В осколки - в одно целое

Кларк остро ощущает, что остаётся одна, когда присутствие Лексы пропадает с каждым новым днем, а её призрачные касания, которые служили сильным импульсом, исчезают. Вместо этого возникает болезненное принуждение. На неделе к ней приходит совершенно незнакомый доктор, у него грубые руки, чёрствый взгляд, но спокойный и заботливый голос. Он оставляет ладони на её предплечьях и говорит, что будет покалывать, возможно, она почувствует что-то неприятное. Поначалу всё так и есть. Она испытывает некоторое тепло от его аккуратных нажатий, мышцы разогреваются под кожей, и Кларк точно знает, что они, как холодная пластина, поддаются изменениям и прогибаются в его умелых профессиональных руках. Но как только он заканчивает с массажем, словно прекращает играть в поддавки. Нет никакой сдержанности. Нет пощады. Нет разговоров. Кларк болезненно стонет в агонии, когда мужчина помогает ей безвольно согнуть ноги в коленях, сжать пальцы в кулак, руки в локтях. Ей почти стыдно за то, как она слаба и немощна. Слезы несдержанно льются по щекам. — Потерпи, девочка, — ласково говорит он в процессе, механично продолжая свою работу изо дня в день. Её тело работает против неё, и из-за своего же напряжения Кларк не даёт ему возможности перестать быть деревянным, будто в нём совсем отсутствует эластичность. Не гнётся, ломается — хрустит. Когда одну ногу доктор прорабатывает сильнее на очередной процедуре, Кларк кричит, не зная, что так умеет. Словно всё происходит наоборот: её калечат, а конечности выгибают, вытягивают, как в наказание за греховную жизнь. Сущий ад, только вместо подземелья — больница, а вместо демонов — врачи, следующие своим обязанностям. Но она всё равно терпит. Из-за обещания Лексе. — Ты хорошо справилась для первого раза, — кивает мужчина спустя несколько безжалостных минут. Несмотря на суровый вид, он довольно мягок в общении. — Со временем станет проще. Его присутствие моментально заменяет доктор Стоун с профессионально-натянутой улыбкой и подбадривающими словами. Он рассказывает, что будет дальше, как обстоят дела и напоминает, что нужно ежедневно сражаться. За ним всегда следует долгожданный перерыв: чёрствые медсёстры ставят ей разную музыку, включают фильмы или новости в телевизоре или читают книги. Благодаря этому мысли не нагружают голову, и Кларк мирно проводит время в ожидании. Дни тянутся долго, мучительно, скучно. Ей приходится пройти через невролога, физиотерапевта, нейрологопеда, трудотерапевта и ещё через много знакомых её подсознанию слов, оседающих в ней, как родные. Конечно, ведь прошлая Кларк — хирург, и её ум помнит, откликается на разные вопросы, вызывает слепые вспышки памяти. Что-то знакомое есть и… одновременно нет. В душе пусто. Приходится строить себя заново. Искать предпочтительное направление в музыке, смотреть разные жанры и думать, что фаворитом становится кино про супергероев, как то, которое ей показывала Лекса. Из-за неё любимым днём недели становится четверг, когда приходит Эйко и занимается с ней речью. Кларк старается говорить изо всех сил, на это у неё больше всего мотивации. Лекса появится, и она сможет удивить её, сказать и ответить, и расспросить о всех неловких подробностях прошлой жизни между ними. Её любопытство сияет в груди, ведь это очевидно, что они бывшие любовницы. Но без Лексы Кларк чувствует всепоглощающее одиночество. Отсутствие близких пугает. Брошенная, никому не нужная. Она борется с этими мыслями, всеми силами цепляясь верой в то, что Лекса вернётся, что не бросит её тут одну. Она обещала, и только ради этого Кларк терпит и поддаётся уговорам докторов пытаться двигать пальцами, сжимать их по команде и продолжать сдерживать рвотное чувство, когда её погружают в машину, которая заставляет двигать ногами. Пускай там сантиметры, но это слишком. От этого у Кларк постоянно кружится голова, точнее каждый вторник и пятницу. Этот тренажёр беспощаден. Кларк чувствует себя таким заключённым внутри него: на рот надета кислородная маска, руки и ноги плотно закреплены, а внизу — дорожка, что вроде двигается, но Кларк явно по ней не бежит. Земля делает миллиард оборотов, пока она находится там внутри и ощущает себя погибшим космонавтом на орбите. Пот собирается на лбу, конечности дрожат, и ей хватает всего пяти минут, чтобы сдаться. Но она узник, а у них выбора нет. Лишь заключение. Усталость Кларк растёт, а с ней безразличие; но именно в этот момент рядом появляется Эбби, и это напоминает ей, что слова Лексы — правда, что осталось дождаться её саму. Словно детская привязанность к чему-то светлому, теплому, необходимость верить и надеяться, наивно предполагая чудесный расклад. В груди проще, когда есть за что цепляться. — Кларк, ласточка, — нежно произносит её мать. Эбигейл выглядит лучше: меньше мешков под глазами, усталости на лице. А во взгляде притупилась злость. Она приехала к ней с новыми силами. — Извини, что так долго, мне надо было довести некоторых пациентов и получить официальный отпуск. Документы — такая же жуткая боль в моей заднице, как твоя Лекса. Кларк хихикает от её слов, как подросток. — Мам, — протягивает она тихо, одними губами, тщательно наблюдая за её реакцией. Эти две недели были тяжёлыми, но прогрессивными. Говорить предложениями ещё не получается, но маленькие слова кое-как даются. Эбигейл берёт её за руку и тепло сжимает в своих ладонях. Они такие горячие, что, кажется, оставят болезненный ожог на холодной коже. Кларк приятно прикрывает глаза, осязая чуть грубоватую кожу, измотанную годами. Наверное, такими и должны быть руки травматолога. Совсем не такие нежные, как у Лексы. Она пытается сделать усилие, чтобы вернуть приветливое действие, но мышцы трясутся от слабости, и выходит только слабое дрожание. Пальцы сжимаются, словно сухая трость. — Доктор Стоун говорит, что ты большая молодец. — Эбби переводит взгляд с их рук и улыбается. Кларк видит в её карих глазах грустный подтекст. Грудь сдавливает от печали разочарования — как бы Кларк ни старалась, почти никаких особенных улучшений не произошло. За ней всё так же ухаживают, кормят, помогают приподняться. Она обездвижена на постели. — Ага, — безрадостно выдыхает Кларк. Эбби гладит её по щеке. — Реабилитация — тяжёлый процесс, ласточка, — сообщает она ей. — Знаешь, сколько тяжёлых случаев было в твоей хирургической практике? Ты всегда навещала своих пациентов спустя несколько недель и наблюдала изменения. Каким-то образом ты находила их в самых безнадёжных ситуациях. Звучит оптимистично. — А я никогда, — внезапно добавляет Эбигейл. У неё виноватое лицо, она приподнимается и оставляет мокрый поцелуй на лбу Кларк. — Но я вижу, как не права. Ты всегда доказывала всем, какая ты сильная и смелая, и сейчас продолжаешь это делать. Продолжаешь бороться. Кларк обнажает зубы в улыбке, думая, как, наверное, это криво. — Ма, — тихо зовёт она. Эбби понимает и наклоняется к её губам, прислушивается к каждому выдоху. — Хочу посмотреть все фильмы с Лексой. Кларк говорит медленно, мучительно тихо, всё по слогам. Губы дрожат, но Эбигейл слушает и кивает. Невозможно сказать, что она довольна этой просьбой, но, кажется, нисколько не удивлена, когда вздыхает и соглашается. Ей нужно увидеть разницу между экраном и жизнью. Приходит к ней актриса или настоящий человек с сердцем и историей, не написанной сценаристами. Кларк собирается выбрать жанр. // Лекса восхитительна и юна в своём первом эпическом фильме. Некоторые сцены неловкие и неуклюжие, но это вина сюжета, а не этой прекрасной девушки. Она свободна, естественна, словно вольная птица в полёте, вдохновляя Кларк игрой и преображением, а главное — лёгкостью. В груди появляется энергия, настоящая борьба, желание быть живой и сильной. Вот он, детский герой, — идол на пьедестале. Первая крупная роль Лексы — неловкая. Кларк сжимает зубы от усилий, когда медсестра и Эбигейл наконец-то дают ей присесть самой. Тело такое тяжёлое и неподвижное, оно будто совсем не её. Голова, наоборот, лёгкая. Вот-вот и упадёт туда, куда ей захочется, но она держится. Руки немые по бокам. Слёзы выступают в уголках глаз, рот сухой от жажды. Дрожь овивает кожу: по спине, плечам, ногам, а холодный пот выступает на лбу. Кларк слаба, но больше не неподвижна, и чувство победы наполняет её грудь доверху, как лепестки разных цветов. Она продолжает смотреть за усеянной звёздами дорогой Лексы. Незначительные сериалы, эпизодические появления. Актриса высекает себя, словно скульптор: становится твёрже, увереннее, обворожительнее. Человечность умирает, маска становится единым целым с личностью; и уже непонятно, где игра, а где пародия. Роли наполнены эмоциями, текст несёт в себе необходимую интонацию, движения подчёркивают слова и сцену. Но самой Лексы в них никогда нет. Всё в ней всегда такое серьёзное и отточенное. Там нет ни комедий, ни тёплых семейных фильмов. Кларк удивлена такой силе преображения. И поражена отсутствием мягкости. Она воображает себя такой же стойкой, как персонаж Лексы, который потерпел крушение в Африке и встал на путь перевоплощения и борьбы. И, видит Бог, это помогает. Кларк сжимает пальцы, испытывая боль, раскинутую на её коже словно в крапинку, как россыпь острых блёсток, что вонзаются и колют. Всё опухшее и тяжёлое, громоздкое; осторожные движения даются с испытанием на стойкость и выдержку. Упражнения помогают, и день за днем покалывания уходят. Остаётся лишь чувство пустой беспомощности в инвалидном кресле. В глазах застывают слёзы от первой прогулки по территории больницы. Вечерние лучи солнца прорываются сквозь облака, дует лёгкий ветерок, позволяя дышать; а дышать самой приятно: расправлять лёгкие и до упрямства вбирать носом кислород, чувствуя натянутую полноту внутри. Это напоминает ей, что она живая. Темноты больше нет, затянувшийся кошмар закончился. — Невероятно, — выдыхает Кларк. — Что? — не понимает её медбрат. Она тихо говорит, а он далеко стоит позади, держа ручки её коляски. — Красиво, — пытается Кларк. Чем чаще, тем лучше. — А, да, — звонко отзывается парень. — Это ваша первая прогулка, да? — Да. — Ничего, вот встанете на ноги и в другие места сходите. — Он улыбается, показываясь спереди. Рукой сжимает её плечо в приятной оптимистичности. — Я, кстати, Робин. Буду теперь чаще вам помогать. Можно сказать, меня к вам прикрепили для постоянного присмотра. Но я рад, не подумайте, мне нравится помогать людям. Надеюсь, что мы будем усердно работать, чтобы вы смогли жить как прежде. — Я не знаю, — печально отвечает Кларк, взгляд опускает на свои ноги. Будто прикованные к металлу кресла, они стоят неуклюже и неестественно. Руки сложены на коленях, лишь пальцы едва отзываются. Шея в воротнике, чтобы держаться прямо, но это на время прогулки. Кусочки прежней жизни выглядят на фоне этого смешно и дико — ей никогда не вернуться к тому, что было. Да она и понятия не имеет, что это «было» из себя представляет. — Не знаете? — Он присаживается на корточки. Молодой совсем, наполненный энергией, шальной. — Как же не знаете? Послушайте, что говорят ваши родные. Я думаю, что вы сможете сложить из этого картинку и вспомнить себя. Кем вы работали? Вам говорили? — Хирургом, — хмуро выдаёт Кларк. Это то, какой именно видит/видела её собственная мать. Хирургом, сильным и упрямым человеком, который боролся за любую жизнь, возможность, шанс. По словам Эбби, прошлая Кларк стала примером для подражания в медицине, идеальная дочь, последовавшая по её стопам и достигшая успеха. Но на этом будто и всё. Их родственные отношения выглядят натянутыми под таким углом и закрытыми. — Ох... — В его карих глазах мелькает осмысление. Хирургом ей больше не быть, полностью восстановиться не получится никогда. Мелкая моторика пострадала, последствия необратимы, ведь главное оружие этой профессии — это руки, что творят чудеса и делают точные надрезы. — Уверен, что вы сможете найти этому применение. А хобби, увлечения? Кларк опускает взгляд на красиво разлинованную заасфальтированную дорожку. Ещё недавно она имени-то своего не могла сказать, а детали её прошлой жизни кажутся непостижимыми на этом фоне. Рука тянется вперёд к воображаемым предметам на облаках, но хватает лишь воздух. А её настоящие руки и вовсе не поднимаются. Она словно окружена непроходимой тиной, что закрыла глаза и окутала ноги. — Нет. — Думаю, вы поймёте. Робин понимает, что Кларк не настроена на разговоры, он поднимается и везёт её дальше по дороге, перед глазами мелькают красивые цветы и деревья. Солнце тепло касается кожи. И кажется, что перед ней множество путей, по которым она может пройти, если бы её ноги не были прикованы к земле. Мысли перескакивают с одного на другое в надежде понять, какой путь из них верный. Кто такая Кларк Гриффин и как ею стать? // — Знаменитая актриса Александрия Леджервуд не справляет своё тридцатитрёхлетие, полностью погрязнув в печали, — читает Николлет заголовок статьи в своём телефоне. Лекса недовольно поджимает губы. — Кажется, её ждёт не менее печальный и неминуемый крах в карьере после того, как выяснились новые обстоятельства её личной жизни: развал в браке, который привёл её жену в больницу, и брошенный ребёнок. Любимица с экранов оказалась не той, кем все её считали… Сколько ещё тайн откроет нам светская львица? — Прекрати читать эту чушь, — почти ноет Лекса. Джон напоминает ей об этом каждый день. Теперь и Ник решила добить своим чтением жёлтой прессы. Конечно, половина фанатов Лексы не верят всему, что видят, но все они озадачены и потрясены. Ей приходят слова поддержки в социальных сетях, а за ними и токсичные комментарии об изменах, предательстве, лжи и потрясающей актёрской игре на публику за столько лет, о разочаровании в её устоявшемся образе. Больно осознавать, что всё, что она хотела спрятать, успешно вылезло на поверхность. Ник убирает телефон и смотрит с беспокойством. — На самом деле я не ожидала, что всё обернётся настолько серьёзно, — говорит она. Николлет прилетела вчера повидаться, чтобы ей не было так одиноко, но Лекса уверена, что девушка просто захотела посетить Францию. Эта неделя съёмок последняя, потом они могут вернуться в ЛА. К Эйдену. К Кларк. В сердце щемит от мысли, что ей приходится переносить все трудности одной. — Они и тебя приплели, — грустно вздыхает Лекса. — Я изменяю своей больной жене с тобой. Ты не знала? — Отчасти это правда, даже если они придумали её, — задумчиво протягивает Ник, вытягиваясь в спине и откидываясь на спинку стула в ресторане. Щёки Лексы покрываются лёгким румянцем от воспоминаний в галерее. Она неудобно ёрзает на своём стуле, поворачивая голову в сторону окна, за которым кроется красота вечерней Франции. — Но ты и сама не знала об этом. И да, твои фанаты очень настойчиво пишут мне, что я разлучница. Мне, по большому счёту, всё равно, но однажды тебе придётся с этим разобраться. — Сначала Кларк. Мне надо поставить её на ноги. — Лекса запинается, буквально подавившись неосуществимой мечтой. — Мне сообщили, что была пара навязчивых журналистов, которые пытались проникнуть в больницу, так что пришлось приставить дополнительную охрану. Я переживаю, что они её напугают. Ник протягивает руку через стол, и Лекса делает это же в ответ. — Всё будет хорошо, — тихо шепчет. — Что планируешь делать дальше? — Прошло несколько месяцев, реабилитация идёт, доктор говорит, что она начинает двигать пальцами и головой. Ещё каменная, но теперь Кларк хотя бы не лежит на койке, — объясняет Лекса. Каждый отчёт из восстановительного центра — как глоток свежего воздуха. Многое было сделано не зря. Кларк занимаются профессионалы, настраивая её тело под всеми известный ритм жизни и движений. — Я думаю, что готова познакомить её с Эйденом, может, она его даже узнает. Эбби предлагала ему сходить с ними, но он ни в какую не идёт без меня, обижается да ждёт. Эм… а каким был твой сын? Взгляд Ник мрачнеет, будто в прострации застывает. Этот резкий вопрос пронзает её насквозь и задевает лёгкие смертельным ударом. Руку она убирает. Лекса понимает, как это тяжело и больно — новость о Кларк в коме чуть не убила её саму: первые месяцы она почти не прикасалась к еде, в голове стоял ужас, а существование было в тягость. Чувство тоски и вины было максимальным и уничтожительным. Жить не хотелось, но приходилось. — Мой маленький Люк, — мягко говорит Ник, и Лекса чувствует, что становится максимально ближе к этой девушке, — он был так похож на своего отца: темноволосый и любознательный. Мы часто включали ему музыку, и он мог неуклюже танцевать под любые песни. Я думала отдать его заниматься в четыре года. Ему было всего три, когда их не стало. — Как это случилось? — Горло у Лексы пересыхает, голос дрожит. Она не представляет, что с ней будет, если в один момент Эйдена не станет — её бы это необратимо сломало. Знать, что он где-то там, на расстоянии, живой и невредимый, — всегда делало её сильнее, потому что это частичка Кларк, с которой она всегда будет связана бескорыстной, нежной любовью. — Глупо, — хмурится Ник, выглядит понуро и сердито. — Мы часто ругались с Томом в последние годы из-за того, что он пил. Вот так и получилось. Я была на работе, попросила забрать Люка из садика, потому что сама не успевала. Он поехал за ним, а потом за мной, и по пути их не стало. Врачи сказали, что Люк не мучился — удар пришёлся по голове, и… — Ладно, — понимающе качает головой Лекса, пальцы Николлет тепло сжимает в своих. Та вздыхает. — Я его простила, — вдруг продолжает она. Лекса думает, что, наверное, Ник говорит это вслух, чтобы закрепить эту мысль и одновременно с этим отпустить. — Но виню себя в какой-то степени. Нас женили, потому что я рано забеременела, потом позже осознала, что отдаю предпочтение девушкам, только духу не хватало уйти от него. А надо было. Урок на всю жизнь о том, как наши нерешительные действия могут повлиять на жизнь. — Эй, нет, — ласково отвечает Лекса. В груди есть мягкое чувство к этой девушке, в самом разгаре она оборвала его тогда в галерее. Но что-то между ними всё ещё возможно, и она не может отрицать этого. — Ты не виновата, хорошо? Это могло случиться и если бы вы развелись. Но не думай таким образом. Есть линейное прошлое и наше настоящее, надо принимать их. Уж молчу о том, что я чуть не изменила Кларк с Костией когда-то. У меня слишком много грехов, но… мы уже ничего не можем изменить в любом случае. Надо стать лучше сейчас. — Спасибо, Лекса, — улыбается Ник, через стол протягивает вторую руку, и Лекса кладёт на неё свою ладонь. По-дружески и нет одновременно. Серый взгляд Николлет наполнен чувствами, будто её зрение видит перед собой больше, чем Лекса перед зеркалом. Большими пальцами она поглаживает кожу вокруг, смотрит робко и смущённо. — Прости за следующий вопрос, но могу ли я рассчитывать на что-то между нами когда-нибудь? — Я всегда буду любить Кларк, потому что это именно та любовь, которая бывает лишь раз в жизни, — честно признаётся Лекса. — Но дело в том, что сейчас она не та, что прежде, и никто не знает, будет ли снова. Пока что не представляю, что мы сойдёмся; я лишь хочу ей помочь, а там как сложится. Поэтому не буду отрицать и то, что можешь рассчитывать на это «когда-нибудь». Ты полностью в моём вкусе, и ты мне нравишься. — Пока друзья меня тоже вполне устраивают, ты хороший человек, Лекса. — Ник убирает руки и легко улыбается. Светлые волосы убирает взмахом назад. — Просто хотела дать тебе знать, что тебе не стоит быть в одиночестве, если у вас не представится второго шанса. Хватит уже спать со всеми подряд. Лекса закатывает глаза, смеётся. Где розы, там и тернии, а роза её — Кларк. Мелкие порезы от прошлых шипов затянулись, оставляя шрамы, новые не терзают, болевой порог пройден, но увядшие лепестки оставляют беспокойство. Она молча надеется, что их жизни переплетены крепко — не оборвать. Колесо судьбы крутится быстрее, чем мельница прошлых действий. // Эбби ненавидит её, думается Лексе, когда они неловко стоят в её доме в Лос-Анджелесе и сверлят друг друга взглядами, как кот и собака при первой встрече. Светлые глаза сердито сузились, когда она поприветствовала её и вошла на кухню, открыв холодильник, чтобы позавтракать. Из-за ночного рейса им удалось не пересечься раньше. И хорошо бы, если бы этого не происходило вовсе. На душе паршиво и токсично, когда они рядом. — Должно быть, это особое умение эффектно уезжать и возвращаться без предупреждения, — холодно говорит Эбигейл, поворачиваясь обратно к плите. Пахнет чудесно. Лекса ничего не может с собой поделать, пытаясь подглядеть, что та готовит на сковородке. — Это оладьи с кабачком. Подожди сына, поедите вместе нормально. Щёки краснеют. — Кхм, хорошо. — Почему-то рядом с Эбигейл Лекса по сей день чувствует себя мелкой и жалкой, несмотря на достигнутые высоты. Приходится подчиниться и сесть за барный стул. В животе урчит — в самолёте дали рыбный салат, и с тех пор так и не удавалось ничего поесть. — И? — сухо протягивает Эбби. — Что? — глупо отвечает Лекса. Руками подпирает голову, разглядывая прямую и худую спину Эбигейл. — Что ты думаешь делать дальше? — У меня закончился контракт, поэтому пока что я здесь, других предложений нет, — отвечает Лекса, радуясь тому, что свободна от любых обязательств. Есть долг, но он её личный — её крест. — Буду заниматься Кларк. Сегодня хочу взять Эйдена с собой. Как он? Как они? — Узнай сама, — пожимает плечами Эбби, наблюдая за шипящими оладьями. Поворачивается боком, взгляд не столь агрессивный, как до отъезда. Остыла, подумала, прозрела. — Ты говоришь, что знаешь, что делаешь, так что докажи мне. Моя дочь всё ещё твоя, как бы мне не хотелось этого признавать. Да, я зла на тебя, но всё-таки я вижу… видела правду. Вы любили друг друга. — Кларк… ничего так и не вспомнила? — Наивно, как же это наивно. Она знает ответ. — А ты бы не хотела? — выгибает бровь Эбби, указывает в неё лопаткой. — Наоборот, — вздыхает Лекса. — Надеюсь, они эмоционально справятся, когда увидят друг друга. — Для начала… — Эбби берёт тарелку и кладёт на неё оладьи, ставит перед ней; Лекса тянет к ним руку, но получает за это хлопок по тыльной стороне ладони, — для начала поговори со своим сыном и проведи с ним нормально день. Он тебя с нетерпением ждал. У Кларк всё равно сегодня физиотерапия. В такие дни она выглядит очень уставшей, поэтому я к ней схожу, подготовлю её, а вы придёте к ней завтра. — Тогда пойду разбужу его. // Лекса никогда толком не рассматривала комнату Эйдена в доме Кларк, не заходила туда, не желая знать, чем её бывшая жена жила столько лет. Осколки прошлого режут, а её пальцы и так в кровоточащих порезах, запястья — в ненанесённых шрамах от попыток закончить губительную историю. Но она всё тянется и тянется. Предоставляет очередные выборы и повороты, задачи. У Эйдена из-за её принятых решений новая школа, новый дом, новые личные вещи, игрушки, всё новое. Даже новая мама. Просто с прошлой внешностью. Комната в Лос-Анджелесе тоже новая. Она в холодных тонах, со звёздным небом над головой и кучей шкафов, куда Эйден успел прикрепить много наклеек с роботами и динозаврами. Он сидит на белом ковре, когда Лекса аккуратно приоткрывает дверь и входит внутрь без приглашения, рассматривая его отросшие волосы за время её отсутствия и две пластиковых игрушки в руках: космонавта, сражающегося со змеёй. — Привет, приятель. Я смотрю, ты уже проснулся, — пытается вести себя как можно более непринуждённо Лекса. Мальчик ей не отвечает, и она садится в позу лотоса перед ним. Эйден молча бодает космонавта со змеёй. — Привет, Лекса, — сухо говорит он. — Во что играешь? — осторожно задаёт ему вопрос Лекса, сжимая колени пальцами. Он явно обижен, несмотря на постоянные вечерние звонки и сообщения, где его терпение давало трещины раз за разом. Это у него явно от Кларк — быть спокойным до поры до времени, а потом внезапно взорваться, как испытательная бомба. — Это исследователь космоса Ник, он прилетел на Плутон, но на него напала гигантская змея, которая сторожит портал к источникам и другим обитателям, — раздражённо объясняет Эйден, будто делает одолжение. Кажется, Лекса должна была знать такие «элементарные» вещи заранее. Из-за такого тона её тянущее чувство вины проявляется сильнее. — Кто ему поможет? Он почти проигрывает… Лекса пытается сообразить что-то как можно быстрее, пока он даёт такую возможность. Она оглядывается в поиске других игрушек, оставляя свой взгляд на коробке рядом с кроватью. Сверху лежат: машинка-монстр, солдат в броне и тот самый енот, которого они с Кларк выиграли вместе. В голову естественно приходит самое логичное — это взять солдата и поставить его сражаться плечом к плечу с космонавтом против злого, ужасного змея. — Я помогу тебе, Ник, только вместе нам получится его одолеть, — изображает грубый голос солдата Лекса. Это её самая неправдоподобная роль, потому что она постоянно пытается не думать о том, откуда на Плутоне земные змеи. Эйден приподнимает одну бровь в явном сомнении. — У меня с собой супероружие, которое может уничтожить его. — Тогда я буду отвлекать его на себя, а ты стреляй, — поддаётся игре Эйден, его плечи чуть расслабляются. Он ловко двигает космонавтом и змеёй по воздуху, опускает их на пол, сцепляет вместе, пока в итоге космонавт не окажется откинутым в сторону. — Стреляй! Это наш шанс! — Бах, бах! — изображает Лекса. Она направляет руку на змею и вынимает её из руки Эйдена, подбрасывает вверх и убирает в сторону. Коварное создание оказывается побежденным. Финал. — Наша команда справилась храбро и отважно. — Да, — кивает Эйден. Взгляд опускает в пол, моментально становится печальным. — У мамы получалось лучше. Сердце Лексы сжимается в острых иглах. — Львёнок… — протягивает она, пытается дотянуться до него, но Эйден резко встаёт, отмахиваясь и сердито усаживаясь на постель. Она тяжело вздыхает и осторожно поднимается следом, чтобы встать перед ним на колени и видеть его грустные синие глаза. — Послушай, я же тут, я вернулась. — Но мама нет… — обиженно отвечает Эйден. — Эйден, пожалуйста, — тянет Лекса, постоянно искать в себе новые силы — выматывает. Источник иссякает, становится серым, старым, ненужным, вечная борьба разрушает его и изнашивает. — Послушай, я знаю, что тебе её не хватает. Мне тоже, правда. — Да? — совсем уж по-детски тянет он. — Конечно, приятель, — кивает Лекса со всей искренностью. — Я очень любила твою маму, и мне жаль, что вас двоих бросила ради карьеры. Но сейчас я буду рядом, как и обещала. Только дай мне шанс, ладно? Я не смогу быть как Кларк, потому что я не она, но я буду стараться ради тебя. — Она протягивает руку вперёд и кладёт её на светлую макушку. — Вместе у нас всё получится с тобой. — Когда я увижу её? — Эйден берёт её руку, прерывая поглаживания по голове. — Завтра. — Лекса садится рядом с ним и приобнимает его. Такой маленький, такой ранимый, но уже такой взрослый не по годам из-за того, что происходит. — Мы увидим её завтра и подарим кучу-кучу сладостей и цветов. Кларк сейчас идёт на поправку, поэтому нам стоит её подбодрить и подтолкнуть к ещё большему выздоровлению. — Я нарисую маме подарок! — внезапно меняется в настроении Эйден, чуть приободряется. Синие глаза с надеждой и радостью смотрят на неё в ответ. — А ещё тебя и меня, и нас вместе! Лекса усмехается его энтузиазму. — Ага, только сначала позавтракаем. Бабушка приготовила оладьи. — Надеюсь, не из кабачков, — морщится Эйден. — Я куплю тебе молочный шейк завтра, если ты их съешь, — сразу торгуется с ним Лекса — обиженная Эбби ей сейчас ни к чему. Она протягивает ему руку ладонью вверх, чтобы заключить сделку и продолжить день спокойно. — Хм, ладно, — ударяет он по её руке своей. Лекса тянет Эйдена на себя и крепко сжимает в своих объятиях. Завтра им предстоит тяжёлый день. // Кларк жмурится, вытягивая руки вверх. Ещё недавно это казалось непостижимым и далёким, но дни растянулись, обвивая её, словно змея, и сфокусировали её на упражнениях. По телу всё ещё чувствуется сильная дрожь. Она сжимает челюсть и при вдохе руки поднимает, на выдохе — опускает. Снова и снова, пока Робин не скажет, что на сегодня достаточно. — Вы большая молодец, — улыбается медбрат. Он вынимает тренажёр-перчатку, надевает на запястье браслет, а затем на каждый палец резинку, чтобы Кларк старалась разгибать их через боль и напряжение. Сначала они делали это вместе, но прошло два месяца, и теперь у неё получается это делать самой. — Не помогай, — шепчет Кларк, маленькие фразы даются легче, почти без заикания. Он привык. — Не оставите нас? — говорит Эбби, она сегодня необычно наблюдательна и осторожна. Кларк переводит на неё взгляд, работая пальцами правой руки, ей не видно её из-за пострадавшего зрения, но от Эбби исходит некоторое беспокойство, которое ощущается на расстоянии. — Конечно, мэм, — улыбается парень. — Кларк, не ленитесь и сделайте хотя бы по пять раз. Кларк мягко кивает. Эбигейл встаёт с дивана и подходит к её инвалидному креслу, присаживаясь на корточки. Улыбка по краям губ тревожная и неловкая. Начинать разговор — абсолютно не в её стиле, Кларк замечает, что ей больше по душе прямолинейность людей. За прошедшее время она многое осознала: ей нравится спокойная инди-музыка, старые детективы и книги про средневековье и точно то, что её раздражают мюзиклы и некоторые детские мультики. В них всё приторно-наивно. — Мам, говори уже, — раздражённо просит Кларк, пытаясь сжать пальцы. — Ласточка, мы тебе не всё говорили, потому что ты всё еще была слаба, — оправдывается Эбби, руки кладёт на её колени, и их тёплое ощущение вокруг посылает горечь по горлу. Ноги чувствительны к прикосновениям, но сдвинуть не получается. Её почти носят на руках из койки в кресло и обратно. Никакие упражнения не помогают. — Представляю, как много. — Слова сложные, и Кларк сильно заикается, когда их произносит. — У тебя есть сын, — быстро выдаёт её мать. Кларк останавливается от упражнений, замирая, словно от пронзившего всё нутро эхо. Взгляд поднимается в обеспокоенные карие глаза матери, в груди пульсирует, лёгкая влага покрывает пальцы, а губы приоткрываются от неожиданности. Дерево её прошлой жизни выращивает вторую ветвь — «мать». Первая — «хирург». Личности, которые ей удавалось совмещать когда-то и которыми ей снова нужно стать. Новость усиленно обрушивается на голову и давит, как пресс. — Сколько ему? — хмурится она. — Восемь, — отвечает Эбби. В глубине себя Кларк находит что-то знакомое, как водолаз, что нырнул так далеко и открыл тайну, которую не смог поднять на поверхность, потому что давление убило его, прежде чем он увидел свет, пытаясь выплыть. Никаких отрывков, ничего. В памяти пусто. — Его зовут Эйден, и он почти твоя маленькая копия. Лекса приведёт его завтра познакомиться. Всё хорошо? Хорошо ли? У неё есть ребёнок, которого она не помнит, даже не любит; её сердце холодное и застывшее, потому что эта информация не даёт ничего, кроме испуга. Эйден будет ждать от неё проявление тепла, смотреть с надеждой. Страх открывает пианино внутри её грудной клетки и кладёт свои жуткие, холодные пальцы на клавиши. Первые ноты жёсткие и мрачные. — А кто отец? — в ужасе спрашивает Кларк, запинаясь сильнее прежнего. Она всё это время думала, что у них особая история только с Лексой. Они любовницы или жёны, это было бы логичным объяснением тем правам, которыми она обладает. Но сейчас пазлы рассыпаются и не имеют никакого смысла. Эбигейл неловко ёжится. — Ах, это… неизвестный донор, — проводит по своим длинным волосам Эбби. Они выглядят безжизненно. Изображение бездыханного тела собственной дочери в проводах отразилось на ней сединой и бесконечной усталостью, только недавно её улыбка стала более естественной. Не одной ей необходимо восстановление. — И Лекса. — Кларк расширяет глаза. — Точнее, я не уверена. Ты говорила, что вы сделали два оплодотворения перед рождеством. Одно твоё и второе с яйцеклеткой Лексы. Насколько я знаю, вы никогда не выясняли, какое именно из них сработало, потому что пытались сделать ЭКО в течение нескольких месяцев. Но он в чём-то похож на неё, так что я предполагаю, что это возможно. Я гадаю каждый день. Кларк жмурится, пытаясь заставить мозг воспроизвести хоть что-нибудь, раскрутить киноплёнку и увидеть чёрно-белые, немые моменты, но ничего не выходит. Голова начинает в очередной раз болеть, словно насмехается над ней. Мягкая хватка на плече возвращает её из тёмного заплыва, она открывает глаза, рассматривая взволнованное лицо Эбби. И вдруг словно вспышка: тусклый свет гостиной, объятия Лексы и слова, чуждые, отражающиеся несуществующим эхом: «Я не хочу на него смотреть. Я не хочу быть с ним рядом». — Кларк? Ласточка? Пожалуйста, посмотри на меня, — зовёт её Эбби. Сердце Кларк панически бьётся, воздуха не хватает — его нет, это происходит вновь. В глазах темнеет, дышать тяжело, тело, которое напоминало, что она ещё до сих пор живая, будто исчезает. Горло сдавило, стало тяжёлым. Образ матери перед глазами поплыл, хотелось закричать от безысходности, но вместо этого её затрясло. — Всё будет хорошо, всё будет хорошо. Слышишь меня? Медбрат! Ужас охватил её мышцы, завладел сознанием. Сопротивляясь знакомому ощущению комы, Кларк невероятно сильно сжала пальцы вокруг запястья Эбигейл, удерживаясь за него изо всех сил, что ещё были в ней. Лёгкие просили о помощи. Один вдох, лишь один, что отделял её от разрыва с этим миром и реальностью. — Вдохни, дочка, давай! Вынужденный вдох, как раскат грома, приходит к ней резким глотком, принимая в суровую реальность. Она судорожно дышит, бегая взглядом по побелевшему лицу матери. Обе руки сжаты в кулак от стольких эмоций, Кларк делает очередной вдох-выдох, проверяя свои лёгкие, и разжимает трясущиеся ладони, опуская их на бортики инвалидной коляски. Вот так терапия. Медбрат влетает в палату и опускается рядом, изучая её состояние. Эбби встаёт, берёт одну из её рук в свои и целует их с заботой. После поглаживает по голове, как ребёнка. — Прости меня, Кларк, ты всё ещё слаба для таких вещей. — Нет, — противится Кларк. Ей следует узнать всё, хватит уже этих игр в поддавки. — Приведите мне моего сына, я хочу на него посмотреть. Эбби переводит взгляд на медбрата, который кивает в ответ. — Я выдержу, — утверждает Кларк снова, заикаясь, но проявляя уверенность. — Ладно. — Эбби наклоняется и целует её в макушку. — Только не пугай меня так больше. — Не буду, — улыбается Кларк. Правую руку через боль сжимает в руках матери. Пусть чувствует её рвение к выздоровлению — к её нормальности в физическом плане. Может быть, ноги у неё никогда и не пойдут снова, но в остальном ещё есть надежда. Она справится со всем. Она должна встретиться с прошлым.