В осколки - в одно целое

Эйден хватает Лексу за руку, когда они подходят к палате, и резко останавливает её, когда та собирается открыть дверь. Весь её уверенный настрой испаряется в ту же секунду. Синие глаза мальчика наполнены страхом и надеждой — долгожданное воссоединение так близко, протяни руку и впусти его в свою жизнь, сердце и душу. Но быть готовым к этому — это совершенно другое. Это будто возвращаться во времени и смотреть со стороны, как ты совершаешь те же ошибки снова и снова и ни черта не можешь изменить. Лекса присаживается на корточки перед ним и обхватывает его плечи. — Львёнок? — Ты сказала, что она не помнит меня. Что мне делать? — спрашивает Эйден. Взгляд грустный, а голос — низкий и тихий. Будто сдерживается, чтобы не заплакать. — Ничего, приятель, — честно отвечает Лекса. — Тебе ничего не нужно делать. Она либо вспомнит, либо нет. Просто пойми, что Кларк изменилась и выглядит, и общается несколько иначе, чем ты помнишь. Не делай никаких резких объятий и старайся говорить спокойно. Нам следует быть очень осторожными, чтобы не напугать её. Хорошо? — Хорошо, Лекса, — кивает Эйден. Видно, что он весь на нервах, когда сжимает её руку вновь и сам открывает дверь в палату. Маленький стойкий солдатик из сказок. Лекса надеется, что Эйдену не передаётся её волнение, потому что руки у неё сильно дрожат. В последнюю их встречу Кларк была полностью прикована к кровати, не говорила и выглядела почти как труп, что могло привести в ужас ребёнка вроде Эйдена. Белая мумия посреди больничной палаты, только что выкопанная археологами. Сейчас Кларк намного лучше, это сразу бросается в глаза. Она начинает цвести, словно по весне: ярко, гордо, вытягивая бутон к свету. Лекса видит, что оттенок её кожи из будто высохшего вернулся к более жизненному, с мягким румянцем на лице. Глаза очаровательны — так, как она их помнит. Но когда Лекса переводит взгляд на её ноги, лёгкий холодок пробегает по спине. Эйден крепче сжимает её руку в своей, чуть заходит за спину. Это его явно пугает. Теперь они в точке невозврата. Назад не получится. — Мам? — говорит он совсем уж тихо, как ему несвойственно. Лекса делает уверенный шаг вперёд, ведёт его за собой — кто-то же должен; его хватка усиливается, становится жёстче, словно мальчик упирается. Кларк перед ними некомфортно ёжится, наблюдая, точно безобидное животное при первом контакте с человеком. Можно заметить, как её пальцы напрягаются на подлокотниках инвалидного кресла. Это кажется сильным для кого-то, кто почти обездвижен и подавлен в своих действиях и возможностях; её взгляд пытается уловить каждую деталь, вздох, движение, чтобы увидеть дискомфорт. Сегодня в комнате его чересчур много. — П... п... привет, — заикаясь протягивает Кларк, когда они оказываются в метре перед ней и оба растерянно стоят, не зная, что сказать и что сделать. Катастрофа медленно надвигается на них троих, как глыба льда в фильме на корабль. Лекса чувствует, как улыбка появляется на её лице. Комично. — Привет, Кларк. — Это не та встреча, о которой она грезила, но осознание того, что Кларк будет дана возможность жить снова, радует. Она здесь, с ними. И у неё ещё столько всего впереди. На минуту Лекса забывает об Эйдене рядом, Эбигейл, Николетт, о своей карьере; её будто возвращает на несколько лет назад, в день, когда они встретились впервые: молодые, наивные, чужие. То время проносится сквозь неё, заставляя сердце биться иначе. Четырнадцать лет прошло, а в груди так ничего и не поменялось. Место, обстоятельства, внешний вид, а внутри царит непонятный хаос и восторг от любимого человека перед глазами. Она всегда вызывала в ней переполох. Неизменная переменная. Кларк — её константа. — Это Эйден, твой сын, — приобнимает мальчика Лекса, придерживая ближе к себе. Он как каменный с тех пор, как зашли в палату и Кларк произнесла свои первые слова содрагающимся голосом. — Ему восемь, и он очень хорошо рисует. Да, львёнок? Эйден кивает. Он снимает рюкзак с плеча и достаёт из него свой блокнот с рисунками животных и мультяшек, перелистывает пару страниц, пока не находит набросок Кларк. — Вот, это ты, мам, — улыбается Эйден с надеждой, протягивает ей. Рисунок трясётся в его руке. — Он заме-ча-тельный, — отвечает Кларк. Она приподнимает руку и тянется за рисунком, её движения рваные и ещё не отточенные, и Эйден аккуратно помогает ей. Они застывают друг напротив друга, рассматривая и изучая. — Мам, ты... ты не помнишь меня? — Он берёт её руку в свои. Сердце Лексы падает в ноги. Кларк расширяет глаза, смотрит на него внимательно и долго, переводит взгляд на Лексу, будто ища помощи и поддержки. И находит её. Лекса обхватывает плечи сына и прижимает обратно к себе, чтобы вернуть комфорт в этом рассыпающимся под весом эмоций помещении. Даже дышать трудно, воздух пропитан не только лекарствами, но и тяжелым, раскалённым осознанием горя. Эйден потерял мать, даже если она сидит перед ним. Это прискорбно. — Совсем ничего… — шепчет Кларк. — Может быть, позже, — выдавливает улыбку Лекса, поглаживая Эйдена по светлым волосам. Ладонь тянется к его лицу, вытирая влажные щёки; он утыкается в её бедро носом, сжимает ремень рукой. В помещении становится на одного взрослого больше. — Как твои дела? Помнится мне, что ты обещала стараться. — Лу... лучше, — кивает Кларк. Её взгляд неотрывно следит за содрогающимся Эйденом, пытающимся сдержать истерику и слёзы. Лекса неловко ведёт его к больничной койке, и они садятся на неё. Эйден молча сжимает её руку, рассматривая пол. В этот момент кажется, что они теряют его навсегда. — Эй-эйден? — Кларк произносит это отстранённо, как что-то чужое. — Ты у-учишься в ш-ш-школе? Эйден резко поднимает голову. — Да, — неуверенно протягивает он. Лекса понимает, что Кларк таким образом не дает ему замкнуться в себе. — Там все странные. Лекса выгибает бровь. — Это как понять? — Митчелл вечно пристаёт ко мне, говорит, что эта школа не для таких, как я, — ему его родители сказали, что мне крупно повезло из-за тебя. Он сломал мою ракету прямо перед уроком. Я выбросил её и поэтому не участвую в конкурсе поделок. Воздух из лёгких Лексы резко исчезает от его слов. Она говорила со многими учителями, директором, они всё знают, что ему нужна дополнительная защита от подобного, за это отдано много денег. Однако уберечь от всего невозможно. Кларк стреляет в неё вопросительным взгляд, мол, давай, разбирайся. Теперь их встреча похожа на семейное собрание. — Оу… — комментирует Кларк. — Почему ты не сказал раньше? — обиженно спрашивает Лекса. — Ты вечно была занята своим показом, — пожимает Эйден плечами. — Я поговорю с учителем, — твёрдо обещает ему Лекса. Кларк чуть приподнимает брови вверх, как бы показывая, что этого недостаточно. — Можем сделать новую вместе, ещё лучше прежней, приятель. Может, наша даже долетит до Луны. Эйден вдруг улыбается. — А это возможно? — В небо точно взлететь сможет, — тихо произносит Кларк. — Можно, и я помогу вам? Кларк нужно развивать мелкую моторику, как детям, так что Лекса улыбается этому повороту событий. Что-то, что трещало и разрушалось, вдруг разлетелось в детали для «Лего», а из него, как правило, реально построить свои фантазии. Они втроём улыбаются, и плечи Эйдена мягко и медленно расслабляются. Он опирается спиной в бок Лексы. — Круто, — говорит Эйден, болтая ногами. — Мам… а сейчас ты что-нибудь уже вспомнила? — Нет, прости, — честно отвечает Кларк. Она нажимает рукой на колесо коляски и усиленным движением подъезжает к ним ближе. Ей это сложно даётся. — Но ты же расскажешь мне всё, что я должна вспомнить? — Как-то ты сказала, что купишь мне коробку бананового мороженого! — вдруг оживляется он. Аж привстает, вырываясь из объятий. Лекса даёт ему подзатыльник. — Такое вряд ли было, — сердито говорит она. Эйден хватается за голову. — Да, это, наверное, была бабушка Эбби. — Поверю, когда сама услышу, — вдруг смеётся Кларк, и в груди Лексы что-то откликается на этот звук. Что-то давно забытое, оставленное и брошенное на полпути. — А что ещё? — Хм, — радостно размышляет Эйден, сжимая подбородок указательным и большим пальцами. — На позапрошлый Новый год ты сожгла индейку, и пока доставала её из печи, уронила на пол, и бабушка ругалась так, будто это была вся кухня! Всё говорила, как ты управляешься со скальпелем, если даже с тушей животного не можешь. Дедушка спас всех и заказал суши из ресторана. Кстати, было не очень вкусно. Лекса, а ты их любишь? Или это как с мясом? — С мясом, хах? — с полуулыбкой переспросила Кларк. Кажется, она осталась довольной его сумбурным рассказом. — Я не ем его, — напомнила этот факт о себе Лекса. — Я… — Она это... как там… — пытается поумничать Эйден. — Пасвет — паскетанец. Лекса смеётся. Кларк вдруг напротив них застывает. — Паскетарианство, — говорит она без запинок. Она поднимает руку к голове и хмурится. Лекса ощущает холодное беспокойство в животе. — Всё хорошо, Кларк? Позвать медбрата? Кларк? — В её голосе резкая паника — Лекса понимает, что пока ещё это неоправданно ничем, но лишь одна мысль, что с Кларк снова может что-то произойти, делает её нервной и хаотичной, как атом в пространстве. — Хорошо, со мной всё хорошо, — отвечает Кларк. В её взгляде что-то меняется, осколок прошлого будто сверкает в сторону Лексы, но его суть неуловима. Лекса поворачивается к Эйдену. — Оставишь нас поговорить наедине, малыш? — Я не малыш, — прищуривает он глаза, складывает руки на груди. — Да-да, — подтверждает Лекса. Приходится достать десятидолларовую купюру из бумажника. — Купи себе шоколадный батончик и Кларк. — Лучший в мире курьер к вашим услугам, мэм, — ухмыляется Эйден, спрыгивая с койки. — Я возьму твой любимый «Алмонд Джой», мам. Кларк кивает ему в подтверждение, и он убегает. Лекса присаживается перед ней на корточки. — Что с тобой? // Вспышка памяти — это не так, как показывают в фильмах. У Кларк она является случайной мыслью в голове, будто вросшей в реальность происходящих событий. Настолько она внезапна, что верится ей с трудом. Но Кларк будто видит, как Лекса, молодая и чуть неуверенная, стоит перед ней в спортивных вещах. Её голос нежен, а взгляд согрет от энергии между ними; и она говорит, что лосось под сливочным соусом ей будет по вкусу. Это моментально пугает, потому что Кларк никогда в жизни не была с Лексой в подобной обстановке. Лекса чужая, незнакомая, и у них никогда не было ужина при свечах. Не в этот период времени. Боль в затылке от этих мыслей бурлит полным ходом, поэтому на несколько секунд Кларк прикладывает руку к голове, чтобы унять её и успокоить эмоции. Лекса мягко наблюдает за ней, ищет все бреши, которые надо будет залатать, садится перед ней на корточки. — Что случилось? — Иногда... иногда я испытываю сильную боль в голове, — рассказывает Кларк, зная, насколько это жалко. На лице Лексы всё что угодно, но только не именно то чувство, которое ждет от неё Кларк в этот момент. Она тянет к ней руку, кладёт на намертво обездвиженное колено. — Будет легче, — успокаивает Лекса. — Тебе уже легче. — Она усмехается. — Помнится мне, ты даже говорить-то не могла, а сейчас хоть и с запинками… ну, я считаю, что ты действительно постаралась. — А ты вернулась, — с благодарностью говорит Кларк. — Я ждала. — Кажется… я всегда возвращаюсь к тебе, Кларк. Что-то в моей жизни неизменно, хоть и долго, — хмыкает Лекса, в её голосе ощущается глубокая вина и сожаление. — Есть что-то, что бы ты хотела, чтобы я сделала для тебя? Кларк смотрит на колено, где лежит рука Лексы. — Поставь меня на ноги, Алекс. Сможешь? Это несправедливо. Просить подобное у того, кто не является доктором или целителем, но что-то упорно внутри подсказывает, что если и есть ключ к её эмоциям, которые подтолкнут начать ходить, то это Лекса. Она её импульс. — Нужно время, Микаелла. Для всего, — поглаживает её колено Лекса, будто не может удержаться от близости. — А насчет всего остального: раньше ты была хирургом, а кем ты хочешь быть сейчас? Я помогу тебе: привезу краски, если захочешь рисовать, найду самую лучшую ручку в городе, если захочешь стать писателем; или заведём собаку для дрессировки, чтобы вы могли выигрывать конкурсы вместе. Только скажи. Реши, что ты хочешь. Кларк видит и понимает, что Лекса делает конкретно — даёт цель и пищу для размышлений, чтобы стремиться к более реальным вещам, если встать не получится. Но это не единственный вопрос, который её волнует. Так много всего нужно обсудить и сказать друг другу, потому что между ними что-то происходит, стоит остаться наедине. Воздух напряжён, недосказанность в частицах, которые они вдыхают и что остаются с ними от встречи до встречи. С этим следует покончить. — Кто мы? Кто мы друг другу официально? Скажи мне. Лекса вдруг поднимает на Кларк зелёный взгляд, полный удивления и неожиданности; он пропитан целой историей, которая следует везде за ними по пятам. Её губы немного приоткрываются, а брови выгибаются. Рука чуть сжимает колено. Она пытается вдруг что-то сказать, но прерывает себя на полуслове. Ей неловко. — По документам ты моя… жена. — И Лексе неловко произносить столь просто слово, которое накладывает обязательства, высекает из них двоих нечто большее. — И что не так с нами? — Мы бывшие, Кларк, — вздыхает Лекса. — Мы разошлись семь лет назад из-за меня и моей работы, и с тех пор я не появлялась в твоей жизни и жизни Эйдена. Пока… пока он сам не решил сделать так, чтобы я в ней оказалась. Это очень долгая история, детка. Лекса резко поднимает на неё свой зелёный взгляд. Напугана своим же обращением. — В моём положении я люблю слушать истории, — твёрдо настаивает Кларк. Карты должны быть разложены окончательно. Расклад готов, осталось озвучить прошлое- настоящее, и только тогда будет видно будущее. — Только они мне и остаются. В конце концов… вдруг твоя история поможет вернуть мне память? — Я бы хотела, чтобы ты вспомнила, — вздыхает Лекса. — Я причинила тебе так много боли… — И что, не было никаких весёлых моментов? Счастливых? За восемь лет? — вдруг рассуждает Кларк. Лекса внимательно вслушивается в её медленную речь, терпеливо поглаживая колено большим пальцем. Им двоим, кажется, комфортно в этом положении. Сладкие духи Лексы доносятся до Кларк, потому что она так близко к ней. Но это последнее, о чём она думает. В голове становится сумбурно — как порез осколка на руке: рана в памяти открывается, и оттуда начинает сочиться кровь, наполненная и пропитанная смехом, их совместным. Где-то, наоборот, горечью и разочарованием. Она не помнит, нет. Кларк ощущает присутствие тех дней, что они прожили. Лекса хмурится. — Нет, ну почему… были, много, — сознаётся она, на лице появляется мягкая улыбка. Никто из них не замечает, что Кларк не знала, сколько времени они были вместе. — Когда готовили и спорили на кухне, когда выбирали имя ребёнку и кто будет донором. Когда проводили новый год вместе и ругались с соседями, которые оставляли мусор рядом с нашим и не выкидывали его в контейнер никогда. Многое было, но последнее перечеркнуло всё. — И… что это было? — осторожно спрашивает Кларк, рассматривая нежные глаза Лексы. — Там нет чего-то одного. — Лекса проводит рукой по своим каштановым волосам. Кларк знает, что её желание идёт от глубоко спрятанной истории между ними и, возможно, их телами, потому что её так и тянет к ней прикоснуться. Она делает усилие и кладёт руку на ладонь Лексы, которая лежит на её колене. — Ты была беременна, я — в разъездах, вдали от тебя. Мы снимали фильм, и меня продюссировала Костия. Она была постоянно рядом, а с тобой что-то, бывало, не клеилось. — Измена… — шепчет Кларк, но в это не верит. Её тело тоже не даёт никаких сигналов. Их просто нет, никакого отклика. — О нет, — мотает головой Лекса, выглядит слегка растерянной и сбитой с толку, снова виноватой. — Если только в том, что я о Костии думала, моё тело правда желало её, но любила я тебя и с тобой бы так не поступила. Мы заложники своих тел и своих мыслей, но выбор всегда есть выбор — его мы делаем сами. Я стала отдаляться от Костии, от тебя, меня поглотила гонка за контрактами. Хотелось сниматься снова и снова, и снова. Это был такой драйв! Восторг людей, мир приключений, в которых ты оказываешься, зная, что это только иллюзия. А о тебе я иногда и забывала, так что приняла решение уйти и дать тебе спокойную жизнь. Кларк усмехается и негодует одновременно. — Тупица. — О, я думаю, что Кларк тогда так и сказала. — Значит, ты приняла решение за нас двоих? — сухо протягивает Кларк. В голове кисточка рисует одинокую фигуру на балконе жилого дома, позади неё — маленький мальчик, и сердце болит от этой мысли. Образ прискорбен. Если это то, как было, если это проблеск прошлого, то этот осколок ранит сильнее всего. Лекса не успевает ничего сказать, потому что Эйден резко врывается с батончиками в руке, прерывая их повисшую тишину. Кларк переводит взгляд на незнакомого для себя сына и на неё обратно. Стеклянные глаза Лексы взрывают изнутри, чувства возникают, образуют борьбу между собой. Такая далекая и близкая, будто вечность, которую они сами у себя забрали. Кларк пытается вспомнить — Кларк не может — у Кларк раскалывается голова. — За троих? — добавляет она так… для ясности, хотя яснее некуда. — Да, — тяжёлым голосом отвечает Лекса. Она встаёт и натягивает улыбку на погрустневшем лице, Эйден приобнимает её и протягивает один батончик вперёд. — Ты же будешь, да? — с надеждой говорит Эйден, он держит его, как палку на эстафете, будто вот-вот будет тот, кто возьмет её и в следующем рывке одержит победу. Кларк знает, что это тяжело. Это осознанное усилие поднять руку и просто взять то, что так близко к ней. Она замечает тревожность в теле Лексы, её напряжение, движение вперёд, чтобы опередить ситуацию и спасти, но та лишь делает шаг, так и оставаясь там, где ей следует быть. Поэтому Кларк поднимает руку, ощущая, как её трясёт в воздухе, как тяжело держать собственный вес конечности и управлять своим будто вновь обретённым телом. Он сдержанно вкладывает батончик в ладонь, и Кларк аккуратно сжимает пальцы вокруг него, опуская руку и оставляя лежать её на коленях. Эйден улыбается: искренне, по-детски. Это радует, что в её жизни есть ещё человек, которому важно любое её достижение. Мальчик прижимается ближе к Лексе и изучает её своим взглядом. Теперь ей видно его лучше: светлые отросшие волосы, синие глаза, почти аквамариновые от солнца, что светит через окно; он тянется в рост, наверное, будет высоким через несколько лет. Между Лексой и ним нет никакой схожести во внешности, но в том, как он стоит и как смотрит — тем же пронзительным, изучающим взглядом — она замечает эти несколько невидимых деталей. Эбби только намекала, что такое возможно, но это определённо возможно, потому что так смотреть и так стоять — невозможно просто так скопировать. — Это лечится же, да? — смущённо протягивает он, поднимает взгляд на Лексу. Лекса взъерошивает его волосы. — Что за глупый вопрос, малыш? — Я не малыш! — Ну конечно. — Я уже сто тридцать два сантиметра! И я взрослый! Кларк впервые за всё время смеётся, следя за их перепалкой. В палате стало оживлённее и светлее с их присутствием, а на душе по-домашнему тепло. И она ловит себя на том, что комфортно ощущать себя в этом моменте. Это придаёт ей сил, она осторожно поддевает край обёртки пальцами, чтобы разорвать и раскрыть. Руки трясутся, но делают. Две пары глаз за ней наблюдают. — Это лечится, — утверждает Кларк, отвечая на его вопрос и заколдовывая этими словами себя. Трясущимися пальцами отламывает и кладёт в рот, чтобы попробовать кусочек. Вся еда здесь либо пресная, либо желе — ни то, ни другое не поднимает настроение. А шоколад с орехами определённо. Это буквально что-то удивительное после всех этих месяцев: попробовать сладость с пряным ощущением земляных ноток. Мягкий, довольный стон слетает с губ. — О боже, Господи, это очень вкусно. — А я о чём всегда говорю, мам? — деловито и довольно протягивает Эйден и буквально светится от счастья. — А бабушка всё нудит и не покупает их мне. — Всё, не ябедничай, — снова останавливает его Лекса. — Нет, — продолжает он, отстраняясь от неё. — Ладно ещё это. Меня Лекса, мам, кормила всякой зелёной кашей, когда я к ней приехал. Я просто умираю от того, как хочу, чтобы ты что-то приготовила. — Кларк нежно улыбается его вспыхнувшим эмоциям. — Я ужасно скучал по тебе, мам. Он чего-то ждёт в конце фразы, и Кларк растерянно понимает, что ей необходимо его успокоить — это внутреннее чувство заботы и оберегания. Оно буквально вырывается наружу, рвёт, напоминает о себе, требует действий. Кларк с горечью подзывает его к себе, и Эйден осторожно подходит. Его маленькие руки приобнимают её за шею, он вжимается головой в плечо, но при этом держится, чтобы не перейти допустимые границы. — Пожалуйста, вспомни меня, мамочка, — тихо шепчет, и сердце Кларк ухает вниз. Взгляд Лексы напротив — это стальная выдержка эмоций, стена, за которой прячутся слёзы и боль. Она прикусывает губу, ждёт. — Я… — сглатывает Кларк. Говорить нереально. — Время лечит, львёнок, — обнимает Эйдена Лекса, гладит по спине, притягивает к себе, уводит от вспыхнувшего огня. Только так мать умеет, как настоящая мать, которая любит своего ребёнка и желает его защитить. Он кивает и сжимает челюсти. — Думаю, лучше, если сегодня мы пойдём, да? Хорошо, Кларк? Мы теперь будем часто тебя навещать. — Обещаешь? — будто что-то личное, спрашивает её Кларк. — Всегда. — Она перекидывает руку через плечо Эйдена и разворачивает его, пока тот вытирает свои глаза ладонью, стараясь не реветь. — Выздоравливай, мам. — Мы вернёмся. Лекса кивает напоследок и выводит его через дверь, оставляя Кларк одну. Что-то внутри неё заполнилось за время, проведённое с ними, и теперь это начинает уходить. Кларк ощущает опустошение. Она тяжело вздыхает, рассматривая батончик и свои колени. Они бездвижны и ощущаются, как после зимнего холода: словно они и есть, и их нет одновременно. Она пытается сдвинуть ноги, хотя бы ступню, но одного желания недостаточно. Кларк смотрит вслед, кладёт руку на колено. Пойти бы сейчас с ними. Не получается. // Эйден молчит всю дорогу до дома. Стоит Лексе остановить машину возле лужайки, как он моментально открывает дверь и, хлопнув ей, выходит наружу. Она не пытается идти за ним. Быстро вспыхнуть и быстро остыть — чем-то на неё похоже. Эйден отойдёт, только побесится немного. Лекса запрокидывает голову, зная, сколько всего сейчас лежит на ней, помимо испорченной репутации, Кларк и огромной ответственности за сына. Благо, у неё есть человек, которому она всегда может позвонить. Ей надо разбавить всю эту драму хоть чем-то… кем-то, кто умеет слушать и понимать. — Николь? — протягивает Лекса, когда в телефоне раздаётся короткое «Привет». — Как ты? Голос уставший, — констатирует собеседница явный факт. — Я в полной… — О, милая, не продолжай, — прерывает Ники её с улыбкой. — Как он отреагировал? — Он? Он в бешенстве, хотя при Кларк отлично держался, — фыркает Лекса. — Напоминает меня. Неужели я такая же засранка? — Вообще-то да, — Лекса представляет, как Николь пожимает плечами. — Послушай, ну а чего ты ожидала от первого посещения? Он ждал встречи с матерью, а получил встречу с её тенью. — Едва ли даже она там есть. Ты бы видела её, — тянет Лекса, грустно размышляя о том, что Кларк нет. Кларк — абсолютно другой человек, который учится всему заново и изучает окружающий мир вокруг себя. Она не знает о своих вкусах, предпочтениях, прежних мыслях и идеях. Она — чистая палитра, благодаря которой можно нарисовать всё что угодно, покрыть дома красками, преобразить город и улицы. Главное — найти эскиз, раскраску, куда её можно нанести и направить. — Она жить заново начинает. Это нормально. — Я знаю, да я не об этом. Она потеряна, боится и меня, и его! Она боится ребёнка — собственного сына. И я не особо знала, чем ей помочь и что мне сделать, чтобы это прекратить. Понимаешь? — А что ты могла? Дай ей привыкнуть, всё, как с новыми знакомствами. Будь немного приземлённее, Лекс. Лекса опускает голову на руль. — Я бесполезна. — Это не так. — Ладно, всё, — вдруг раздражается Лекса от своей слабости. — Что насчёт тебя? — А я тут рисую, у меня вдохновение из-за тебя, — мягко заявляет Николетт. Она делает всё, чтобы Лексе было чуть менее одиноко и грустно, уводит все её тёмные мысли в другом направлении. — Да? — Всё тело Лексы будто пробуждается. Она цепляется за последнюю фразу. — Почему это вдруг? — У тебя непростая история, точнее у твоей Кларк. Такое и надо рисовать и перекладывать в искусство, — не стесняется Николетт. — Хочешь? Можешь приехать ко мне и попробовать что-то изобразить сама. В других обстоятельствах Лекса бы сказала: «На тебе?», но всё непросто и как раньше ничего не работает в её жизни. Она прикусывает губу, улыбается. — Я не умею, ты знаешь. — Это искусство, тут нет такого понятия. Знаешь, как говорят? Рисуй то, что запало в душу, проявляй на холсте. Всё как в любви. — О, да ты у нас философ? — смеётся Лекса. — Угу, у меня очень много мудрых картин, — говорит Николетт. — Так что давай, жду на огонёк, Александрия Леджервуд. — Я подумаю. Пока. — Не грусти, — вздыхает мягко. — Всё будет хорошо, ты справишься. — Ага, спасибо, Ник. Лекса сбрасывает вызов и выходит из машины. В гостиной её уже ждет Эбигейл с хмурым лицом и сложенными на груди руками. Лайт тоже встречает её, потеревшись своей шёрсткой о ногу и рассматривая снизу с удивительно понимающей мордочкой. Он мяукает и запрыгивает на спинку дивана. Бдит за всей ситуацией, так сказать. Только он помочь никак не сможет. — И как? — сердито спрашивает Эбби. — Он даже говорить со мной не хочет. — Он отойдёт, — устало плюхается на диван Лекса. – Завтра я поговорю с ним. Пусть обдумает, это нужно переварить. Она совершенно непохожа сейчас на Кларк, которую знаю я, и уверена, что Эйден чувствует то же самое. Это дезориентирует. Не мне тебе рассказывать, Эбби. Эбби приоткрывает губы, чтобы что-то произнести, но останавливает себя, взглядом проходит по Лексе с головы до ног и обратно — понимает, видит, что устала. Научилась отступать, когда этого требует ситуация. Эбби прикладывает руки к вискам головы и медленно массирует их средним и указательным пальцами. Лекса прикрывает глаза. — Что мы будем делать, Лекса…? — А что мы можем? — вздыхает та, глаза открывает. — Твоя дочь нуждается во мне. Буду стараться помогать, но всё зависит от её желания встать на ноги. Доктор сказал, что это возможно. Ничего не атрофировано, так что я верю. Я… верю. — Ты и оптимизм? — саркастично протягивает Эбби. Хмыкает. Оставляет за собой облака эмоций и вызывает прошлые воспоминания внутри Лексы, те самые, где Кларк успокаивала, что у неё будет карьера актрисы, что всё получится. Это бумеранг, не иначе. — Кто бы мог подумать? Лекса хочет выпить. Лекса ломается. Такие эмоции она не чувствовала и не выдавала даже в павильоне во время работы камеры. Ей ещё долго придётся питаться этим опытом. — Почему она просто не могла быть счастлива без меня? Встретить кого-то и жить с этим человеком обычной жизнью? — Она сгибается пополам и зажимает голову руками, будучи поражённой своим горем и осознанием. Она её потеряла навсегда. — Почему эта блядская авария должна была произойти? Почему? Почему? Почему? Почему? Лекса раскачивается от этого вопроса снова и снова, желая выбросить боль, но она вся ... вся состоит из осколков. И они режут, вонзаются, выходят, впиваются вновь. Бесконечно. Они вырубили их с Кларк историю и уничтожили её. И поступок Лексы семилетней давности теперь не имеет никакого смысла. Осталось лишь пепелище — из него построить заново ничего уже нельзя. Твёрдая рука касается плеч Лексы, Эбби садится рядом и притягивает её к себе. — Люди иногда творят страшные вещи с добрыми намерениями, Лекса, но это не делает их плохими, — тихо шепчет мама Кларк, и её объятия столь родные в этот момент. — То, как ты поступила… я ненавидела тебя за боль в глазах своей дочери. Но сейчас, увидев, как ты была занята столько времени, понимаю, по каким причинам. — Я любила её все эти годы, — произносит Лекса вслух, по щекам чувствует капли слёз, пока горло стягивает от эмоций. Словно игла, в которой все воспоминания. — Ты и сейчас её любишь. Такое не рассеивается за секунду, — гладит её Эбби по спине. — Кларк, может быть, и забыла всё и учится жить заново, но она — проекция того, что слышит и видит вокруг. А ещё Кларк уж очень сильно зациклилась на тебе. Почти все твои фильмы мне пришлось посмотреть с ней вместе.  — О, представляю, как, наверное, ты была не в восторге, — шмыгает носом Лекса, выпрямляет спину, собирает себя снова. Лайт прыгает вперёд и залезает ей под руку, чтобы она погладила его. Маленький хитрюга. Это действие успокаивает Лексу. — Ещё в каком, — улыбается Эбби. — Ты талантливая актриса, Лекса, но я знаю, что ты не играешь, когда дело касается Кларк. Соберись и будь сильной, потому что ты должна стать тем, кто вернёт её обратно домой. Лекса вдыхает. Лекса уверенно кивает и обещает.