийся насилию и злости, несколько ночей ложась под мужчину, он сохранил свою невинность, чуткость взгляда и чистоту своего тела, окончательно разбивая дурные мысли Гуро в пух и прах.
Поддавшись неведомому порыву, демон чутко скользнул пальцами по губам ластящегося Тёмного и коснулся его потеплевшей щеки, ловя взгляд вскинутых на него ясных голубых глаз, улыбаясь нежно одними губами.
— Всё наладится, — прошептал Яков, но словно не Николаю пообещал он это, а самому себе, вновь обмякнув, отодвигая как можно дальше все мелочные сейчас мысли, когда чужие губы нежно накрыли его кисть, целуя выпирающие косточки.
***
Выйти проводить сестёр Коля так и не смог, чувствуя себя неважно после вчерашнего тяжёлого дня. По наказанию Якова он остался лежать в постели с грелкой в ногах, расчувствовавшись, когда в комнату вбежала Оленька и бросилась его обнимать, расцеловав в обе щеки, весело пообещав приехать как-нибудь ещё раз. На такое уверенное заявление Гоголь ухмыльнулся лукаво, почувствовав всеми фибрами своей второй сущности, как за порогом засмеялся Гуро, наверняка тряхнув витыми рогами и хлёстко ударив хвостом об пол. Он уже довольно давно заметил за собой особенность чувствовать присутствие иных существ с сильной аурой: испытываемые ощущения были необычны, но особого значения им Николай не придавал, прощаясь с сёстрами до следующей встречи. — Как Вы себя чувствуете? — бесшумно вошедший в комнату Яков, проводив девушек до экипажа и пообещав следить за здоровьем их брата, застал его за чтением новенькой книги, которую нашли слуги на верхней полке в библиотеке, и мягко опустился на край постели, надеясь сильно не потревожить хворающего юношу. — Мария Васильевна и Ольга Васильевна отправились домой. Их лошади хорошо отдохнули, так что домчат до места раньше положенного срока, а на дороге им не встретится ни один ухаб. По глазам лукавым Гоголь понял, что без небольшого чуда тут не обошлось, за что он тут же поблагодарил Якова, отложив книгу в сторону. — Благодарю, мне уже лучше. Та мазь, — Николай вдруг смущённо опустил взгляд и провёл ладонью по покрасневшей щеке, кашлянув негромко, — что дал мне Эраст Петрович, очень помогла. От упоминания о брате в груди Гуро что-то защемило, почувствовался ощутимый укол совести. Ведь он так и не извинился перед ним за вчерашнее, чувствуя в этом свою вину. От внимательного взгляда обучающегося Тёмного не ускользнуло изменение ауры мужчины, ему стоило лишь сложить всё в уме и вывести ответ. — Яков Петрович, я бы хотел кое-что сказать, — начал он осторожно и, дождавшись, когда на него посмотрят, продолжил: — Эраст Петрович очень тепло относится ко мне, я рад иметь такого друга, но… Простите меня за бестактность, я должен это сказать. Вы не должны ссориться с ним. Я не смею гадать, что за отношения между вами могут нарушиться из-за меня, но прошу, поговорите с ним. Я не хочу, чтобы Вы лишились такого замечательного брата из-за всего этого. На самом деле Николай хотел спросить о последнем вечере, что он провёл с двумя мужчинами в постели, но разговор об этом был бы крайне неуместен. Он лишь догадывался, что вторым демоном мог быть Эраст, но не знал наверняка. Единственное, в чём юноша был уверен, это в необходимости навсегда оставить в прошлом те балы, что они проводили вместе. Что бы Яков ни говорил, в его душе, в самом её дальнем уголке наверняка остался неприятный осадок после случившегося, который точно не стоило тревожить. — Мне приятно Ваше беспокойство, Николай, — мягко ответил Гуро и бережно положил ладонь поверх чужой, согревая чуть тёплые пальцы. — Я как раз думал найти Эраста и объясниться с ним. Не волнуйтесь из-за этого. Николай чуть дрогнул, смущённый невинным прикосновением к своей руке, и поглядел в эти дьявольские глаза, в которые, как в капкан, так неосторожно попался. А Яков вдруг захотел приласкать его нежные губы, подарить им кроткий поцелуй, но всё же успел вовремя остановиться. Сейчас им точно не стоило торопить события.***
Разговор с Эрастом нельзя было откладывать. Его обида, глушимая за маской спокойствия, копилась, как снежный ком, который мог снести на своём пути всё, что угодно. Яков нашёл Фандорина в библиотеке за изучением документов по их делу, о котором Гуро в последние несколько дней старался не думать. У него были заботы поважнее, что непозволительно для лучшего следователя Третьего отделения. Но не для демона высшей категории. — К-как себя чувствует Николай Васильевич? — бесцветно поинтересовался Эраст, напоказ безразлично перелистнув страницу книги, из которой выписывал некоторые моменты, интересующие его, и не поднял глаз, даже когда Яков остановился рядом с ним, явно требуя внимания к себе. — Эраст, театр одного актёра немного затянулся, — с весёлостью, но в то же время чуткой нежностью в голосе произнёс Гуро и силой потянул на себя стул, на котором сидел Фандорин, разворачивая его лицом к себе. — Я извиняться пришёл, ты хочешь упустить такой знаменательный момент? Знает Бог, именно этого взгляда он и ждал. Чуть недоверчивого, хмурого, но также всепрощающего. Яков медленно опустился на колени перед удивившимся Эрастом и, не сводя взгляда с бледного, розовеющего щеками лица, принялся стягивать с его ног домашние туфли, улыбаясь уголками губ — он словно намеренно не надевал носки, чтобы отморозить себе пальцы и вынудить брата сделать это. Гуро обхватил ладонями одну узкую стопу, бережно провёл до милых торчащих косточек и обхватил пальцами щиколотку, после вновь вернувшись к аккуратным пальцам, мимолетно пощекотав белую пятку. Всё это время Фандорин сидел неподвижно, но расслабленно откинувшись на спинку стула, свесив руки к полу. Он с любопытством наблюдал за старшим демоном, безмятежно поводя пушистой кисточкой по полу, ожидая извинений. — Я поговорил с Николаем, он сейчас отдыхает, — Яков склонился и прижался губами к бледной коже ноги, чуть прикрыв глаза. — Уверен, скоро пойдёт на поправку. Эраст... Каждое прикосновение мужских рук уверенное и сильное, Гуро точно знал, как следовало погладить или надавить, чтобы Эраст обмер весь и покладисто прогнулся, соглашаясь абсолютно на всё. Но сейчас его ласки не будоражили сознание, Яков нежно массировал белые, словно девичьи, стопы, без стеснения прижимался губами к тонкой коже, сквозь которую проступали синие змеи вен, переплетающиеся между собой и уходящие под край лёгких штанов. Гуро даже проследил небольшим нажатием языка один замысловатый узор перед тем, как податься вперёд, прижаться щекой к внутренней стороне бедра брата, взглянув на него. Красив, чертёнок, да не его судьба. — Прости меня, дурака такого. Я не имел права повышать на тебя голос и приказывать что-либо. И Николай… — Не передо мной тебе извиняться за с-содеянное, — перебил его Эраст. — Да и Николай Васильевич, я уверен, уже простил т-тебя, если ты должным образом попросил п-прощение. Яков коротко хмыкнул, соглашаясь под снисходительным взглядом льдистых глаз, и погладил узкую коленку Фандорина, поднимаясь на ноги. Наклонившись и уперевшись ладонью в спинку стула, он поцеловал брата в лоб и растрепал его волосы на затылке, улыбнувшись ободряюще. — Не засиживайся за книгами, ты и без того прекрасно знаешь эти обряды. В нашем деле нечто иное… Спускайся к обеду, нечего себя изматывать.***
И жизнь в поместье вновь потекла своим чередом. Единственное, что изменилось, были искренние, ничего не скрывающие влюблённые взгляды Николая в адрес Гуро, который в свою очередь не упускал возможности смутить юношу соблазняющей улыбкой или даже смелым прикосновением к талии или бедру — смотря какая часть тела безрассудно выглядывала из-под тёплого пледа. Так, в один из вечеров, Яков сидел в чужой спальне в кресле рядом с постелью и обсуждал с Николаем небольшую статью критика в журнале, когда тот вдруг повернулся к двери и, расцветая в улыбке, произнёс: — Заходите, Эраст Петрович, что Вам под дверью стоять? Но в коридоре никого не оказалось, и только через несколько долгих мгновений послышались аккуратные шаги на лестнице перед тем, как в комнату вошёл Фандорин. Но он так и не успел ничего сказать, поймав направленные на себя озадаченные взгляды. — Николай, душа моя, как именно ты присутствие Эраста ощутил? — Яков весь подобрался, а после даже на край кровати пересел, взволнованно всматриваясь в лицо Гоголя. Юноша замялся на краткое мгновение, нахмурив брови, и взглянул на молодого демона, что с такой же тревогой, как и у брата, смотрел на него. — Это довольно необычно… Иногда, если я задумаюсь о ком-то, то вскоре почувствую его присутствие. Но, как я уже заметил, обычно это работает на сильных существах, потому что слуг я совсем не ощущаю… Не то, чтобы я слишком часто думал о Вас, но порой бывало... — под конец фразы Гоголь совсем смутился и, замявшись, потупил взгляд, вздрогнув, когда его плеч нежно коснулись тёплые ладони, увлекая в крепкие, надёжные объятия. — Не смущайся, Николенька, это очень хорошо. Кажется, именно этого нам и не хватало, — Яков нежно пригладил взъерошенные волосы Николая и скользнул пальцами по его горячей щеке. — Такой дар, как интуиция, у Тёмных проявляется очень редко. Боюсь, из всех знакомых мне существ никто таковым не обладает. Гоголь невольно вспомнил первую ночь на балу, когда он решил взглянуть на гостей с Изнанки мира и встретил там несколько Тёмных. Это их мужчина имел ввиду? Тех величественных созданий, которые, как оказалось, не обладали способностью к простой… интуиции? — Ты думаешь, что её удасться развить в к-кратчайшие сроки? Тянуть с делом мы б-больше не можем, Яш, — Эраст недоверчиво нахмурился и сел на место Гуро в кресло, задумчиво приложив к подбородку корешок книги, которую принёс с собой. — Если только… — Это довольно опасное занятие, — тут же прервал его размышления Яков, напрягшись всем телом и теснее прижав к себе Николая, словно собираясь таким образом оградить его от всего мира. Жест слишком собственнический, сильный, но именно он показывал, насколько юноша был дорог ему. — Но иного выхода нет… — Я против. — О чём вы говорите? — тут уже не выдержал Николай и подал голос, до сих пор не понимая, о чём идёт речь. Братья переглянулись, и, когда Гуро нехотя выпустил из объятий зябко поёжившегося юношу, Фандорин решил рассказать всё, что знал сам. — Те, кто обладают интуицией, могут по с-собственному желанию чувствовать любое создание, имеющее отношение к н-нечеловеческому миру. На обычную нечисть сил не тратят, но в-вот если сосредоточиться на ком-то более вышестоящем… — Эраст неопределенно взмахнул рукой. — Интуиция довольно н-необычная вещь. Не нужно знать человека, чтобы п-почувствовать его присутствие в доме или даже целом городе. Но для этого н-нужно развивать этот дар… Или воспользоваться более б-быстрым способом. Замолчав, Фандорин вопросительно взглянул на Якова, не в силах продолжать без должного на то согласия. — Мы с Эрастом можем обьединить наши силы и укрепить твою способность, увеличить расстояние, на котором можно почувствовать убийцу, — мужчина вновь чутко сжал ладонь Николая и поднёс её к своим губам, с трепетом скрадывая каждое мгновение, проведённое рядом с Тёмным. — Но мы не знаем, насколько это безопасно. Есть риск выплеснуть много сил, что пойдёт только во вред… — Я с-согласен, у меня получится, — Гоголь, практически не думая, тут же зажёгся желанием помочь хоть чем-то в их запутанном деле, готовый хоть сейчас вскочить с кровати и взяться за поимку ужасного преступника, посягнувшего на жизни невинных людей и честь Императора. И пускай волнение и боязнь поселились в его душе, рядом с возлюбленным демоном ему всё было по плечу. — Яков Петрович, дайте мне шанс. Обещаю, я Вас не подведу. Гуро небезосновательно не хотел подвергать юношу такому риску, он был слишком молод, а силы свои обуздал меньше года назад и то не до самого конца, столькому ещё предстояло ему выучиться. Но это действительно была хорошая возможность продвинуться в деле и, быть может, поймать убийцу. — Мы не можем ждать, — с толикой надежды прошептал Гоголь, робко прикоснувшись ладонью к щеке демона, поглядевшего на него с безграничной нежностью, на какую он только был способен. — Вы объясните, а там уж я сам...***
Переступать на Изнанку мира Николай давно перестал бояться, привыкнув к тусклым краскам и приглушённым звукам. Даже нечисть, кроющаяся на каждом углу, больше не пугала его своим появлением — она сама, как только видела Тёмного, сбегала куда подальше, поджав трусливо хвост. Но на этот раз им нужно было зайти дальше, намного дальше в мир нечеловеческих существ. Без помощи тут было не справиться. Выдохнув с облегчением, Гоголь постарался сосредоточиться на тёплой ладони, лёгшей на его плечо, и осторожно пошёл дальше, глубже в сереющую мглу коридоров особняка. С каждым шагом вдоль стен цвет их тускнел и становился серее, ковры на полу как будто теряли свою мягкость, а все свечи в доме в какой-то миг разом погасли, оставив после себя неясное свечение, исходящее как будто от всех поверхностей. Даже очертания целого дома словно стёрлись, открывая взору огромное пространство, тонущее в уходящем в бесконечность мраке. На такой глубине дышалось гораздо тяжелее, Николай было запаниковал и захотел выйти обратно, но присутствие двух братьев демонов вернуло его в чувства — отступать тогда, когда они почти приблизились к своей цели, непозволительно. Прикрыв глаза, Тёмный постарался сосредоточиться на своих ощущениях и потянул силы из себя наружу, обнажая их, превращая в оголённый чувствительный нерв, ощутимо, но незримо трепещущий в воздухе вокруг него. На словах обьяснить это оказалось гораздо проще, нежели сделать на деле. Через ладони, прикасающиеся к обнажённой коже, обмякшее было тело вновь наполнилось силой, и Николай с пущим рвением отдался этим поискам, не замечая ничего вокруг. Голос Якова, доносящийся как сквозь пуховое одеяло, под которым Гоголь любил прятаться от утренних солнечных лучей, звучал напряжённо и немного обеспокоенно. Мужчина предлагал передохнуть, остановиться хотя бы на несколько часов, но Тёмный всё упрямился, рыскал по открытому пространству в надежде найти хоть что-нибудь. Перед ним серый Петербург наконец открыл каждую свою подворотню, каждую улочку, что было видно как на ладони, разве можно было бросить всё это прямо сейчас? Ради простого отдыха? Не удержавшись, Николай шагнул ещё дальше и вздрогнул, когда перестал ощущать на своих плечах и пояснице тяжесть чужих рук, которые словно держали его, связывали с внешним миром. Но именно сейчас, когда похолодевший ещё больше воздух стал отдавать плесенью и смрадом, юноша увидел в сумраке тонкую нить, какую уже встречал раньше. Цвет её был схож с цветом меди, она не дрожала и никак не шевелилась, словно ждала своего часа. Как заворожённый, Тёмный пошёл к ней, протянул руку и коснулся пальцами, заставив резко взметнуться в воздух и болезненно впиться путами в ладонь. Тонкая прочная нить до крови сжимала узкое запястье, грозясь подняться выше прямо к горлу, когда Гоголя вместе с новой вспышкой боли посетило видение. Он преследовал убийцу, бежал вдоль заплетающихся нитей за ним, озираясь по сторонам в попытке понять, где находился. Мелькали безликие стены, сквозь которые, казалось, можно было пройти, а совсем рядом что-то совершенно по-живому пульсировало и перетекало. Только после Николай понял, что это река, когда случайно запнулся о собственные ноги и чуть было не свалился с набережной. Остановившись, он с замиранием сердца взглянул на натянувшуюся нить, которая словно стала нагреваться и краснеть, скрываясь в едва знакомом ему доме. … дворец. Летний дворец… Почувствовав неладное, Николай отступил, шагнул ближе к выходу с Изнанки и почувствовал, как ноги вдруг перестали слушаться его, а в голове как будто зазвенело колечко, случайно упавшее на блюдечко. Последнее, что он смог запомнить, были обжигающе-горячие руки, надежно подхватившие его перед падением.***
Летний дворец… Петр I… Убийство… Гоголь бредил какое-то время, но затих, когда на его лоб легла влажная повязка. Он заслужил отдых, проделав такую работу, на какую был способен не каждый Тёмный. Прикосновения тёплых ладоней успокаивали юношу, он позволил себе отдыхать до тех пор, пока не вспомнил события, вновь загнавшие его в постель. Открыв глаза, Николай сперва даже не разобрал, сколько времени провёл в беспамятстве. Портьеры на окнах были плотно задёрнуты, отчего становилось неясно, день на улице или глубокая ночь. Юноша приподнялся на локтях и, отогнав остатки сна, снял со лба чуть остывший компресс, обратив внимание на человека, сидящего в кресле рядом с постелью. Эраст дремал, умиротворённый минутами спокойствия, когда ему не нужно было никуда нестись, но всё же сон его был чуток. Когда Гоголь завозился на кровати, он приоткрыл глаза и тихо выдохнул, принимая более собранное положение, чтобы не выглядеть слишком расслабленным в трудное время. — Сколько я проспал? — хрипло спросил писатель, пытаясь собраться с мыслями. — Меньше суток. Я удивлён, редко к-кто из новичков так быстро приходит в себя после нескольких часов п-пребывания в Ином мире. Вы сильны, — Фандорин улыбнулся мягко и подошёл к Николаю, чтобы забрать компресс, лёгким прикосновением тыльной стороной ладони проверяя его температуру. — Я не уверен, помню всё довольно смутно… Там был дворец Императора и… Убийца?.. — Ему удалось уйти, — Эраст ответил быстро, словно именно этого вопроса и ждал, готовя новую повязку. И всё же… тайно Гоголь надеялся, что на этом их дело закончится. Неужели неудача случилась из-за него? Ведь Гуро наверняка встревожился, когда юноша потерял сознание, а потому не смог вовремя отправиться в нужное место, чтобы предотвратить новое убийство невинной души… Эраст словно почувствовал настроение Николая и поспешил успокоить его: — Не корите себя, Николай Васильевич. Без Вас м-мы бы ни на йоту не сдвинулись с мёртвой т-точки, — а после, чуть помедлив, добавил: — Яша места себе н-не находил, когда я вернулся с места убийства. Как поймал Вас на т-той границе, где Вы исчезли, так весь побледнел и сюда сразу, оставив заботы о деле на меня. Н-но я Вас, Николай Васильевич, ни в коем случае не виню. Всё равно бы н-не успели схватить его за хвост. Николай опустил взгляд на свои руки и вздохнул тяжело, не в силах отделаться от неприятных мыслей. Но всё же зарумянился после слов Эраста: — Яша от Вас в-всю ночь не отходил, ухаживал, силы свои х-хотел передать, чтобы хоть самую малость помочь. Т-только утром уехал по необходимости, когда письмо о новой смерти пришло, скоро уж вернётся. А так, я уверен, до сих пор бы рядом сидел. Улыбнувшись, Эраст решил сходить попросить слуг заняться лёгким ужином, а заодно выполнить просьбу Гоголя — принести книги и записи по делу. Раз он снова оказался в постели, стоило хоть чем-то полезным заняться. Количество записей с первого дня не сильно увеличилось: несколько листов были исписаны подробностями всевозможных ритуалов, в которых могли понадобиться сердца, кое-где лежали обрывки с быстро записанными мыслями, но в остальном вся папка о деле была скудна и даже бессмысленна. Если в ближайшее время они не раскроют эти загадочные преступления… Страшно было подумать, что ждало их и весь Петербург в будущем. Отрешённо листая бумаги, Николай задумался над местами, где были найдены жертвы, и открыл архивную книгу, которую Яков взял из Третьего отделения. Они давно знали, что происходящее как-то связано с почившим Императором Петром Алексеевичем, но ни одной наиболее достоверной версии при себе не имели. Перелистывая страницы, Гоголь наткнулся на список всех известных детей государя и замер, почувствовав, как сердце в его груди забилось чаще от волнения, накрывшего с головой. Эти даты и имена, пускай некоторые из них и не совпадали, но… Схватившись за карандаш и бумагу, Николай дрожащей рукой принялся выводить цифры и слова, с каждой секундой поражаясь всё сильнее и сильнее.25 декабря, Елизавета 3 января, Павел 4 марта, Наталья 4 мая, Анна 27 мая, Наталья 26 июня, Алексей 27 июля, Маргарита
— последнее убийство как раз случилось вчерашней ночью. Вновь пробежав взглядом по списку и сравнив его с записями дела и архива, Николай вскочил с кровати и как был босой и в одной длинной рубашке, так и побежал искать Эраста, вздрогнув крупно, услышав тихие голоса на первом этаже — видно, Гуро только что вернулся в особняк, тихо общаясь с братом. Выбежав из коридора, юноша крепко сжал пальцы на перилах, едва ли не свесившись с антресоли, и замер, переводя дыхание. — Николай? — Яков взволнованно подался вперёд, шагнув на первую ступень лестницы, и коротко взглянул на Эраста, мысленно вопрошая о том, что произошло в доме за время его отсутствия. А Николай, наконец, отдышавшись, разжал кулак, в котором держал лист бумаги, и показал его мужчинам, улыбнувшись коротко, совсем неуверенно. — Все жертвы… были убиты и носят имена детей Петра Алексеевича, которые похоронены в Петропавловском соборе, — с небольшой запинкой выдохнул Гоголь, едва держась на подкашивающихся ногах. — А Екатерина… Господи, Яков Петрович… Гуро оказался рядом как нельзя вовремя, бережно поддержав впечатлительного юношу, терпеливо ожидая его окончательного слова. — Убийство… Её убийство произойдёт сегодня.
