Всерьез

      Блин, не могу перестать о нем думать. Дни проходят в таком «без-Лори» тумане, а синяки от пальцев светлеют на запястьях. И для меня все было как будто в сказке, хоть это и идиотизм, конечно. Но сейчас он, по крайней мере, не выставил меня на холодину, усвистав по своим делам. Теперь мне можно вернуться в его волшебное королевство, где я принц, и я счастлив, и меня серьезно так, экспертно трахают.       Ащщщщ.       На работе все валится из рук. Я роняю, передерживаю и непрожариваю. Забываю, какую кто любит яичницу, будто бы Лори теперь единственный поедатель яиц в моем мире. Пытаюсь испечь морковный торт без моркови. Засыпаю соль в сахарницы и даже не замечаю, пока один таксист не выплевывает свой чай.       Джо устраивает мне головомойку, но не увольняет. Просто много раз грозит увольнением, а это мы уже проходили. Вряд ли он реально вытурит — у Волосатого на ноге до сих пор сумасшедшая конструкция, в которой он похож на робота, а готовлю я, наверное, не хуже его. И обхожусь дешевле — без опыта и образования, так что до сих пор пашу за минималку. Которой даже бережливой обезьяне не хватит на орехи из дешевой лавки.       Хотя какая разница, все равно же живу с мамой. Как последний лузер.       Я думал о том, чтобы поговорить на эту тему с Джо, но побаиваюсь, что только хуже сделаю. Сейчас-то я один за все отвечаю, и это трудно, конечно, но все же лучше, чем если вся готовка достанется кому-то другому, а мне останется одна черная работа. Так что если я слишком надавлю на Джо, то рискую потерять все, что есть. А тогда могу и не вынести — этого «всего» у меня и так до сволочного мало.       Просто я…       Не знаю. Не знаю я, кем мне надо быть. Или как узнать хотя бы.       А скоро уже Пасха, и мы опять увидимся с моими друганами со школы. Нда, можно подумать, что их у меня целая куча, но несколько-то все же есть, и они сейчас совсем другие, полностью изменились. Как будто у них там что-то происходит, жизнь кипит, а я все еще тут, все еще такой же самый. Может, даже регрессирую, потому что они закончат свои университеты, сделают карьеры, а я… Что, что я? Так и останусь мыть посуду.       И я ведь был там, где они сейчас. Да только реальность оказалась совсем не такой, как представлялось.       Иногда я воображаю, как бросаю все и ухожу прямо посередине одной из тирад Джо. И где-то секунд на пять чувствую себя суперкруто, но потом становится так страшно, потому что я вообще, блин, понятия не имею, что делать дальше. Ну, то есть, одно дело — юристом не смог стать. А вот не смог удержаться на говенной работе в говенной кафешке — это феерический пипец.       Так что я просто пашу дальше. Каждое утро просыпаюсь и пашу, а время идет. Сейчас, с Лори, стало проще. Неделя по-прежнему нескончаемая, но теперь у нее хотя бы есть структура. В конце меня ждет награда, ради которой стоит потерпеть. Конечно, постоянные посетители в «Джо» теперь меня подкалывают за витание в облаках и руки-крюки. А мне плевать, зато теперь можно торчать у окна раздатки и болтать о моем парне.       Моем парне.       Моем суперском красавце-мужчине, который работает доктором — нет, точнее консультантом.       Который для меня встает на колени, оттрахивает до состояния лужицы, и не кончает, пока я ему не разрешу. Хотя об этом-то я, конечно, не рассказываю. И не из-за стыда, просто, во-первых, оно все только между мной и Лори, а во-вторых — некоторые из посетителей уже довольно старые, и я их могу такими откровениями буквально убить на месте.       Знаю, Лори тогда наговорил много всякого про то, что он на самом деле мне не парень, но я как рассуждаю: секс у нас несколько раз был? Был. О глубоком поговорили? Поговорили. Я ему с какого-то перепугу нравлюсь, а кроме того, я его накормил, остался на ночь и получил приглашение приходить еще. А если по всем статьям выходит парень, значит, парень, так? Что и требовалось доказать. И потом, он же никогда не узнает, как я его описываю кучке Ист-Эндцев.       Самое лучшее время — это после обеда, когда Джо уже не стоит у меня над душой и не ноет, что я никуда не гожусь, в кафешке тихо, а я делаю выпечку на завтра. Тут у меня всегда есть время помечтать, что, наверное, и объясняет Великий Неморковный Морковный Торт. Но если честно, мне просто очень нравится печь. Не представляете, какое облегчение знать, что у тебя что-то реально получается. У меня с этим не связано никаких теплых детских воспоминаний. Наверное, меня бы должна была заботливо обучить всем премудростям любящая бабуля, но на самом деле я как-то сам всему научился, и это по-своему тоже хорошие воспоминания. Плюс, есть же Мэри Берри, а она вообще лучшая. Ну, то есть, лично я с ней не знаком, конечно, но по телику ее постоянно показывают, так что как будто бы и знаю.       Печь надо что-то простое и всем известное, иначе бунт на корабле. Я однажды попробовал сделать наполеон, и он прямо хорошо получился — в точности как и должен быть — но все, такие, сказали: «Че это за французская херня?». Так что в меню у нас кексы и бисквитный, морковный и кофейный торты. И временами лимонный пирог с безе. Но теперь я себе пообещал, что в следующий раз приготовлю его для Лори. А уж о чем я при этом думаю — у-ее. Грязные, сладкие фантазии, наверняка не соответствующие никаким стандартам гигиены питания. Знаю, что мне вообще-то надо переманивать Лори на лимонную сторону силы, но блин — вот бы слизать лимонный курд с его кожи, пока он весь дрожит, и ловит ртом воздух, и сопротивляется, и старается не кончить.       Агх. Он дико, охерительно прекрасен. Как мне так свезло?       Если это мой утешительный приз за то, что пустил псу под хвост собственную жизнь, то я офигенски утешен.       Еще один большой плюс «Джо» в том, что всем все равно, что именно я делаю, лишь бы было чисто, была еда, и она была вкусной, так что я по-быстрому пеку внезапную партию пирожных красный бархат. Отнесу их в хоспис деду и его друзьям. Вообще-то он мой прадедушка, но поскольку других дедушек у меня нет, и само слово длинное, я всегда звал его просто дедом. И для меня он реально самый лучший человек в мире. Уж прости, Мэри Берри.       И он, ну, умирает. От рака. Разнообразного рака. Но ему девяносто четыре, и мы подумали, что если уж тебе суждено заработать рак, то это самый тот возраст. И знаю, что, наверное, со стороны выглядит странно — относить целый противень супервредных для здоровых людей пирожных в хоспис к слабым и смертельно больным, но в этом-то и весь смысл. Самое худшее с ними уже произошло. Так что теперь уж можно позволить себе все, что хочется. Там есть целая теория о том, чтобы умереть как… как человек, что ли — с достоинством и окруженный любовью и, ну, пирожными.       Помню, когда мы только перевезли туда деда, я до жути боялся, что хоспис окажется такой больницей, пропахшей дезинфицирующими средствами и мертвыми людьми. Но мы только-только успели разместить его в его комнате — номер девять — как появилась медсестра и спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Словно он в отеле остановился, или пришел к ней в гости, или еще что-то в этом роде. Такого мы ожидали меньше всего, и дед спросил, что у них есть, а она ответила, что найдется все, что он захочет.       И дед в шутку сказал:       — Тогда, пожалуйста, стаканчик шерри.       И ему и правда принесли, без шуток. Не ту марку, которую он обычно пьет, но ее они закупили уже на следующий день.       И в тот момент я понял, что все будет хорошо. То есть нет, не хорошо, конечно. Дед умрет, и мне будет очень-очень плохо. И когда он уйдет, я еще на шаг ближе подойду к тому, чтобы остаться один как перст. Но для деда все будет хорошо. Потому что самая жуть — анализы, терапия, больницы, длинные названия и отсутствие ответов, слишком занятые доктора и люди, которые и имени-то его не помнят… оно уже в прошлом.       И все, что ему осталось, это жить. Пока не перестанет.       И есть мои пирожные.       Он слабый в последнее время, очень слабый. Но, кажется, еще ничего. Иногда ему грустно и больно, но все равно ничего. В хосписе следят, чтобы большинство его дней были хорошими. И мне кажется, память у него уже… Не знаю. Он все еще в трезвом уме, все еще мой дед, но как будто потихоньку начинает терять время. Плохо помнит недавние события. Что, пожалуй, и к лучшему — не придется объяснять ему про универ и все с ним связанное.       И последнее, что он вспомнит обо мне, будет не то, как я его подвел.       Но уж про своего парня-то я ему точно расскажу. Такое он запомнит, знаю.       Я ему первому признался, что гей. То есть он не первый человек, который об этом узнал — мама, по-моему, всегда знала — но первый, которому мне было важно сказать. Меня случайно раскрыли в школе после всей этой петрушки с лучшим другом, и некоторые пацаны стали вести себя как говнюки, некоторые — нет, а некоторые говнились, но совсем по другим причинам, потому что — давайте уж честно — школа — это такой узаконенный генератор говнюков. Стэнфордский тюремный эксперимент.       Я как считаю: если тебя воротит, прям вот по чесноку воротит, что я западаю на парней, а не на девчонок, значит, друзьями нам все равно не быть. Иди на хер.       Но совсем другое дело, когда ты кого-то любишь, и их любовь — это лучшее, что у тебя есть.       И потом, дед же из совсем другого поколения. Ну, то есть годах в двадцатых детишек в принципе растили расистами, сексистами, гомофобами и все такое прочее. Сейчас, конечно, тоже растят, но общество хотя бы где-то внушает, что это плохо. И если кто-то ни с того ни с сего начнет вести себя со мной по-гомофобски, он, по крайней мере, смутится и потом выдаст целую речь — что на самом-то деле совсем не гомофоб потому-то и потому. Но вот моя прабабушка честно звала черных людей словом, которое белым сейчас вообще запрещено произносить. И она не считала себя расисткой. Просто реально думала, что черные так и называются. Нда. Неловко.       Хорошо, наверное, что она уже умерла. Шучу. В смысле, она и правда умерла, но я тогда еще пешком под стол ходил, поэтому это не стало каким-то страшным событием. Для меня, в смысле. Для нее-то, наверняка, стало. И для деда. Хотя они друг друга вроде и не слишком-то любили, так что кто знает? Взрослые отношения для меня — тайна за семью печатями. То есть, я не знаю, когда случается переход от любви и потрахушек к разговорам ни о чем и постоянному легкому раздражению друг на друга. И никто при этом ни разу не вспомнит, что ты с этим человеком, по правде говоря, до гробовой доски быть не обязан. Хотя у меня, конечно, выборка маловата. В семье Финчей мужчины не задерживаются. Это типа нашего семейного проклятия такого, и я пипец как надеюсь, что мне оно не передалось или что для геев не считается, поскольку теперь, когда у меня есть свой мужчина, я его хочу удержать, уж будьте уверены.       Короче, когда бабуля приказала долго жить, дед опять стал ходить на танцы.       Так раньше находили партнеров для секса, и он по этой части был ого-го, но потом случилась война, а после нее дед женился со всеми вытекающими, так что для него внезапное возвращение танцев стало таким невероятно желанным подарком. Как будто он вновь обрел что-то, утерянное много лет назад. Дед и меня стал учить. С большим терпением, потому что я товарищ неуклюжий. Он не сообщил прямым текстом, что это для секса (но я вам говорю — намек присутствовал). По его словам, так джентльмен завоевывает сердце леди. Жизненно важное умение.       Вот тут-то я ему и сказал. Точнее, спросил:       — А если джентльмен хочет завоевать сердце другого джентльмена, сработает?       Он помолчал.       А мое собственное сердце в это время заходилось — тудух-тудух-тудух. Под ритм «мать-мать-мать».       И тут дед ответил: «Обязательно».       Так что после этого я стал попрыгунчиком-балерунчиком. Все шаги-фигуры как Отче наш. Самый любимый танец у меня — квикстеп. Он такой классный, легкий и элегантный, словно вы с партнером оба летаете.       Вот было бы здорово станцевать с Лори. Что угодно, но лучше всего квикстеп.       Когда я заканчиваю уборку на кухне и мы закрываемся, я складываю пирожные в коробку и выдвигаюсь к Сент-Энтони. Пилить мне аж в глубину северного Лондона, но серьезно — это ж дед. Тут считать километры и пересадки — последнее дело. Я к нему езжу примерно через день. Вот еще один большой плюс хосписов — это вам не больница, где терпеть не могут, когда ты заявляешься с визитом и начинаешь мешаться под ногами, и в палату пускают только, там, на две минуты шестнадцать секунд, когда Меркурий во втором доме и тому подобное. А в хосписе тебе всегда рады. Там вечно собирается куча народу. И можно даже остаться на ночь, если хочешь, или если нужно, или если тебе страшно.       Это больше всего походит на настоящую семью в моем представлении.       Сидя в пустеющем и темнеющем вагоне метро, я вдруг понимаю, что если б тогда не облажался по полной, то, может, вообще не смог бы вот так кататься. Вот честно, у меня в голове полно тараканов из-за универа — и черной дыры, в которую сам же превратил свое будущее — но, может, я тем самым подарил себе последние дни с дедом.       Когда я добираюсь до хосписа, на улице уже стемнело, но нестрашно — внутри-то горит свет. И слышится музыка и разговоры. Все знают, как меня зовут. Не только персонал, но и волонтеры, и другие семьи. Я даже скучаю по некоторым людям, которые сюда раньше ходили, и это, наверное, странно, но здесь быстро сближаешься. И никому не рассказываешь, если вы вдруг наткнулись друг на друга, оба в слезах.       Вскоре я раздаю почти все пирожные и отношу остаток деду, который сегодня не выходил из комнаты.       В последнее время он часто не выходит.       Не самый лучший его день, но ничего.       Ничего.       Медсестры помогли мне обустроить его комнату. Чтобы она не выглядела, ну, временным пристанищем, понимаете, да? На подоконнике всегда стоят цветы. И кругом фотографии и его любимые вещи — всякая мелочевка, которая всегда с ним, но я мало что знаю и о ней, и о том, почему он ее хранит. Например, видавшая виды деревянная шкатулка, которую для него кто-то украсил резьбой. Или эти его медали, которые он держит под рукой, но никогда не достает. И куча всякой хрени, что я ему сделал, когда был маленьким. Вон та чашка из кружка лепки или этот кривой игрушечный попугай с уроков по шитью на трудах. Потому что я, оказывается, баба, когда доходит до столярного дела.       В школе меня чморили, когда нам задавали нарисовать свою семью, потому что в моем случае она всегда состояла из меня с дедом. Ну, и мамы иногда. Что, как выяснилось, странно, и неправильно, и должно быть по-другому.       Сейчас-то я думаю, не пойти бы им всем на хер. Ну, то есть в лицо бы не сказал — нам же по шесть тогда было. Но вот если у меня когда-нибудь появится свой ребенок, а он, возможно, появится — надеюсь — я его таким растить не собираюсь. Чтоб он верил, что его версия мира — единственно правильная и возможная. Хотя особого выбора-то у спиногрыза и так не будет, думаю. Все-таки жить-то ему с двумя отцами.       А вот все мои школьные рисунки до сих пор хранятся у деда. Там есть целая серия нас на Примроуз Хилл — по одной для каждого сезона. Человечки из палочек и кружочков в соломенных шляпах или теплых шарфах. И первое стихотворение, которое я написал. Любовно проиллюстрированное от руки на бумаге с волнистыми краями, которые сделаны специальными ножницами. Оно называется «Жабы» и выглядит так:

Жабы Прыгают по лужам. Прыг прыг прыг ПРЫГ.

      Да-а, чувачки, вот это я понимаю, полет мысли. Меня чуть ли не гением провозгласили, когда я его написал. Этот стих, возможно, самое великое достижение моей жизни. Детский лепет, конечно, но и мне в то время сколько было? Пять, что ли. По-моему, я тогда оказался единственным, кто понял, что стихи — это иной способ выражения мыслей на письме. И много лет после этого считал, что вырасту и буду поэтом. Так же, как мама — художник.       А потом заметил принципиальный прокол в этом плане, который, в общем, заключался в том, что стихи у меня отстойные.       Самое странное, что поэзию я вроде как понимаю. Немножко. Как такой умственно отсталый с синдромом саванта, наверное, раз я ее, кажется, усвоил методом диффузии еще в утробе матери и в раннем детстве, поскольку из книг у нас водятся только артбуки и сборники стихов. Но я потому и смог распознать свою отстойность еще до того, как кому-то пришлось бы открыть мне на нее глаза.       Не знаю, что случится со всей этой ерундой, когда деда не станет. Со всеми вещами, которые только ему и нужны.       Блин, ну вот, ничего лучше не нашел, чем свести рассказ на себя. Но все эти рисунки-поделки и правда ни для кого, кроме него, ничего не значат. А если ничего не значат, то и сами они — ничто. Следовательно… и я тоже ничто.       Я разуваюсь и сижу босой в изножье его кровати. Дед пока спит. Он дышит с хрипами, но не так, как когда больно. И я внезапно обнаруживаю, что делаю вдохи-выдохи в его ритме, словно помогаю или что-то вроде.       Конечно, проснувшись — чего долго ждать не пришлось, поскольку спит он не так глубоко, просто часто — дед говорит, что мне стоило его разбудить, пока он не проспал половину визита. А я такой: «Ага, из-за тебя я теперь опаздываю на ужин к королеве», и дальше нас понесло.       Он сообщает, что хорошо себя чувствует, что наверняка неправда.       Я говорю, что скоро появятся подснежники. Мы раньше притворялись, как однажды снова посмотрим на них вместе, но теперь уже не пытаемся.       Я рассказываю про мамину выставку под сводами заброшенного железнодорожного виадука.       Говорю, что добавил яблочный уксус к крему с маскарпоне, которым обмазываю красный бархат.       Он отвечает, что позже поделится своим мнением. Не думаю, что сейчас у него есть силы съесть хоть одно пирожное.       Но ничего.       Ничего.       Я спрашиваю, не хочет ли он чего. Он не хочет, но я все равно приношу ему воды. Вода организму нужна всегда, правильно?       Мы какое-то время говорим о некоторых здешних обитателях. Их нельзя назвать друзьями. Они — это что-то другое, в чем-то ближе, в чем-то дальше, чем друзья.       Так странно, когда тебе хочется о стольком рассказать, а ни фига не выходит. И я вижу, что дед опять начинает проваливаться в сон.       — Деда?       Он моргает в ответ. Сейчас он весь в глазах — живет в них, а не в своем теле. Тело у него теперь — это просто пустая кожаная оболочка.       — Тоби?       — Я тут познакомился кое с кем.       Он весь загорается интересом, и я улыбаюсь в ответ.       — С кем? Где? Не в этой вашей, как бишь ее… интерпаутине?       Прекрасно. Деда прямо на мемы пускать.       — Нет, в… — Ой блин, бли-ин. «В секс-клубе с уклоном в изврат»? — На, э-э, вечеринке. Его зовут Лоренс. Лоренс Дэлзил.       — Как «Дэлзил и Пэскоу»?       — А?       Он характерно выдыхает — это все, что осталось от его смеха — так что я не спрашиваю. Наверняка это какая-то стариковская отсылка, которая до меня все равно никогда не дойдет.       — В общем, я его зову Лори. — И небрежно так не упоминаю, что мне пришлось с нытьем выпрашивать эту привилегию. Оно того стоило. — Он очень… хороший. Умный, веселый, добрый и красивый.       Я, конечно, упрощаю. Пусть и витаю в облаках, но мозги пока работают. В смысле, про Лори и правда можно сказать все вышеперечисленное (ну, не совсем в плане красоты, но деду же не будешь говорить «сексуальный»), но и… много чего еще. Более сложного. И — странно, да? — он мне от этого только больше нравится. Так и всерьез влюбиться можно. Если он даст — поделится собой достаточно, чтобы я смог.       — Он доктор. И помнишь сказочные дома около Примроуз Хилл? Он в таком живет. В смысле, не на Примроуз Хилл, но в таком же доме, как там. Как те белые. Вообще нереально, скажи?       У меня в детстве это была любимая игра. Мы ходили мимо тех пряничных домиков по пути в парк, и я дергал деда за руку и начинал: «А кто тут живет?». А он: «Моряк, который встретил русалку, которая дала ему жемчужину размером с грушу». А потом мы проходили чуть подальше, и уже он показывал на дом и спрашивал: «А здесь кто живет, Тоби?» — и я отвечал: «Принц целого королевства, которого запрятали в стеклянный шар».       Реальность оказалась куда лучше любой из наших сказок, пусть это и всего лишь мужчина по имени Лоренс Дэлзил.       — Лучше скажи, как он танцует? — спрашивает тем временем дед.       Вот нахальный старикан. Я расплываюсь в улыбке.       — Спокойно. Я пока не узнавал. А то еще подумает, что мне от него только одно и нужно. Но честно тебе скажу, он мне не разонравится, даже если будет кривой на обе ноги. Когда мы вместе… я чувствую такое… — Не знаю, как ему объяснить. Частично из-за секса с извращениями и частично как раз потому, что к сексу с извращениями это отношения не имеет. — …такое «Дзинь!», понимаешь?       — Струны твоего сердца, да?       Киваю, чувствуя себя при этом почти ботаном. Я обожал эту песню, когда был маленьким. Мне казалось, что когда влюбляешься, это именно так и должно звучать: звонко, радостно и с оркестром.       В любом случае, дед, кажется, одобряет:       — Рад… это слышать.       По-моему, он хочет сказать что-то еще, но не может толком произнести. Я даю ему стакан с водой. Да и все равно догадываюсь, что у него на уме. По правде, деда моего не назовешь объективным. Ему кажется, что я такой удивительный, талантливый и прекрасный юноша, несмотря на кучу имеющихся доказательств в обратном. Но это и есть любовь, наверное. Состояние неослабевающей полуневменяемой предрасположенности к конкретному человеку. И дед, похоже, переживает, что без него у меня не останется никого, кто бы так обо мне думал.       Так что я говорю:       — Дед, Лори меня понимает. Правда понимает. — Ну, да, стих о жабе он, конечно, хранить не станет. Но вот самую наименее объяснимую часть меня — ту, которая хочет заставить его страдать, умолять и плакать, потому что он мне нравится — ту часть он понимает. А это вам не абы что. Блин, это, можно сказать, даже «что-то». — Тебе он, наверное, понравится.       — Ну, кое-что общее у нас уже есть.       — А?       — Ты… дуралей.       Я смеюсь. Когда твой собственный дед называет тебя дуралеем — это определенно хороший день.       Но тут я вдруг понимаю, что Лори никогда не встретит деда.       Потому что дедушка скоро умрет, а Лори на самом деле не мой парень. Я могу приказать ему встать на колени, могу велеть ему трахнуть меня, но не могу привести сюда. Не могу познакомить с человеком, которого люблю больше всего на свете. И не могу надеяться на его поддержку, когда я этого человека потеряю насовсем.       Дед выглядит довольно устало, так что мы после этого почти не разговариваем. В самом начале лечения я много ему читал. Но потом, когда стало более-менее ясно, что он уже вряд ли поправится, мы как-то молча бросили романы. Он любит классические детективы, но вы только представьте, как стремно будет умереть… ну… посередине, так и не узнав, кто убийца. Теперь я читаю ему стихи. Просто чтоб он мог взять с собой хоть какие-то слова, а мой голос сопровождал его в темноте.       Читаю ему «Упоение». Части «Упоения», если точнее, хоть так, наверное, и нельзя, раз это задумано как цикл, но мне хочется, чтобы он слушал только про любовь, а не про потерю, что опять же неправильно, поскольку одного без другого не получишь. Но вот деду сейчас можно, потому что он умирает. Потому что потеря уже происходит прямо здесь.       Мне больше всего нравятся стихи в начале. А те, что в конце, меня даже пугают. Но, наверное, если хочется, чтоб был «Ты», то с ним придет и «После». И для каждого «Часа» существует своя «Скорбь».       Я думаю о Лори, когда читаю.       О том, как это — влюбиться, и как, не считая «Дзинь!», я пойму, что влюблен. Если между нами вообще может быть любовь. Если это не просто секс и увлеченность. И так ли важна разница.       Да, я был с ним только два раза. И едва его знаю.       Но как еще можно влюбиться, кроме как захотеть?       Так что, может, этого и достаточно. На данный момент, по крайней мере.       На этой неделе мы с Лори встречаемся в воскресенье, потому что мне пришлось проработать все выходные. Как только я захожу внутрь, он прижимает меня к стене, и в итоге мы трахаемся в коридоре.       Такой вот у нас репертуар.       Мне так нравится, как он меня трогает, словно целую неделю только и ждал, и я просто вываливаю на него все: как счастлив его видеть, как по нему скучал и как сильно хочу — все это плюс литров восемьдесят спермы. Поэтому в итоге мои шмотки отправляются в стиралку, а я отправляюсь отмокать в ванную, на этот раз вместе с Лори, и лениво покачиваюсь в воде под его руками. И только уже стоя на его крыльце в половине шестого утра следующего дня — потому что ему надо на работу — я понимаю, что время ушло. И Лори ушел — обратно к своей остальной жизни. Оставив меня одновременно счастливым и пустым, и с ноющим телом.       На следующей неделе — те же яйца только в профиль. В смысле, с разницей, в основном, в том, где и как мы трахаемся.       И не то чтоб мне этого не хотелось — нет. Хочется. Так сильно, что башка с трудом соображает. И не то чтобы мы не разговаривали совсем. Разговариваем. И не то чтобы он со мной плохо обращается. Он, на самом деле, добрее, чем кто-либо другой, которого не обязывают семейные узы и тому подобное.       Но у него в голове как будто черта такая нарисована. И мне можно брать все, что до нее, а после — ни-ни. Иногда у меня за эту черту получается заглянуть. В ту ночь, когда мы познакомились. Когда он подобрал меня с порога. Временами после секса, когда он дает себя обнять. Короче, достаточно, чтобы захотелось жить там — на другой стороне Лори.       Вот только не знаю, как туда попасть. И боюсь давить на него — опять — а то еще потеряю все, что имею.       Прям какой-то мотив всей моей гребаной жизни.       А главное, у меня нет ничего конкретного. Не на что жаловаться. Никакого способа подтолкнуть его. Все, что я могу — надеяться на те моменты, когда он забывает про черту, и в них сделать так, чтобы он почувствовал себя настолько защищенным, настолько самым-самым и настолько охрененно обласканным, что ему никогда не захочется переступать обратно на другую сторону. Чтобы он увидел, что здесь все всерьез.       А единственный мой способ довести его до такого — секс.       Не, я не жалуюсь, не подумайте. Уж если я и научился чему, так это работать с тем, что есть. И потом, кого я обманываю — секс о-фи-ги-тель-ный.       Лори мне нравится в любой позиции, которая приходит нам в голову — а воображение у него хорошее — но больше всего люблю, когда я на спине, чтобы можно было смотреть на него, трогать и целоваться, хоть нежно, хоть яростно, хоть как. Иногда я как бы удерживаю зубами его нижнюю губу, чтобы сделать ему больно, пока он заставляет меня кончить. Он от этого превращается в настоящее животное — капец просто — а потом становится беспомощным, абсолютно беспомощным, когда мое даже самое простое прикосновение буквально обращает его тело в рабство.       Как-то, когда у нас был один из медленных разов — ну, знаете, чтобы лучше ощущать друг друга — и наши тела сливались в одно в плавном и глубоком скольжении, я вытянул руку и положил ее ему на горло — просто, без нажима, но он так отреагировал. Мама родная. В меня как будто еще один член вошел. А ведь он всего-то сказал: «О, Тоби», но как. С надрывом, словно я наконец-то достучался до его сердца. Только вот потом оно опять оказалось за семью печатями. Не достанешь. Как обычно.       Так что через неделю-другую я дожидаюсь момента, когда он уже после всего лежит весь такой тихий и расслабленный, со смягчившимся взглядом, и спрашиваю его прямо в лоб:       — Лори, ты с кем-нибудь еще, кроме меня, спишь?       Он со вздохом поворачивается.       — Нет, милый. Если я не с тобой, то, скорее всего, в больнице.       Ага, начало хорошее.       — А хочешь?       — А что спрашиваешь? Планируешь меня с кем-то делить?       Произносит он это так лаконично, будто вполне себе нормальное предположение — хренасе, да? — но у меня от самой мысли все сердце сжимается в кулак. Не дам. Мое.       — Нет!       Смеется.       И теперь я чувствую себя идиотом. Дубиной не по ту сторону черты. Будто бы меня подставили. Я чуть было не плюю на весь разговор. Бесит, когда он так делает. Притворяется, что то, что важно для меня — то, что он мне дает — на самом деле незначительные мелочи.       — Так это... — Блин, как вообще говорить о таких вещах? — Ну… если мы вроде как только друг с другом, значит… можно не заморачиваться с презервативами?       — Не вижу почему нет, — монотонно так отвечает он.       Мне почему-то казалось, что такой разговор будет романтичным. Будет больше вот этого его хриплого «Я тебе верю, Тоби», как когда я боялся по-настоящему его ранить. Стараюсь ответить в том же тоне:       — А, круто.       И что теперь? Мы нежно обмениваемся распечатками анализов?       Я лежу весь в сомнениях, и мне вообще неловко, когда Лори наконец, сжалившись, продолжает.       — Я сдавал анализы после Рождества — все отрицательно, а с тех пор был только с тобой.       Ага. Так, ну кое-чем мы точно обмениваемся. Но все равно как-то неловко. Грязно. Я и сам не понимаю, в чем именно, но однозначно не одобряю. Даже не столько из-за секса или прямых намеков на сексуальное прошлое, а из-за такой, мать ее, медкнижки. Это же близость, а не… а не выезд с парковки на одностороннее.       Посмотреть в зеркало.       Поворотники.       Презерватив.       Плюс придется признаться в отсутствии у меня приключений на пятую точку.       — Я… я кроме тебя был еще с тремя, и мы всегда, ну, с контрацептивами.       — Для всех видов полового акта?       Огосподи. Да чтоб мне в жизни после этого хоть еще раз захотелось секса. Я угукаю в ответ.       — Тогда уверен, что все нормально.       — Ты уверен, что все нормально? — Я сажусь, весь оторопелый, и он протестующе мычит, когда я случайно утягиваю за собой одеяло, обнажая его спину… и все оставленные мной на ней отметины. — Кто из нас тут доктор, а? Ты и пациентам своим так же говоришь? «Хм-м, у вас странное пятно на МРТ, но уверен, что все нормально».       — Я доктор… — отвечает он совсем другим тоном. Ни следа от недавнего безразличия. Я из-за этого даже немного злюсь на него за ту дурь. — …но, тем не менее, брал твой член в глотку и засовывал язык тебе в задницу. Так что, как видишь, мое желание тебя трахать и ублажать стабильно сильнее любых политкорректных вопросов безопасности.       Ладно, больше не злюсь. Теперь мне просто не по себе.       — Лори. — Провожу рукой ему по плечу. — Разве нам не надо быть осторожнее?       Он поворачивается на спину и смеется. Но добрым смехом, а не таким, из-за которого я чувствую себя идиотом.       — Иди сюда, мой смешной чудесный мальчик.       Он кладет ладонь мне на затылок и притягивает вниз для поцелуя. Лори редко целует, когда мы не в процессе, так что это неожиданно. И приятно. Так охерительно приятно, что мы целуемся и целуемся, просто вот этот медленный танец ртов, движение в унисон под неслышную музыку.       А когда он меня отпускает, и я снова могу дышать, то пробую еще раз:       — Нет, серьезно, а вдруг у меня был бы сифилис, как у графа Рочестера? Его тоже растлили в четырнадцать.       — Милый, ты такой же растленный, как пастушка с картинки Хюммель. Если тебя это успокоит, я могу еще раз провериться, но если нет, пожалуйста… дай мне тебя трахнуть. Войти в тебя. Хочу почувствовать, как ты от этого кончаешь. У меня… у меня так уже давно не было.       — Да я под тобой кончил с полчаса назад.       Он подчеркнуто вздыхает.       — Ты же знаешь, о чем я.       — Знаю, но хочу, чтоб ты сказал словами.       Его руки все еще меня обнимают, тело напрягается под моим, становится нетерпеливей и — почти незаметно — податливей. Я за чертой. Точно знаю.       — Я уже давно не был так близок с кем-то. И не хотел быть.       Надо, наверное, вести себя как взрослый человек и настоять, чтоб мы точно удостоверились — никаких «все нормально» — но такой момент с Лори слишком особенный, чтобы его упускать.       И мне тоже хочется. С ним.       Все не так… не так, как я думал. И хоть мы уже весь дом у него обкончали за последние недели, мне внезапно опять неловко. Как не было с того самого первого раза, когда он меня разложил задницей кверху и ногами к изголовью кровати.       Просто это мой настоящий первый раз. Со мной раньше никто вот так не был. И не касался. Чтобы без барьеров.       Я дрожу, стесняюсь и сгораю от нетерпения. Пусть даже мы и опять на грани неловкости, а Лори изводит чуть ли не пол-литра смазки, потому что моя задница практически превратилась в замок Спящей Красавицы, заросший колючим бурьяном.       Кожа. Она шершавее, чем кажется.       Но господи. Господи.       Как же мне нравится это трение, этот привкус боли, растяжение, шероховатость и жжение, потому что они от Лори. Потому что так я чувствую Лори, когда он осторожно входит в меня.       В физическом плане разница небольшая. Но сейчас все по-другому. Совсем по-другому. Сам же и надумал наверняка, но все равно я в таком, ну… шоке от всего этого. И лежу тут, как оглушенный кролик, и смотрю на Лори у меня между ног, а в голове проносится только, что… он внутри меня. Вот этот незнакомец, в которого я, кажется, влюбился, внутри меня.       Я знаю, что говорят про мальчиков, которым нравится, когда их в попку. Знаю, что имеется в виду.       Вот только все совсем не так.       Я жадный, и сильный, и даже не представлял, что можно быть так близко к Лори. Мы буквально соединены, наши тела вложены друг в друга, все секреты оголены.       Я улетаю.       Потому что вот так оно и должно быть. Когда отбросишь догмы, политику и всякие бла-бла-бла. Вот это и есть секс. Это и есть любовь. И это и есть мы. Я и Лори. Вместе. Чувствуем прикосновения друг друга и касаемся в ответ. Настолько глубоко, насколько могут двое.       Он смотрит вниз, на место, где мы соединяемся, где я принимаю его в себя, и какое-то время мы оба разглядываем, как наши тела приладились друг к другу — я обхватываю его, а он вжимается в меня сантиметр за сантиметром. Но потом я велю ему смотреть на меня, и когда он поднимает взгляд, вижу в нем страх даже в полумраке комнаты. Страх и желание. Которые он мне показывает и дает, как когда я завязал ему глаза галстуком.       Жестом призываю его ближе, и он накрывает меня собой.       Целует. Неуклюже и грубо, издавая стоны прямо мне в рот. И я пою ему в ответ. Ту же песню.       Мы оба такие оголенные.       И когда я готов, то говорю ему: «Давай», и он выходит почти до конца и засаживает мне, как я люблю. Крепко сжимает горячими руками лодыжки и держит мои ноги широко раскинутыми и открытыми для всего офигительного, неземного удовольствия, которое может выбить из меня его бесподобный член. А сейчас все еще круче. Красиво, с полной отдачей и только кожа к коже. Только мы.       Я лежу — его разнузданный принц — и позволяю ему мне прислуживать.       А он сейчас просто само совершенство: каждая жила натянута, а кожа играет тенями и блестит от пота. Натруженное дыхание и отчаянный самоконтроль. Не мужчина, а дикий жеребец, который для меня становится ручным. И вот тут-то я и кончаю, разбрызгивая горячие струи по груди и животу, как будто мой член и сам удивлен такому повороту событий.       Чувствую себя почти разочарованным.       Не потому, что было плохо, а наоборот — так хорошо все это время, что не хочется, чтобы оно заканчивалось. Не хочется терять этот жар, эту наполненность и эту близость.       Не хочется терять Лори.       — Боже. Тоби. О, Тоби.       Он нагибается, и мне на секунду кажется, что он тоже кончил, но потом чувствую на себе его губы. Трепетное теплое дыхание на груди, а за ними — мягкие прикосновения языка, которым он слизывает все только что излитое из меня. Кожа сейчас настолько чувствительная, что мне почти щекотно, но все равно — так нравится. Особенно учитывая, что его все еще твердый член до сих пор внутри меня. Зная, что он с ума сходит от желания.       Я думаю, не поиграть ли с ним. Притвориться, что не разрешу кончить, заставить умолять. Знаю, нам обоим понравится.       Но не сейчас.       Сейчас никаких игр.       — Лори, — глажу я его по голове, — кончай. Для меня.       Он пытается что-то сказать — ужасно мило и нечленораздельно — и опирается на локти. Вжимается лицом в мою шею и начинает двигаться. Знаю, что он и тут думает обо мне, когда так осторожно берет собственное удовольствие, раз я уже получил свое. Я обнимаю его макаронинами рук и держу крепко, как только могу. И ногами бы обнял — ему нравится — но я еще слишком хорошо оттрахан, чтобы двигаться. И когда он кончает — хотя телеграфируется оно обычным способом, и я вообще не уверен, что именно сейчас чувствую в заднице, там все так скользко — все равно еще раз накрывает с головой, что Лори внутри меня.       Кончает внутри меня.       Кажется, несмотря на все свое недавнее безразличие и невозмутимость, он тоже понимает. Потому что практически всхлипывает. И какое-то время мы просто лежим, хватаясь друг за друга.       Когда он выходит, немного жжется. У меня там точно… тепло и мокро. Остро ощущается, что часть Лори еще осталась внутри. Хотя, думаю, рано или поздно оно ведь… выльется.       Я честно не знаю, почему дальше так делаю. Что на меня нашло. Ничего подобного не планировал, но когда мы с Лори вместе, и он весь такой — когда я за чертой — у меня появляется вот эта смелость, которой больше никогда не бывает.       После него я верю, что могу все.       Так вот, пока он стоит на коленях между моих раскинутых ног, я переворачиваюсь на живот и встаю на четвереньки.       Ему не надо объяснять, чего мне хочется. Его рот уже там, на мне, язык внутри меня. По новой наполняет все тело мягкими пульсами удовольствия. Недостаточно для еще одного стояка. Хотя дрочить мне теперь на это всю жизнь. Лори, вылизывающий собственную сперму из свеже- и тщательно оттраханной задницы Тоби Финча. Так же, как пил мою с моей кожи.       Господи, нам точно надо что-то придумать со светом и зеркалами. Я хочу это видеть. Хоть иногда.       Иначе не поверю, что мне не снится.       Когда он отстраняется, а я уже наполовину вырубился просто… от всех этих ощущений… он укрывает меня одеялом и осторожно целует. Сомкнутыми губами, которые я открываю языком и влезаю прямо в его рот. Где все такое вкусное и порочное — он, я сам и незамутненный секс.       — О, Тоби. Тоби.       Я широко улыбаюсь в ответ. Касаюсь его губ.       — Твое с моим здесь… смешано сейчас.       И после этого мы, кажется, засыпаем.       Не знаю, чего именно я ожидал наутро. Чего-то другого. Но он целует меня как обычно прямо в лоб и оставляет стоять на крыльце в розовеющей рассветной дымке.       И уходит жить своей жизнью. Бросает меня на произвол моей.       Следующие несколько дней проплывают в тумане сомнений.       Блин… и что это было? Как он вообще мог? Это нормально, да? Я что, один тут веду себя странно? Может, и черта — это все плод моего воображения, а на самом деле Лори просто такой по жизни. Просто взрослые все такие. Проблема-то в том, что мне и сравнить больше не с кем, и спросить некого, а сам я уже даже не пойму, чего мне надо. В смысле, еженедельный крышесносный секс с извращениями у меня уже есть, и мужчина, с которым я им занимаюсь, все остальное время хорошо ко мне относится. Но все равно я… похоже… до сих пор чем-то недоволен.       И тут наконец доходит. Мне хочется быть пригодным не только для секса. Да, круто, конечно, что мы с ним друзья по перепиху, и все, что в постели делаем, я люблю, но вот если б Лори во мне увидел еще что-то.       А как он увидит? Мне девятнадцать. Талантов нет, будущего нет, перспектив нет, планов тоже нет. А он — сильный, образованный красавец-мужчина. С престижной работой, сказочным домом и, скорее всего, настоящими отношениями, по сравнению с которыми я всегда в невыигрышном свете.       Потому что я ему не ровня.       Просто… ни в чем.       Вот такого леща от реальности мне и не хватало. Как раз когда стою с руками по локоть в раковине, полной мыльной воды и жирных тарелок от обеденного наплыва посетителей. Мысль, конечно, депрессивная что пипец, но… лучше уж смотреть на вещи трезвым взглядом, правильно? И я прямо тут обещаю себе, что больше к нему не вернусь. Партнера для перепиха Лори найти — раз плюнуть, а меня уже тошнит играть в русскую рулетку с собственным сердцем.       Вот только я не сделал поправку на свой долбаный дебилизм.       Без Лори вся моя жизнь сводится к одному «Сальному Джо» до пенсии. А теперь, когда я нашел то, что всегда искал — когда знаю, каково это на самом деле, поставить взрослого мужчину на колени — ёпт, как я после такого вообще вернусь к неуклюжим потрахушкам с мелюзгой моего возраста?       Да с какого хрена я вообще решил пойти на бесполезный принцип?       Выискивать еще какие-то недостатки в самом офигительном сексе всей, скорее всего, моей жизни. Дед бы это назвал: «Отрезать себе нос, чтоб лицу кузькину мать показать» — и был бы прав.       Естественно, я вернусь. И даже если между нами не будет ничего, кроме секса — если я на один секс только и гожусь — то уж по его-то части я стану спецом, вот увидишь, Лори.       На хер универ, на хер будущее. Может, вот где лежит мой талант: знать эту часть Лори как свою собственную. Знать, как вскрыть его и взять то, что он хочет, чтоб я взял. Секс, подчинение, боль.       Не-ет, я вернусь, еще как вернусь.       И, на хрен, отымею его до потери пульса.       Так что в пятницу я прямо с порога смотрю в его дикие холодные глаза и говорю:       — Хочу еще раз тебя связать.       Он чуть отшатывается, но я знаю, что не от меня или от самой мысли. А потому что тоже хочет. И кивает в ответ:       — Хорошо.       — Захвати что-нибудь типа веревки. Встретимся в спальне.       Даже странно — и одновременно совсем неудивительно — как это все легко. По правде, я люблю отдавать ему приказы, а он любит их исполнять, и я обожаю нотку неуверенности, с которой он это делает. Потому что когда говоришь такое с… ожиданием, что он подчинится, это кажется так неправильно, в хорошем смысле. То есть он в любой момент может просто развернуться и отказаться, но не отказывается.       Поднимаясь наверх, я обмозговываю кое-какие идеи. После той минуты дебилизма я, можно сказать, весь остаток недели посвятил планированию того, как его трахну.       Да, знаю, не надо заморачиваться. Лори четко дал понять, что на всем, что касается его тела, заморачиваться не надо. Можно просто делать, что хочешь. И проблема тут не во власти — я люблю, как он мне засаживает, правда. Это полный улет, естественно, но еще и появляется такое ощущение, что он типа у меня под контролем. Словно мое удовольствие — это цепи на его запястьях. Ошейник на шее.       Поэтому я не вот чтобы думаю, будто, засунув небольшую часть моего тела в тело Лори, я что-то хоть как-то поменяю. Но — особенно сейчас, без разделяющего нас латекса — хочется узнать, каково это. Взять его другим способом.       Но тут есть одна проблема. Понимаете… Как бы объяснить. Не слишком у меня хорошо получается. Я пробовал пару раз. И знаю, что кому скажи, покрутят пальцем у виска — с моими-то мечтами о том, чтобы вязать мужиков по рукам и ногам и заставлять их страдать. Но как следует кого-то трахнуть — это такая большая ответственность. А, знаете ли, сложно оставаться ответственным, когда, стоит тебе попасть внутрь, член сразу такой: «оодакрасавчик» и бросается как нищий на застолье. Хотя, если уж совсем быть честным, до Лори у меня хоть сверху, хоть снизу все разы включали кучу извинений и «ничего-ничего», а это хоть и нужно, и, там, вежливо, но не слишком… ну… эротично, верно? Так что, думаю, дело тут в опыте и в том, чтоб знать, что ты хочешь и как это получить.        Но по правде, я просто никогда до этого ни к кому такого не чувствовал. И если отбросить все сантименты, то остается похоть. Всепоглощающая, грязная, жадная, собственническая похоть. Такая, от которой все горит. Как коктейль Молотова у меня в груди.       В общем, я знаю, что скорее всего взорвусь в фонтане дурацкого неконтролируемого блаженства, как только ему присуну. И знаю, что Лори — по какой-то своей непонятной причине — мои фонтаны дурацкого неконтролируемого блаженства вроде как заводят, но все равно это не то, чего я хочу сегодня вечером. А хочу я заставить Лори почувствовать то же, что сам чувствую в его руках. И, похоже, не знаю, как это сделать. По крайней мере, не силой одного ствола.       Но вот другим способом, думаю, получится.       Если довести его до отчаяния, до беспамятства, до такого экстаза, что он будет принадлежать мне без остатка, будет умолять меня его трахнуть, что сломается, как только я в него войду, тогда сломаться мы сможем вместе. И стать потом целыми.       — Раздевайся, — говорю я ему в спальне.       И пока он снимает одежду, разглядываю принесенный им арсенал. Веревки, цепи, наручники. Рулон чего-то вроде изоленты, который меня на секунду пугает, пока не вижу, что она не липкая. И только уже с мотком веревки в руках я вдруг вспоминаю, что вообще-то ни хрена об этом не знаю. Сама веревка такая шелковистая, и ее приятно перебирать пальцами. Но меня выгнали из скаутов за курение травки позади дома культуры, и, в принципе, единственное, что я регулярно завязываю — это шнурки. И то обычно стягиваю и надеваю кеды просто так, без расшнуровывания.       Внезапно меня сзади обнимает уже голый Лори. Я прижимаюсь ближе к его рукам, теплу его тела.       — Это всего лишь веревка, — шепчет он, — ты не обязан брать именно ее.       — Но с ней вроде как традиционно.       Он пожимает плечами.       — Кому-то веревки нравятся, кому-то нет. Кто-то любит притворяться, что это своеобразный статусный символ только потому, что обращение с ними требует некоторого навыка.       — А ты что думаешь?       — Если б тебе нравилось, то и мне бы понравилось. Если б для тебя был важен ритуал.       Я размышляю над его словами. Может, когда-нибудь и попробуем. Но сейчас мне слишком нестерпимо хочется видеть его беспомощным, сделать его беспомощным. И даже не приходится ничего объяснять — он каким-то образом умудряется прочесть ответ по моему телу.       — Тогда мне все равно как, просто хочу, чтобы ты… — О, одно из его секундных колебаний. Блин, они такие милые, что я скоро с ума сойду. — …меня связал. Любым способом, каким хочешь.       Я выбираюсь из его рук и начинаю копаться в остальном лежащем на кровати реквизите. Все-таки надо было получше обдумать кинковую сторону дела. Я бросаю взгляд через плечо, чтобы проверить, не запорол ли все окончательно, но Лори опустился для меня на колени. Я не подумал — и не знал, что можно бы — его об этом попросить, но оно помогает. Его терпение. Понимание. Одобрение. Этот его жест меня так тронул, что я опускаюсь рядом — прямо с кожаным наручником в руках — и целую его. Целую, пока не начинает казаться, что мы никогда не нацелуемся.       И тут я останавливаюсь.       Во рту до сих пор стоит вкус его стонов.       — Залезай на кровать.       Его глаза такие затуманенные, как дождливый день.       — Как мне лечь?       — На спину, руки на перекладине в изголовье кровати.       Лори знает, как я завожусь от такой его позы — когда он вытягивается для меня во весь рост. Его мышцы от этого выстраиваются в ряд, как солдаты. Четко очерчивают контуры тела. Демонстрируют его силу. Согласие побыть беспомощным.       Для меня.       Есть у него такое умение. Из самого себя делать подарок.       И от этого прямо чувствую себя пристыженным.       Если честно, я его реально охрененно уважаю. И чем больше он мне дает — боли, достоинства, стыда, слез, этой слабости, которая, на самом деле, никакая и не слабость — тем больше мое уважение. Мое обожание.       Вот тебе и притворился умудренным опытом. Но мне пофиг. Волноваться буду потом. А это — сейчас, и сейчас я король мира. Ну, король его мира, во всяком случае.       Я стягиваю с себя одежду и забираюсь на кровать, раздвигая его ноги, чтобы сесть между ними.       — Тоби, ты что делаешь?       — Расскажу через минутку.       Естественно, не рассказываю. Он приподнимает голову и смотрит на меня так полувозбужденно-полунастороженно. Охренительно красиво. Я вытягиваю руку и пробегаюсь пальцами по мышцам его пресса, чтобы почувствовать, как они подрагивают. Оказывается, мой красавец-мужчина немного нервничает.       И хорошо. Он мне таким нравится. Это успокаивает собственные нервы и наполняет тело маленькими пожарами. Все для него.       Я беру фиксатор для ног, кажется. Его до странного приятно держать в руке — кожа, замша и металл, одновременно теплый и холодный, и в нем есть вес, который вселяет уверенность. Его настолько же приятно застегнуть на ноге и, судя по звуку, что издает Лори, почувствовать на своем теле.       Интересно, а по ощущениям это как будто я его там рукой держу?       Застегиваю фиксатор на другой ноге, и Лори делает очень длинный медленный выдох, а я на секунду откидываюсь назад, просто чтобы еще раз посмотреть на него. Не знаю почему, но с фиксаторами он кажется еще более голым. А может, они просто привлекают внимание к тому, что, кроме пары кожаных браслетов, на нем ничего. Я нахожу и комплект фиксаторов пошире для бедер. С ними потруднее. Нет, никакого активного сопротивления, не подумайте, но Лори как бы должен недвусмысленно на них согласиться.       И мы оба от этого как бы немного слетаем с катушек.       Тяжелое дыхание, у обоих. Очень твердые члены. Но мои пальцы не дрожат на пряжках, чем втайне даже горжусь. Закончив, я сгибаю его ногу в колене и пристегиваю фиксатор с щиколотки к бедренному с помощью такой штуки с клипсами на концах. Он удивленно ахает от второго щелчка, как будто только что осознал, что я тут делаю. На самом деле, вышло не так уж и туго — хе-хе, пока — но его пятка подведена ближе к бедру, и выпрямить ногу он не сможет. Пока я разбираюсь со второй парой фиксаторов, он стратегически прикрывает тело коленом. Я б, наверное, так же сделал, поэтому спускаю ему это с рук. Пока что.       Понятия не имею, откуда вообще что взялось, но внезапно на меня накатывает волна… даже не знаю, как назвать. Восторга, наверное. Но такого… такого… жгучего и не скажу, что светлого восторга. И тут я понимаю, вот оно: я конченый садист. И это нормально.       Кроме клипс, фиксаторов и веревок, Лори принес еще и целый набор цепей. Я выбираю ту, что покороче, с карабинами на концах. Пристегиваю один из них к кольцу на бедренном фиксаторе, а другой — к хитрому глазку прямо на раме кровати, который я уже давным-давно заприметил.       Не знаю, стоит ли мне загружаться по поводу этих глазков. В смысле, естественно, я не единственный парень, который был у Лори, но вот передо мной явное такое напоминание, что когда-то он здесь лежал для кого-то другого. Обдумываю эту мысль и убеждаюсь, что нет — не ревную. Ну, не по-настоящему. У меня теперь мантра такая: сейчас тут я. Вот что важно. И глазки эти — штука удобная.       Так что, э-э, спасибо, неизвестный товарищ.       Когда я тянусь за вторым коленом, Лори под звон цепи выворачивается из-под моей руки. Похоже, до него дошло, что я тут задумал.       — Тоби… Я не…       — Хватит ерзать. — Он крепче сжимает пальцы, от чего жилы на руках становятся такие бугристые и аппетитные. Ахм. Я дергаю его за ногу, но он все сопротивляется. — Лори.       Он отрицательно мотает головой, зажмурив глаза.       — Я не смогу.       — Сможешь.       — Ты не… Ты не… — Как красиво у него ходит кадык, когда он сглатывает. — …не свяжешь мне руки сначала? Пожалуйста?       Однозначно лучше, чем два из десяти. Только вот есть одна проблемка.       — Я не буду их привязывать.       Он распахивает глаза. И теперь в них определенно некий страх. Блин, так и кончить недолго.       — Ч-что?       — У меня для них будет задание. Так что… ты, ну, подержись за перекладину, как я сказал, ладно? Она твой фиксатор.       Он с протяжным стоном откидывает голову назад. И р-раз — мышцы бедра поддаются, и я пристегиваю последнюю цепь, широко разводя его ноги.       Мать моя женщина, какой же он офигительный. Как распяленная бабочка в рамке коллекционера, полностью выставленный на обозрение. С побелевшими костяшками пальцев, с руками, дрожащими от необходимости поддерживать позу, с вызолоченой потом грудью, которая вздымается от его глубоких отчаянных вдохов. Он уткнулся лицом в плечо, как будто не может вынести даже мысли о том, что я с ним сделал.       Что он позволяет с ним делать.       Потому что мог бы просто взять, отпустить перекладину, сесть и отстегнуться за, ну… пару секунд.       Но он этого не делает. Просто трясется и прячет лицо, потому что больше ничего от меня в такой позе не спрятать. Я нагибаюсь и провожу языком прямо до кончика влажного твердого, как камень, члена, и приглушенный звук, который у него вырывается, такой потрясающе просительный, почти всхлип.       О господи. Я бы мог кончить прямо сейчас, когда его вкус все еще пощипывает язык.       — Лори… Лори… посмотри на меня, мой хороший.       Он мотает головой.       — Ну, давай, не бойся. Посмотри.       И очень-очень медленно он поднимает взгляд. На скулах у него проступили полоски темно-красного румянца, и все лицо такое, будто, ну, и сам не знает, хочет меня или ненавидит. Может, и то, и другое.       — Пожалуйста, — говорит он. — Пожалуйста, не надо. Не надо…       — Что не надо?       Не думаю, что он и сам представляет. Я медленно провожу большими пальцами по расправленным складкам, где бедра переходят в пах, и он сам вроде как невольно подается мне навстречу, от чего цепи натягиваются и звякают в своих швартовах.       Похоже, я верно рассчитал. Дискомфорта он не испытывает — кроме как в психологическом плане — и двигаться может достаточно, чтобы мне почувствовать его реакции. А вот свести ноги или отстраниться от меня у него не получится.       — Что не надо? — повторяю я вопрос. — Да ты же сам хочешь.       — Да, но… — Он говорит так тихо и сипло, что даже не понимаю, как вообще разбираю слова. — Просто… мне… сложно вытерпеть.       — Да, знаю. — Я целую развернутую ко мне внутреннюю часть бедра, и сильная мышца в ней прыгает под губами. — Но постарайся ради меня. Мне ты сейчас нравишься. Такой обалденно красивый.       — А по-моему, смешной, — бормочет он.       — Тогда просто поверь на слово.       Довольно долгое время он молча смотрит на меня, такой раскрасневшийся, и злой, и горячечный, и стыдящийся, а потом его голова падает обратно на подушки, а тело пусть и не расслабляется толком, но чуть подчиняется, открываясь мне навстречу.       Я вжимаюсь между его ног и осыпаю поцелуями живот, бока и выше-выше-выше, докуда дотянусь. Он вздрагивает от каждого, встречая их тихим «ммх» опасливого удовольствия. А когда я зажимаю губами сосок, его горло перехватывает на практически рычании, и он подается навстречу моим прикосновениям, моим зубам. Во рту остается слабый медный привкус. Дзинь.       Когда я наконец отправляюсь обратно, Лори, кажется, уже забыл о том, что надо протестовать или почему для него важно, что он беспомощный, и не беспомощный, и полностью беззащитный передо мной. Остались только мои губы, и пальцы, и ощущения, что я ими пробуждаю. Охерительно, мысленно глажу я себя по голове, приятные ощущения.       Я оставляю ему пару сувениров на память, чтобы не скучал всю следующую неделю. Пошловато, может быть, но а что прикажете делать? Засос около сердца, еще один на боку у талии, третий на бедре. И он так сладко стонет и разглядывает меня из-под подрагивающих ресниц, когда я его кусаю.       Я опять устраиваюсь между его ног и игриво так целую самую верхушку члена, от чего тот дергается и сочится смазкой — вон, уже целая лужица натекла на живот Лори. А яички подтянулись близко к телу все такие нежные, аппетитные и запретные, как фрукты на базаре гоблинов. Мне так и хочется взять их в рот и сосать, пока удовольствие не перерастет в проклятие, и я без них жить не смогу. Или, ну, знаете, что-то типа того.       У меня от Лори слегка едет крыша.       Потому что, ох, блин, о господи, как я его скрутил — что зад весь как незащищенная лощина с тугим узелком темноты прямо в ее сердце, который меня практически умоляет нажать, проникнуть внутрь и поставить свою печать на Лори.       — Правил два. — Я окончательно и бесповоротно ошалел, и мне плевать. — Ты останавливаешься, когда я скажу, и кончить можешь, только когда я буду внутри тебя. — Нет, слишком расплывчато. Как показал опыт последних недель, внутри человека можно оказаться разными способами, и его даже не всегда нужно при этом трогать. — Когда мой член будет у тебя в заднице.       — Хорошо.       — Так, какие у нас правила?       Сперва он просто приоткрывает рот, не издавая ни звука. И после формирует слова медленно, словно я как-то умудрился его одурманить.       — Остановиться, когда ты скажешь. Не кончать, пока ты… меня не трахнешь.       — Членом. — Мои пальцы скользят по его заду, чтобы недвусмысленно дать понять, что я имею в виду, и у него по всему телу прямо бегут мурашки.       — Пока ты меня не трахнешь членом.       — Верно. Так. — Целую край его колена. — А теперь возьми себя в руку.       — Что?       Опять я его ошарашил. Оказывается, мне это нравится.       — Я же сказал, что у меня есть планы на твои руки. Положи ладонь на член.       — И… — Я почти вижу, как до него доходит. — …остановиться, когда ты скажешь?       — Ага. — Я широко улыбаюсь в ответ и утыкаюсь носом в его ногу.       — О боже. — Он отлепляет пальцы от спинки кровати и с большой осторожностью обхватывает ими свой ствол. Не знаю, что он при этом чувствует, но тело его как бы одновременно содрогается и съеживается. — О боже. Тоби. — За чем следует странный нервный смешок. — Твое главное оружие — это пособничество.       Не уверен, на что он намекает. Мне честно просто нравится на него смотреть. Все те мелкие реакции, которые пропускаешь, когда сам вовлечен в процесс. Типа скольжения кожи по коже, какой звук при этом получается — грубый и шелковый шепоток. Сила его ладоней, на которых отчетливо проступают все косточки. И как напрягаются мышцы, когда на него накатывает волна наслаждения.       А лицо? Мама родная. Я бы на него вечно смотрел. Как подрагивают ресницы. И как он иногда сжимает веки так крепко, будто ему больно. Но вот рот — рот при этом сам такой мягкий и звуки издает тоже мягкие-мягкие.       Пока Лори ласкает себя, я перебираюсь к нему под бок и просовываю палец между губ. И он просто со стоном принимает его, словно это и не палец вовсе, а мой член. Мой, блин, дар.       И я как бы обливаю его спермой.       Чего в мои планы абсолютно не входило.       Оно вообще возникло из ниоткуда, как такой реально смачный чих. Белый свет в мозгу. Бам. Долбаный оргазм, каким-то образом высосанный из моего долбаного пальца.       Так что на хер план.       — О господи. — Лори. Хотя мог бы сказать любой из нас. Он содрогается, как будто огретый хлыстом или чем-то вроде, пока мой член исходит спермой на его грудь и бок.       Елки, как развратно он выглядит. Охрененно развратно. С ногами врозь, раскрасневшийся, в поту и брызгах семени, с одной рукой на напряженном члене, пока другая все еще сжата вокруг перекладины спинки кровати. Доведенный до исступления мужчина, наполовину в цепях, наполовину свободный, в ожидании секса и покрытый его следами.       Я вынимаю у него изо рта свои влажные пальцы, сажусь между ног и легонько обвожу там, пока его зад не становится блестящим от влаги, словно губы.       — О господи, — повторяет он. Медленно, как будто они налились тяжестью, открывает глаза и через всю кровать смотрит прямо в мои. — Тоби.       Ух ты. Он все умудрился вложить в одно только имя. Надежду, и страх, и желание, и эмоции, которые, наверное, я сам надумал, и от которых мне так тепло внутри. И будто бы хочется дать это же самое и ему.       — Я здесь. С тобой. — Трусь щекой о внутреннюю сторону его бедра. Вот бы иметь пахучие железы, как у кошек — тогда он бы принадлежал мне при каждом прикосновении, и все другие кошки знали бы, что это мое. Может, мне стоит завести свой фирменный одеколон или что-то вроде? Как в той песне Бритни Спирс.       — Ты сейчас просто потрясающе смотришься.       Он мотает головой. Но в дыхании появился надрыв, нетерпение, а ладонь ходит все быстрее и жестче по члену, и звук трения кожи о кожу уже напоминает не шепот, а крик.       — Потрясающе-потрясающе. Стой.       Кажется, он уже настолько затерялся в удовольствии, что еще бы немного, и забыл. Не знаю, что мне делать, если он не подчинится, или если я все переоценил, и Лори кончит до моего разрешения. Но его я не переоценил. С громким стоном откуда-то из глубины горла он отрывает руку от члена и швыряет ее обратно на перекладину кровати. И я вдруг так охренительно им горжусь и так сгораю от желания. Хочу причинить ему боль и порадовать, заставить страдать и сделать счастливым, и все мысли только о том, какое охеренное чудо, что вот сейчас, с ним, мои желания совершенно друг другу не противоречат.       Это еще и тот самый момент, когда я понимаю, что окончательно, бесповоротно и безнадежно влюбился. В мужчину, которого знаю и совершенно не знаю.       И теперь я уже не смогу притворяться, что для меня наши с ним встречи — это только секс.       Никогда они такими не были и никогда не будут.       Я его люблю. И люблю вот это все. И одно неразрывно связано с другим.       И пока он лежит, тяжело дыша, нахмурив брови в агонии от запрета, я перелезаю через него. Вообще-то это я за смазкой пошел, о которой до того совершенно забыл, но по пути дарю ему поцелуй, и он так мило, практически неуверенно открывается и впускает меня к себе в рот.       Поцелуй влюбленных, в котором языки переплетаются, как наши тела.       Когда я пытаюсь отстраниться, он со всхлипом выгибается, чтобы не разрывать контакт, так что я падаю обратно, и мы целуемся, целуемся и целуемся. Я так глубоко в нем, в гнезде из его согнутых коленей, и мне хочется признаться ему — сказать три волшебных слова, которые я еще никому, кроме членов семьи, не говорил — но не уверен, что это будет честно, когда другой человек связан, и ему запрещено кончать. Может, после, если мы опять так же поцелуемся.       На этот раз он меня отпускает, и мой член подпихивает его член, когда я тянусь за тюбиком. Мне нравится эта неуклюжая близость.       — Теперь можешь снова себя трогать, — говорю я, возвращаясь на позицию.       Он со свистом выдыхает и обхватывает ствол ладонью, медленно проводя ей вверх-вниз, как будто боится получить удовольствие.       Я обмазываю пальцы лубрикантом и тру их друг о друга, чтобы согреть. А когда касаюсь Лори, он реагирует всем телом — член дергается и сочится смазкой, а голова падает в подушки, обнажая незащищенное подрагивающее горло с проклюнувшейся щетиной.       Я нажимаю пальцем и практически не встречаю сопротивления. Он меня хочет. Ужасно хочет.       — О… боже… да.       Внутри Лори все жаркое, тугое и сильное, и я чувствую его вокруг себя — как мой палец сжимают в греховном объятии. И достаточно только представить, как оно будет с членом, чтобы тот встал в срочном порядке.       Я двигаю рукой вперед-назад, просто поддразнивая так, да еще и потому, что мне нравятся ощущения и сам вид — тело, жадно и отчаянно засасывающее мой палец. И Лори уже как бы вжимается в цепи, все больше открывается и тихо вздыхает с каждым моим толчком, качаясь бедрами навстречу и двигая рукой в том же ритме.       Я просто взгляд не могу оторвать, засмотревшись, как он становится все более необузданным. Бесстыдным.       В какой-то момент мой палец едет на смазке и выскальзывает из него, совершенно непреднамеренно, но с офигенным результатом.       Потому что Лори неуклюже дергается за ним, чуть ли не привстав с кровати, с возгласом: «Нет, пожалуйста, только не останавливайся».       И конечно же я останавливаюсь. И вместо этого обвожу его по краю скользкой подушечкой пальца еще, и еще, и еще. И кажется, умудряюсь немного его сломить, потому что он вдруг начинает умолять, и умоляет, и умоляет. Слова обрываются на середине, чтобы потом высыпаться разом из его рта, как жемчужины с порванной нитки бус.       И я клянусь — я в жизни ничего сексуальнее не видел. И во мне опять просыпается этот темный жгучий восторг, словно какой-то коварный когтистый монстр, который практически мурлычет.       — Да-а, ты меня и правда хочешь, а? — говорю я, а дыхание при этом сбивается не хуже, чем у него. Вот тебе и изобразил невозмутимость. Хотя по сравнению с Лори я, блин, Снежная Королева.       — Да… Хочу. Пожалуйста.       Он такой красивый, и мой монстрик так доволен, что я должен это как-то вознаградить. Засаживаю Лори два пальца и выдираю из него глубокий, восхитительный, чуть надорванный стон. Честно говоря, не знаю, что я делаю. По правилам вроде бы надо целиться куда-то вперед и вверх, чтобы выбить джекпот, но, может, у меня и так неплохо получается, потому что Лори как будто свихнулся и трахает мою руку, а каждый его вдох превращается в горячечный всхлип.       — Ничего себе. — Я смотрю на него в блаженном ошеломлении. — Да ты прям реально такое обожаешь.       Он изгибается и хватает ртом воздух.       — Д-да. Я… Я… обожаю.       — Чтобы в цепях и в моем распоряжении.       — Да, да, я твой.       Мой. Сердце просто тает, оставляя за собой лужицу крови, кусочки эластичных трубок и мокрую сладкую вату.       — Кстати говоря, тебе, пожалуй, пора остановиться.       Из его горла вырывается еще один невероятный звук. Чистое отчаяние.       — Тоби?..       — Стой.       И каким-то образом он подчиняется. Обе ладони сжимают перекладину, грудь ходит ходуном, член подрагивает, а задница до сих пор заглатывает мои пальцы.       — Пожалуйста… Мне нужно… — И как произносит-то, тихо, несчастно. — Пожалуйста.       Я улыбаюсь в ответ, и любовь прямо хлещет через край.       — Что пожалуйста? — У него появился какой-то влажный блеск в глазах. Мама родная, он что, плачет?       Это плохо?       — Что ты хочешь?       — Тебя. — На этих словах он поднял голову и уставился на меня своими серебристо-золотыми глазами. Такая секунда полной трезвости мысли, которую он как-то умудрился мне дать.       — Можешь снова себя погладить.       — Не могу. Тогда я…       — Гладь.       По-моему, мозги у него окончательно отключаются еще до того, как ладонь доходит до члена. Все тело при этом вытянулось в струну и подрагивает, раскрывшись. А звуки, что он издает, больше похоже на стоны боли, чем удовольствия, и все это такое охеренно потрясающее, прямо как он сам. Если честно, я до чертиков люблю, как он страдает. Мне от этого просто неприлично хорошо, как будто изнутри все превращается в карамель.       — Покажи, как ты меня хочешь.       — Боже, Тоби, — стонет он, — ты что, сам не видишь? Какого хрена?       Технически получается «скажи», а не «покажи», но оказывается, мой садизм до буквоедства не простирается. Рад знать.       — Да, но мне нравится, когда тебя прямо трясет и ты весь такой шлюховатый. — На этом слове его выдох превращается в тихий стон стыда. Черт. Это уже лишку, наверное. — В хорошем смысле шлюховатый. Когда, ну, знаешь… для меня.       Секунду спустя он кивает:       — Для тебя.       По правде говоря, есть в нем сейчас что-то от шлюшки. А как не быть, когда я его так разложил, а он все извивается и извивается на моих пальцах? И это такая роскошная шлюшность, когда все тело в поту, и напряжено от жил на шее до руки на члене, и неподатливо. Кроме глаз, и рта, и задницы — тех мест, куда он меня впускает.       — Трахнуть тебя, Лори?       — Да. Боже. Да. — Теперь голос у него почти злой, как будто он вышел на новый уровень отчаяния.       Честно говоря, я его немного забалтываю, потому что волнуюсь. Да, не бог весть какая премудрость, конечно — найти дырку, вставить член. Но что если я Лори так распалил, что реальность потом только разочарует?       Что если я создал слишком много шумихи вокруг своего болта?       Такое счастье, что хоть с презервативом не надо возиться. Одной потенциальной проблемой меньше. Однажды я пытался надеть его наизнанку. Налезло где-то до середины, и я подумал, что все нормально, но потом началась какая-то фигня, и он стал сжиматься на члене как капкан из латекса. И я не знал, что делать, потому что когда ты даже презик надел неправильно, сложно убедить другого человека, что секс будет отпадным.       — Пожалуйста, — повторяет Лори, и каким-то образом делает мою неуверенность частью всего процесса, словно я это специально, чтобы его помучить. — Возьми меня. Я буду твоей шлюшкой. Сделай меня своим, прикажи что угодно.       Я буквально обливаю себя смазкой — так, что она попадает на бедра и простыни.       Мне очень-очень не хочется причинять ему боль в плохом смысле слова. Первые мои несколько раз я был готов куда меньше, чем казалось, а когда начнешь, уже сложно останавливаться. Со мной все в итоге обошлось, но помнить-то помню.       Может, еще один палец стоило вставить? Так ведь положено, да? Один, два, три, член. Вообще не помню, как Лори со мной делает. К этому моменту я уже настолько ничего не соображаю, что, наверное, даже огурец вместо пальцев не заметил бы.       — Тоби.       Он уже не упрашивает — не совсем. Но в его голосе есть что-то такое — доверие, может быть, и еще это тепло вместе с резкой нотой желания — дающее мне все необходимое, чтобы перестать медлить и вспомнить, что я вообще-то охрененно его хочу.       Так что я беру себя в руку, нацеливаюсь и вставляю. И, похоже, у Лори и с этой стороной дела полный порядок, потому что мой предыдущий опыт просто не идет ни в какое сравнение. Я не промахиваюсь, не соскальзываю, и мне не надо извиняться. Нет этих напряженных переговоров про «расслабься», так что не приходится прохлаждаться в сторонке, как гость, который заявился на вечеринку, но ошибся адресом.       Вместо этого я чувствую слабое сопротивление, но потом оно пропадает. Самое странное, что именно эти первые секунды делают следующие — когда его тело поддается и впускает меня — такими охренительно офигенными.       По сравнению со всеми моими предыдущими попытками быть сверху это просто небо и земля. И дело даже не в том, как мне безумно хорошо внутри него — все такое тугое, жаркое, шелковистое от смазки и никаких презервативов — а в том, что это он. Лори. Мой Лори. И я просто абсолютно… целый. Целиком в его руках.       Мы оба издаем дурацкие звуки. Кажется, я несу какие-то глупости про то, как его люблю — потому что люблю и в такой момент просто не могу не сказать — а он просто выдыхает мое имя, сладко-сладко, как он иногда может.       Я прижимаюсь все сильнее, пока мы не становимся… и опять на ум приходит только «одним целым». Потому что вот такой я сейчас пипец романтичный, когда сижу глубоко внутри Лори, обнимаемый его бедрами, а мои (уже готовенькие) яйца уютно так устроились у его ягодиц, и это, наверное, самая странная и самая нежная близость, какую я знаю. Когда все наши мягкие и секретные уголочки прижимаются друг к другу.       У-ее.       Я чуть меняю угол наклона, просто потому что мне так охрененно хорошо, хотя глубже входить уже просто нечему, но Лори вдруг с криком откидывает голову назад, его пальцы сжимаются вокруг члена, а все тело — вокруг меня.       Господи, если раньше я чуть было не кончил, то вашу мать, сейчас от оргазма удерживает только чудо.       Потому что от одного его вида… Когда он такой из-за меня…       Я слегка опираюсь ладонями на его таз и сдаю назад. Не целиком — боюсь, повторный заход так легко не пройдет — но достаточно, чтобы по ощущениям получалось, словно я вхожу по новой. Чтобы сначала была пустота, а потом — контакт в самых глубинных уголках его тела. И я опять повторяю тот финт с наклоном.       Лори сжимается, все мышцы вытягиваются по струнке, а ресницы подрагивают так удивительно ранимо, словно он в полудреме. А потом он кончает, расплескивая сперму и судорожно выдыхая мое имя вместе с бессвязным потоком «спасибо-спасибо-спасибо» и слез — самых взаправдашних слез — только для меня.       И ух ты ж — я все это чувствую. Его оргазм. Как он зарождается и происходит, как охватывает Лори — чувствую все, что я с ним сделал.       Словно идеальный апофе-как-тебя-там.       И естественно, после этого сам не могу не кончить. Хоть и хочется быть в таком состоянии вечно или, ну, хотя бы чуть подольше, чем пара секунд. Но оргазм-то хороший, Лори его как будто вытянул вслед за своим, словно мы с ним два звена одной цепи. Я даю удовольствию прокатиться через меня в него, как будто это такая бескрайняя, мягкая и головокружительная волна. В глазах стоят не звезды, но пространство между ними, и оно заполнено… им.       После я мешком падаю на Лори с членом до сих пор внутри него и так и лежу между его ног, выжатый и дрожащий. Он приподнимается, чтобы отстегнуть цепи, а потом укутывает меня своим телом, крепко сжимая в кольце рук и наручников.       В конце концов, я отодвигаюсь, и оказывается, от зрелища выходящего из него ничем не покрытого члена пробирает не хуже, чем когда смотришь, как он втискивается внутрь. Тело Лори сжимает мой ствол, словно не хочет его отпускать, с такой теплой и липкой оттяжкой, будто это рот. После меня там все блестит от влаги и широко открыто, и я не могу удержаться и ввожу внутрь палец — хочу еще раз почувствовать себя там, в Лори.       Это, наверное, оригинально, но, кажется, он не против. Просто тихо и умилительно так стонет, пока я осторожно толкаюсь в жаркую и влажную плоть, где перемешались мы оба. Поднимаю голову, встречаясь с Лори глазами. Зуб даю, выражение лица у меня дебильнее некуда, ну и пофиг. По мне, сейчас вообще весь мир окутан таким мягким сиянием, и все просто замечательно.       — Ты первый, кого я… — Не знаю, как закончить, но оно и не важно.       Лори отвечает мне ослепительной улыбкой.       — Рад, что это был именно я.       Спустя какое-то время мы все-таки вытираемся, снимаем с Лори наручники — он, конечно, выглядит в них шикарно, но всему есть предел — и вновь ныряем друг другу в объятья. У него до сих пор мокрые глаза, от чего мне стыдно и совершенно не стыдно, и я волнуюсь и возбуждаюсь. Мысленно то есть возбуждаюсь, потому что тело в этом плане в полной отключке, и в ней же и пробудет еще, ну, целый час, наверное.       Я высвобождаю руку и касаюсь пальцами влажных уголков его глаз.       — Ты как, все хорошо?       — Да, мой милый. Это от чистого облегчения.       — Слава богу. Потому что меня твой вид заводит.       Он смеется и пытается сморгнуть с ресниц капельки влаги.       — Да ты у нас развратный монстр.       — Ага. — Я изворачиваюсь и целую его, сперва в губы, потом в прикрывшие глаза веки, после которых остается соль на языке. — Твой развратный монстр.       Пару секунд мы молчим.       — И тебе… тебе хорошо было, да? — спрашиваю я.       Я, конечно, пойму, наверное, если нет. Но лучше лишний раз спросить, правильно?       — Мне было… Ну, «хорошо» — это еще мягко сказано.       В этот раз он явно не горит желанием поговорить. Не вот прям хочет заткнуть меня, не думаю. Но, похоже, ему просто нужно немного времени, чтобы найти себя между мужчиной, который отдается мне, и тем, кто он есть все остальное время. Что для меня, естественно, проблемка — я-то хочу и того, и другого.       Хочу его во всех возможных ипостасях.       И мне нужно… нужно, чтоб он знал, что я больше не могу притворяться. Не могу играть. И никогда и не играл. Я весь принадлежу ему, без остатка.       Так что: «А как тогда сильно сказано?» — гну я свое.       — Не знаю. Ужасно, может быть. Восхитительно.       Вот — вот это мне и хочется услышать. Словно опять оказываюсь внутри него, а он опять в цепях, когда говорит такое.       — Значит, тебе понравилось?       — Да. Да, Тоби, мне понравилось. — А теперь я его уже начал немного доводить, судя по голосу. Прекра-асно.       Но пока не готов сдаться. Я его подталкиваю, чтобы перевернулся на спину, и сажусь верхом. Не чтобы возбудить и все такое, а чтоб опять найти ту близость. Я нагибаюсь и целую его грудь, на которой еще остался обалденный привкус секса.       — Потому что мне охрененно понравилось. — И мацаю его всего чуть ли не со свистом. Мое, все мое. — Просто невероятное что-то. Я так люблю тебя такого. Люблю, когда ты в моей власти. Люблю все то, что позволяешь мне с собой делать. Люблю смотреть, как тебя уносит. Я люблю те…       Он вскидывает руку, и в следующий момент я обнаруживаю палец у своих губ:       — Шшш.       Это не кляп, конечно. При желании можно и из-под пальца говорить. Но, ёпт, у меня просто вообще нет слов.       Он снова тянет меня вниз, прижимает к себе, обнимает, касается затылка губами. Все было б замечательно, кроме… кроме…       «Шшш».       Нет, серьезно? Шшш?       Целует — супернежно, мягко, открытым ртом — все как я люблю. Прямо в то место, от которого обалденные мурашки так и бегают по позвоночнику.       — Мой прекрасный мальчик, — шепчет он. — Спасибо.       А я вообще не могу — я в таком недоумении, капец. Обычно ведь спрашиваю, за что спасибо, чтобы он признал, как любит все, что я его, если уж по-честному, вовсе и не заставляю делать. Но сейчас просто лежу, свернувшись у него под боком, сверху донизу обцелованный, и смотрю, как все умирает к чертовой матери.       Чувствую себя…       Не знаю. Не знаю я. Не знаю, что мне, блин, сейчас нужно делать.       Судя по дыханию, Лори реально уснул. Скотина. А я даже податься никуда не могу — лежу разозленный в его руках, и ощущение это совершенно неадекватное.       А потом мне просто становится грустно. Очень-очень грустно.       Блин, ну как, как он может быть настолько близко ко мне и при этом настолько далеко в одно и то же, мать его, время?       И что, мать его, я-то с этим теперь должен делать?