Всерьез

      Не стыдно.       Мне было совершенно не стыдно. Абсолютно.       Проснувшись утром, я уже не обнаружил рядом с собой Тоби. Сперва подумалось, что он на кухне готовит завтрак, но по мере того как я лежал — не совсем в полудреме и не совсем в ожидании — а время шло, стало понятно, что в кровать он не вернется. Что ушел. И, возможно, не вернется больше и ко мне.       Эта мысль отдалась болью, что очень меня обеспокоило, а ведь я не имел права ни на боль, ни на беспокойство. Я не желал его ухода, но мои желания слишком эгоистичны и, наверное, очень-очень нездоровы. Если я и оттолкнул его, сам того совершенно не планируя, это, пожалуй, было лучшее, что я мог для него сделать.       Дать ему то, чего он от меня хочет, попросту не в моих силах. Я не смел притворяться, что у нас существует какое-то будущее. Ему нужен кто-то его возраста или близко к тому, чтобы делить жизнь, которая раскроется перед ним, как когда-то делил мою Роберт.       Я приподнял одеяло, перекатился на пустое место, где недавно лежал Тоби, и опять перевернулся на спину. Он оставил после себя не только пустоту: боль в мышцах, отметины на теле. Вся моя кожа была полна воспоминаний о нем.       Самое плохое в жизненном опыте — осознание, что он совершенно не спасает.       Мысли, движущиеся в бесконечном круговороте вины, самобичевания, безысходности и сентиментальщины, уже начинали поедать сами себя. А чего я ожидал? Мы с Тоби были закрытой системой. Я потерял всякую объективность. По отношению к нему, к себе, к тому, что правильно, а что нет. Пособничество, может, и главное его оружие, но не только оно составляло весь арсенал. Был еще и сам этот образ жизни или, если хотите, подстроенная жизнью уловка, из-за которой я забывал обо всем в присутствии Тоби. Обо всем, кроме проведенных вместе моментов и совершенно абсурдного, но такого искусительного ощущения, что мы — пара.       Черт бы тебя побрал, невозможный мальчик.       Я не имел права так его использовать. Не мог позволить себе стать для него большим, чем временное… увлечение? Помутнение рассудка? Побег от настоящей жизни. История из его бурной молодости, которую он, возможно, однажды расскажет своему любимому человеку.        Я мог бы остаться в постели и изводить себя сладкими и мучительными неоднозначностями желания и стыда, но богатый опыт недвусмысленно напоминал, что при потере контроля над собственной жизнью существует лишь один ответ — отдаться на милость друзей. Не думаю, что они будут особенно сочувствовать, но я и не заслужил сочувствия. Что мне требовалось, так это вернуть обратно рационализм и объективность.       Так что я встал, сполоснулся под душем и пошел в гости к Грейс. Она завела традицию Воскресных блинчиков еще в университете, чтобы избежать натянутых объяснений с приведенными накануне домой кавалерами. И с дополнительными бонусами в виде встречи с друзьями и блинчиков. Сэм, уж не знаю почему — потому что австралиец, что ли? — не сбежал в ужасе и с неловкими прощаниями, в отличие от практически всех остальных ее мимолетных партнеров. Он, если верить Роберту (сам я в тот момент был в Глазго), выполз из спальни в одном полотенце, которое подчеркивало все его достоинства в самом выгодном свете, и сказал:       — О, круто, блинчики. А вы, ребята, значит, друзья Грейс?       Если б в любых отношениях все было так же просто. Просто взять и не уйти.       После Сэма блинчики превратились в более дружелюбный ритуал. Сексуальных партнеров теперь приглашали остаться, а не пытались запугать и подтолкнуть на выход.       Я, по разным причинам, уже довольно долгое время на этих встречах не появлялся. В основном, если говорить начистоту, из-за Роберта. После расставания мы решили не повторять судьбу пар, которые делили друзей, как книги и диски. Благородный порыв, но я не осознал, каково это — встретить бывшего среди людей, которые когда-то были частью нашей общей жизни.       И дело даже не в том, пережил ли я его уход или нет — пережил. Я уже привык быть без него. Просто из-за этого переход от расставания к новой жизни превратился в некое соревнование, и я проиграл. Я не был несчастлив, но он оказался счастливее. А мужчина, который, по уверению всех наших друзей, играл для него роль всего лишь скоротечной реабилитационной интрижки, обреченной на провал, до сих пор находился рядом с ним. Я мог вести себя с ними с прохладной вежливостью при случайных встречах, но одно время мы с Робертом приходили на Воскресные блинчики как пара, а такие воспоминания имеют свойство резать по живому.       Слава богу, в это воскресенье его здесь не оказалось. Встреча вылилась в посиделки в очень узком кругу: Сэм и Грейс, Эми, которая уже уходила, когда я появился, и один из их партнеров — существо с задумчивыми глазами и мягким голосом по имени Энджел.       Они расположились в гостиной, а значит, весь начальный бедлам готовки я уже пропустил, но на блюде оставалось еще несколько уже остывающих ничейных блинчиков, которые можно было присвоить и облить кленовым сиропом.       Грейс осторожно расчесывала пальцами локоны Энджел.       — Эй, а это еще кто?       — Понятия не имею, — ответил ей Сэм, сидевший на полу и прислонившийся головой к ее колену. — Какой-то левый товарищ забрел с улицы, чтобы съесть наши блинчики.       — Да-да, очень смешно, — пробормотал я. — Извините, что давно не заходил.       — Хотя нет, погоди, где-то я его уже видела. Помнишь, Сэм, мы когда-то общались с одним неблагодарным брюзгой?       — Слушай, да, что-то такое припоминаю. Как там его звали?       — Лоусон? Лахлан?       Я вздохнул. Сам, конечно, заслужил, но это ничуть не утешало.       — Может, мне просто уйти?       Грейс широко улыбнулась.        — Не дури, Лоусон, садись. И возьми уже себе блинчик к этой луже сиропа.       Я пристроился на диване рядом с Энджел, чуть не придавив шелковый халат, который, наверное, изначально принадлежал Грейс, — хотя, зная вкусы Сэма, а точнее, их отсутствие, не поручусь.       — Извините, — повторил я, устроившись с тарелкой на колене. — Занят просто был.       Сэм посмотрел на меня слишком проницательным взглядом.       — А занимался, я смотрю, постельной акробатикой.       «Не смей краснеть, Дэлзил».       — Чистой воды предположение.       — Лори, да я же вижу. Ты весь так… — очертил он меня руками, — светишься. Просто светишься, как укатанный арабский скакун. Которого даже распрягали не всегда.       — Ничего я не свечусь, — огрызнулся я.       Грейс подавила смешок, который под моим возмущенным взглядом превратился в покашливание.       — Да он просто подкалывает, потому что мы все знаем.       Я дернулся, пусть и пришел сюда специально с целью рассказать о Тоби. Есть внезапно расхотелось, и я поставил тарелку на журнальный столик.       — Вы… знаете?       — Да, — закивала она, — Доминик сказал, что собирается пригласить тебя на свидание.       — Стоп. Что? Какой еще, на хрен, Доминик?       Они уставились на меня.       — Тот самый, с которым ты уже не первый год периодически спишь, — объяснила Грейс своим поставленным голосом учительницы начальных классов. — Который на тебя запал еще сто лет назад.       Я озадаченно покачал головой. Круг поисков это практически не сужало.       — Он… играет на альтовом саксофоне, — прилетела подсказка от Энджел.       — Так это Доминик? — И тут меня посетила еще одна мысль: — Доминик, который дом? Господи ты боже мой. Звучит как крайне неудачное название серии детских книжек.       Грейс расхохоталась:       — Доминик, который дом, и Сабби, который саб.       Энджел и Сэм тут же подхватили шутку: «Доминик и Сабби идут в секс-шоп», «Доминик и Сабби на тематической вечеринке», «Доминик, Сабби и их первая оргия», «Доминик, Сабби и роковая анальная пробка».       Но когда веселье стихло, Грейс нахмурилась:       — Стоп-стоп. Лори, так если ты не с Домом, то с кем же тогда?       — А почему ты решила, что я с кем-то? — спросил я в нервной и неубедительной попытке потянуть время.       Сэм многозначительно на меня посмотрел.       — Да потому что ты счастлив, братишка. Со стороны незаметно, но я-то тебя знаю. Я-то вижу.       О боже. Он прав. Несмотря ни на что — насколько бы оно ни было неправильно (или должно было быть неправильно) — Тоби сделал меня счастливым. Абсолютно и беспомощно счастливым.       — Давай выкладывай, — не унималась Грейс, — с кем ты спишь? Мы его знаем?       Я уронил лицо в ладони и выдавил всю правду.       — Кто?       Я попробовал еще раз, теперь уже с нормальной громкостью:       — Зародыш.       Повисла длинная кошмарная пауза. Я не решался поднять глаза.       В конце концов Грейс прервала молчание:       — Скажи мне, что он совершеннолетний.       — Естественно совершеннолетний, какого черта? — Возмущение подарило секундное облегчение. В тот момент я мог не сгорать со стыда. — Ему девятнадцать.       Еще одна длинная пауза, на этот раз, пожалуй, чуть менее кошмарная, просто полная недоумения.       — Но ты же, — медленно произнес Сэм, — не меняешься ролями, правильно?       Ради Тоби, и, возможно, ради себя самого дальше прятаться было нельзя. Я с трудом отнял от лица пальцы и сделал глубокий вдох. Словно он помог бы.       — Я не менялся.       — Доминируешь снизу, что ли?       — Меньше, чем ты думаешь. — Это был простой ответ, но потом я вспомнил свои ощущения у ног Тоби, внутри него, в его власти. — Нет, вообще-то нет. Не доминирую.       Сэм только покачал головой.       — Я просто… не могу… Чтоб ты… и он… и… У меня сейчас крыша поедет.       — А моя крыша как, по-твоему, себя чувствует? — не выдержал я. — Думаешь, я сознательно такое выбрал?       — Ну, братэлло, вообще-то да. Ты же не поскользнулся, упал, очнулся с членом в заднице у девятнадцатилетки.       — Ну да, но… — «Что «но»? Какого хрена я пытаюсь найти оправдания?» — Я не думал, что все так обернется.       — Как?       Я сглотнул.       — Я не думал, что он мне понравится.       — Лори, — вздохнул Сэм, — такое иногда случается, когда ты разрешаешь другому человеку заняться с тобой интимными вещами. Он начинает нравиться.       Тоже мне помощник.       — Можно мы не будем продолжать лекцию о социальных и сексуальных отношениях между людьми?       — А как… А он… — Сэм замялся и дернул за одну из своих косичек. — Господи, я от одних только слов себя чувствую извращенцем, но… получается у вас? В смысле, хорошо? Ты можешь подчиниться ребенку?       — Он не ребенок, — ответил я, не думая. — Он… тот, кто он есть.       — И что, вообще не странно?       — Когда я с ним — нет. — Я уставился на собственные ладони, которые чуть подрагивали, поэтому пришлось крепко переплести пальцы. — Мне хочется отдать ему все, а то, что дать не могу — хочется, чтобы он взял.       Он мой принц. Неистовый, и хрупкий, и нежный, и жестокий. Но, конечно, этого я произнести вслух не мог.       Так что просто откашлялся во время очередной паузы.       — Ну, давай, глумись. Чего ты ждешь-то?       Сэм только поднял руки.       — Да ничего. Красиво сказал.       — О, да перестань.       — Не, серьезно. Раз получается, значит, получается.       Все время, пока мы перебрасывались аргументами с Сэмом, Грейс совсем нехарактерно для нее отмалчивалась, нахмурив брови от размышлений.       — Ну, — медленно произнесла она, — а почему бы и не должно получаться? — Этого я не ожидал. И изумление, вероятно, отразилось у меня на лице, потому что Грейс пожала плечами и продолжила: — Все равно же такие вещи не на возрасте завязаны. Тут дело в… не знаю, хитросплетениях самых разных явлений: природы, предпочтений, выбора, влечения, искры. Вообще, по-моему, ему здорово повезло.       — Мне? — спросил я.       Почему-то ее это насмешило.       — Хороший ты мой, да у тебя все серьезно. Нет, я имела в виду зародыша. Потому что нашел тебя. Эх, если б у меня в его возрасте так же все сложилось.       — Но ты же всегда такая уверенная в себе.       — Сейчас-то да. А первый поцелуй вышел просто кошмарным. — Она чмокнула сочувственно прильнувшую к ее плечу макушку Энджел. — Как и у большинства людей, наверное.       Мой произошел с Робертом. До него я поцеловал пару девчонок, но прекрасно знал, что с ними это не поцелуи, а одно название, поэтому их я не считал. Университет оказался первым достаточно безопасным, на мой взгляд, местом, где я мог быть собой. Для Роберта такой проблемы вообще не существовало. Спустя три дня, тринадцать часов и двадцать две минуты после нашего знакомства он обнял меня, прижался всем телом и поцеловал. Поцелуй оказался мягче, чем я ожидал. Я мечтал о мужских губах — любых мужских губах — с одиннадцати лет, и вот оно — такое же нежное, как крылья мотыльков, парящих в туманном свете луны.       — Его звали Дэрил Ханлен, — продолжала тем временем Грейс, — мне было пятнадцать, ему — восемнадцать, и он уже водил собственную машину, так что сами понимаете — не мальчик, а мечта. Он повел меня в «У Фрэнки и Бенни», а потом в кино на «Матрицу» — прямо шикарное свидание. По тогдашним меркам. Для Бирмингема. А по дороге домой припарковался на стоянке у обочины и сказал, что я такая красивая, что могла бы быть моделью с третьей страницы «Сан».       — Сиськи у тебя и правда что надо, — улыбнулся ей Сэм.       — Это точно. И если мне однажды надоест учительствовать, то непременно буду трясти ими перед пацанами. Словом, сидим мы в его машине на обочине. Он отстегнул ремень безопасности, и я помню, как еще подумала: «Значит, так, Грейс, вот оно. Сейчас тебя поцелует мальчик. Будет просто суперски». — Она саркастично рассмеялась. — Он, кстати говоря, был красив, как бог. И носил серьгу в ухе. Так вот, он наклоняется и целует меня, и это и правда невероятно. В точности как в любовных романах, которые я тайком таскала домой. Все, чего я ждала. И становится так жарко во всех местах.       Мне это довольно легко представлялось. Пятнадцатилетняя Грейс с ее яркими светлыми глазами и не блондинистыми-не каштановыми волосами, полная желаний. Я едва помнил себя в том возрасте: тихий мальчик, казалось мне, который прилежно учился и все, что в нем было жаркого и буйного, прятал, подстраиваясь под окружающих.       Свободной рукой Грейс потянулась к Сэму, бездумно коснулась его виска, челюсти, шеи сбоку. Он повернулся, чтобы быть к ней лицом, устроился поудобнее, прижался щекой к бедру.       — И чем больше мы целовались, тем больше мне хотелось, понимаете, да? Столького хотелось. И я залезаю к нему на колени, запускаю пальцы в волосы и проникаю в рот языком, пока все вокруг не стало темным, красным и горячим, и он подо мной стонал и всхлипывал, отчаянный, беспомощный и в точности такой, как мне мечталось. По ощущениям мы целовались часами. И я первый раз в жизни чувствовала, что все именно так, как и должно быть.       Когда стало очевидно, что она не продолжит, пока кто-нибудь не попросит, я сказал:       — Пока что по описанию ничего кошмарного.       Она пожала плечами и продолжила уже совсем другим тоном:       — А на следующий день я прихожу в школу и узнаю, что, оказывается, конченая шлюшка. Дэрила я больше не видела. — Ее губы изогнулись в усмешке. — Трусливый мудак. После этого я никому не позволяла себя поцеловать до самого универа, и то в тот раз слишком боялась и просто лежала с открытым ртом, как дохлая рыба. — Ее передернуло. — Но потом подумала, что если даже во время секса не можешь быть честной, то смысл тогда? И я перестала оглядываться на других. Конченой шлюшкой, конечно, кое-кто по-прежнему обзывал, но к тому моменту мне уже было плевать.       — Такое непросто пережить, — ответил ей тихий шепот Энджел.       Грейс наморщила нос.       — С годами стало легче. А может, я просто натренировалась. Но вот честно: ну что здесь такого? Я люблю секс и часто им занимаюсь. Бывал и хороший, и плохой, с кинками, жесткий, скучноватый. Но, по крайней мере, это то, кто я есть, и этого никому не отнять. И боже мой, — вырвался у нее неловкий смешок, — меня несет. Спасайте.       — Ну ладно, — бросился Сэм на амбразуру тишины, — Этан Келли. В третьем классе. За кривой акацией на школьном дворе.       — А? — взглянула на него Грейс.       — Мой первый поцелуй.       — Стоп, — сказал я, — так твой первый поцелуй был с парнем?       Свою сексуальность Сэм описывал как «подверженную влиянию», но, насколько я знал, в подавляющем большинстве предпочитал женщин.       Он пожал плечами.       — Карли Джонс пообещала меня поцеловать, если я поцелую Этана.       — И как, поцеловала?       — Не-а. Похоже, это был развод такой. А может, — ухмыльнулся он, — я просто всегда любил, когда девчонки мной командуют. Твоя очередь, Лори.       — Сперва Энджел. — «Трус».       — Уверены? — ноги Энджел исчезли под складками шелка цвета фуксии, на бледных губах появилась улыбка. — Мой первый поцелуй сложно затмить. Из-за него началась массовая драка. Кто еще сможет таким похвастать?       Грейс встрепенулась как сурикат.       — Так, вот это я должна услышать.       — Все случилось во «Дворце», когда мы еще жили в Бристоле. — На бледных губах Энджел появилась улыбка, показав неправильный прикус, не застенчивая, но какая-то скромная. И она словно игриво зазывала нас слушать дальше. Я не слишком хорошо знал Энджел, но вдруг понял, как легко полюбить этого человека, если взглянуть в глубину настороженных глаз. — «Дворец» был моим любимым местом, потому что в нем ты почти переносился в другой мир. И однажды ко мне подошел красивый мальчик, притянул к себе и поцеловал. Очень легко и нежно, словно пытался что-то дать, а не забрать. Восхитительное прикосновение.       Улыбка до сих пор играла на губах Энджел, но пальцы нервно крутили поясок халата, обнажая следы от веревок на запястьях.       — Но потом нас заметили какие-то мужчины, и начался стандартный неадекват. Ну, знаете: ты вообще парень или девчонка, это что за чмо такое, а в туалет ты в какой ходишь, «Ах боже мой, сказала королева».       — Уроды, — пробормотала Грейс.       — И не говори. Мои друзья совершенно не прониклись. И вопросы быстро переросли в спор, который превратился в драку. Уж не знаю, кто первым, хм… отвесил пощечину, думаю — все-таки дело было в гей-клубе — но потом вышибалы выкинули всех на улицу.       — И тебя? — Сэма это, похоже, впечатлило.       — А, нет, что ты. Пока все потрясали кулаками в праведном гневе, мы с прекрасным мальчиком сбежали. И потом всю ночь танцевали и целовались.       Сэм бросил на меня взгляд.       — Вот видишь, друзьям надо верить. Они заботятся о соблюдении твоих поцелуйных прав.       — С Тоби все не так просто.       — Почему нет?       Я заверил себя, что говорить об этом, а не держать в себе, словно грязную тайну, жизненно необходимо и что это принесет облегчение.       — Потому что ему девятнадцать, а мне — нет, и он настаивает… — Так странно признавать вслух что-то, что я подчеркнуто игнорировал уже не первую неделю. — Настаивает, что меня любит.       — Боже правый, — драматически заломил руки Сэм, — какой кошмар.       — Сэм, да мать твою, я ж его и знаю-то всего пару месяцев, и мы, можно сказать, не вылезаем из постели. Я лично за тем проследил. — Ну. Постель и завтрак, если точнее. Мое новое любимое время суток.       — То есть, — спросила Грейс, — тебе от него хочется только секса?       — Н-нет. Просто хотеть чего-то большего уже будет неправильно.       — Э-э, — хлопнула ресницами она, — ну да, абсолютно нелогично.       — И очень даже абсолютно логично. Я и так хожу буквально по грани морально дозволенного, позволяя ему трахать меня, пока не надоест, а уж запирать в капкане отношений, у которых нет будущего, просто не имею права.       — Но если он и так уже в тебя влюблен…       — Думает, что влюблен.       — Не то чтобы я пытался свести все к дебатам о феноменологии, — вставил Сэм, — но разве есть какая-то разница?       Я сердито выдохнул.       — Есть. В данном случае это просто секс, увлечение и… и юношеский энтузиазм. Не любовь.       — А что тогда любовь?       — Что было у нас с Робертом, — вырвалось у меня раньше, чем я смог себя остановить. Чем вообще понял, что собираюсь сказать. Эти слова прогремели по комнате как упавшие глиняные горшки, и внезапно никто из друзей не мог смотреть мне в глаза.       — Бедный мальчик, — медленно выдохнула, практически вздохнула, Грейс. — Влюбиться в человека, который так закрыт эмоционально и настолько открыт сексуально.       Не самое лестное описание, но, пожалуй, верное, и по крайней мере, ясно, что она-то наконец поняла все масштабы проблемы.       — Мне очень не хочется его ранить.       — Потому что это плохо с точки зрения морали или потому что лично тебе не все равно?       — Боже мой, Грейси, и то, и другое, конечно. Я же не социопат.       — Ах, то есть тебе и правда не все равно.       — Естественно не все равно. Какого хрена? Это даже не обсуждается. Но то, что между нами происходит, это не отношения и не может перерасти в отношения, а я не хочу и дальше поощрять… не знаю… его заблуждение.       Сэм кивал, и я на секунду решил, что он на моей стороне.       — Ну да, ты же в курсе, — увы, это был его саркастичный тон, — что когда я влюбился в девятнадцать лет, я сильно заблуждался. — Вот тебе и поддержал. Мои друзья мне не союзники. Возможно, поэтому-то они и друзья.       — Ты не понимаешь, — предпринял я еще одну отчаянную попытку объяснить. — Он же… Он слишком открыт в эмоциональном плане. И доверяет мне. Я не могу такое предать.       — Вместо чего отталкиваешь?       Я перевел взгляд с одного озадаченного лица на другое.       — Только потому, что это правильно.       Грейс нахмурилась.       — Лори, я тебя люблю, конечно, но ты мне сейчас мозг вынесешь. Ты что, серьезно коришь себя за секс с этим мальчишкой, потому что он тебе нравится?       — Его зовут Тоби, — буркнул я, подрывая свои же доводы. — И я его использую.       — Э-э, по-моему, если б ты его использовал, то меньше бы переживал по этому поводу.       Грейс выбралась из объятий любовников и наклонилась ко мне через журнальный столик и стоящую на нем тарелку остывших блинчиков.       — Ежу понятно, что тебе он тоже очень нравится. Что довольно мило выглядит, между прочим. И если ты не хочешь называть эти чувства любовью — хорошо, не зови. Но если он свои хочет, пусть зовет.       — Да? А мне вот кажется, будто я поощряю увлечение, которое не обернется для него ничем хорошим.       — Дай подумать. — Она откинулась на диван, поглаживая воображаемую бородку. — Значит, мне девятнадцать, и у меня появляется возможность заниматься зашибенным сексом с горячим парнем, который старше меня и в теме. Которого, похоже, искренне заботит мое благополучие, и который куда добрее, нежнее и лучше со мной обращается, чем он сам считает. — Она наконец-то перестала паясничать. — Знаешь, по-моему, у меня все прекрасно.       — Единственное, что во всей твоей речи было похоже на правду, это про «старше».       В следующий момент я очутился в безжалостных объятиях напрыгнувшей на меня Грейс и неловко, смущаясь, сжал ее в ответ.       — Мне, конечно, приятно, но… э-э, за что?       Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза, и ее лицо приняло нехарактерно серьезное выражение.       — Потому что ты стал настолько потерянным, а мы и не заметили.       Я все прокручивал в голове наш разговор по дороге домой. День выдался приятным — было ясно, в воздухе уже пахло весной, и я внезапно осознал, что видел Тоби обнаженным с любых ракурсов, но никогда — при солнечном свете. Попробовал представить его рядом прямо сейчас — как бы мы шли, держась за руки, домой от моих друзей или просто бы отправились куда-то вместе. Парой.       Идея одновременно притягательная и абсурдная. Ну какой я ему парень? Допустим, когда-то я был парнем Роберта, но сейчас это казалось словом — понятием — оставленным в далеком прошлом. Разве не лучше признать, что у нас с Тоби просто интрижка? Которая рано или поздно покажется нам обоим опрометчивой и придет к своему скорому и неизбежному завершению.       Проблема в том, что мне не хотелось ее завершать. Хотелось быть с Тоби и испытывать те ощущения, что он во мне будил. Хотелось даже его хриплых, задыхающихся признаний, которые он, конечно же, говорил не всерьез, а я, конечно же, не заслуживал.       Но разве не на мне лежит ответственность за то, чтобы смотреть на вещи трезво? Поступать правильно?       В чем бы это «правильно» ни заключалось.       Напряженная неделя в больнице — можно подумать, они там не все такие — не оставила мне времени на размышления над этой проблемой. Хотя я все равно умудрялся думать о ней урывками — когда пил кофе по утрам, когда шел домой, под душем, перед сном, только проснувшись. Вместо лиц, и тел, и ран текущего дня я вспоминал Тоби. Его слишком большие, словно подведенные глаза, его острый подбородок. Как он целовался, абсолютно не сдерживаясь. Как он выпалил однажды «Я люблю тебя» в порыве страсти. И тот последний раз, который я прервал — когда его тон был опасно серьезен. Он приковал меня к концам кровати, сделал ранимым, заставил умолять, довел до слез, и тот стыд сгорел дотла, оставив после себя только свободу, наслаждение, радость. Это было так ужасно и так прекрасно, и все равно Тоби умудрился обнажить меня еще сильнее всего лишь парой слов, которые я не дал ему договорить.       Я скучал по нему.       И, сидя в ожидании его появления в ту пятницу, впервые с начала нашего еженедельного ритуала задумался, придет ли он вообще. Возможно, все мое копание в душе было зря, и Тоби уже решил оставить меня в прошлом и двигаться дальше. Я ведь кристально ясно дал ему понять, где в наших отношениях проходят границы дозволенного.       Даже несмотря на ужасно эгоистичную часть себя, которая была рада услышать его слова.       Просто слова. Оброненные под влиянием момента. Нет, он не мог говорить всерьез. И в глубине души считал иначе. Почему же сказанное так завладело всеми моими мыслями? Почему он завладел?       Я был просто переполнен благими намерениями — пообещал себе поговорить с ним, если он придет. Может быть, аккуратно и по-взрослому положить конец нашей невозможной ситуации.       Но потом раздался звонок в дверь, и на пороге стоял Тоби, и внезапно все мои мысли и переживания показались надуманными и не стоящими внимания. А все, что осталось — смутная идея, что можно бы завести разговор об этом на следующей неделе, и чистейшее упоительнейшее счастье.       Сэм был прав.       Я жил, словно ничего не изменилось, но перспектива встречи с Тоби осветила все мои дни, окаймив их золотом, словно каллиграфические буквы средневековых монахов.       С безобразным лихорадочным стоном я втащил его внутрь и наклонился, чтобы поцеловать.       На одну-две секунды лицо Тоби поднялось мне навстречу, будто и для него этот жест тоже успел стать настолько же инстинктивным и необходимым, но потом он извернулся, поднырнув под мою руку, так что я неуклюже мазнул губами по его щеке.       И уставился мне в глаза.       — Слушай, нам надо поговорить.       А.       Следовало бы почувствовать некое облегчение, что Тоби сам пришел к тому же заключению, которое я все откладывал, но вместо этого по мне разлился ужас. Я кивнул и провел его в гостиную.       Внезапно я понял, как мало времени мы в ней провели. И значительную его часть я простоял на коленях, а остальное было посвящено сексу или прелюдии к сексу, а в результате теперь нас охватила неловкость, словно мы с ним два незнакомца, которые друг другу совсем никто.       Тоби неуверенно переминался в центре комнаты, руки висели по бокам, как будто он не знал, куда их деть. Он выглядел… слишком юным, и мне хотелось обнять его и держать, пока из плеч не уйдет напряжение и все нервно зажатые мышцы не расслабятся.       — Может, присядешь… — начал я в тот же момент, когда он произнес: «Так дальше продолжаться не может».       Я шумно втянул ртом воздух. Да, оно было ожидаемо, но от этого не стало менее болезненным. И часть меня — часть, которая не смотрела трезво и не чувствовала ответственности, а только ныла и жаждала как одинокий зверь — хотела умолять. «Не сейчас. Подожди еще немного. Побудь со мной еще чуть-чуть, пожалуйста».       — Знаю.       Он засунул руки в карманы толстовки.       — Ага. Ладно. Хорошо.       Но голос у него при этом звучал несчастно. Так же несчастно, как я себя чувствовал. После всего, что было, надо хотя бы облегчить для него эту задачу.       — Мы не обязаны все проговаривать, — мягко сказал я. — Я всегда думал, что ты просто перестанешь приходить, когда наступит время. Ты мне ничем не обязан.       Он вскинул на меня взгляд до боли синих глаз.       — Это с какого такого хрена я тебе ничем не обязан?       — Потому что… потому что… — В тот момент я не смог вспомнить ответ. — Потому что я тебе… никто.       — Очень даже кто. И я хочу быть кем-то для тебя.       — Не думаю, что это здраво.       — На хер здравомыслие. — Он подошел ближе, этот сплошной комок костей, нервов, кожи и свирепости, потянулся вверх и обхватил ладонью мою шею у затылка. Так же надежно, как любой ошейник. Неоспоримо, как сталь и кожа. Он с легкостью мог бы опустить меня на колени, но вместо этого только приблизил свои губы к моим.       — Ты же пообещал, что больше не будешь, а все равно делаешь. Только другим способом. Так что хватит уже притворяться, будто я могу просто взять и уйти, и для тебя это ничего не изменит. Хватит притворяться, что все ради меня и моих желаний. Хватит притворяться, что все не всерьез. Просто хватит уже, твою мать, притворяться. Потому что ты здесь, со мной. — Его глаза прожигали насквозь. — Со мной.       Я смотрел на него, узник легчайшего из прикосновений и тепла его дыхания. И был тем узником с самого начала.       — Я с тобой, — прошептал я.       — И я люблю тебя, понятно? Привыкай.       — Тоби, ты не можешь…       — Не обсуждается. — Он вцепился пальцами мне в кожу, выдавливая ногтями яркие, как звезды, полумесяцы. — Можешь ничего не говорить в ответ, но я знаю, что чувствую, и не собираюсь врать или притворяться, будто на самом деле все по-другому. Я люблю тебя.       Я на секунду прикрыл веки. Не могу понять, боль я в тот момент ощущал или наслаждение, и так ли важно, что именно. Осознавал только, что меня просто ошкурило его желание признаться. Оставило оголенным и дрожащим.       — Я люблю тебя, — насупленно сверлил он мое лицо глазами. — Я люблю тебя.       Если ничего не сделать, он, может, так и будет повторять.       — Ладно-ладно. Ты меня любишь. Понятно. Принято.       Я не собирался отвечать настолько грубо, но, к моему удивлению, он опустил руку и рассмеялся.       — Все-все, хорошо. Уже лучше, чем в тот раз. Сойдет пока.       Пока? О боже. Вместо того чтобы развенчивать его напрасные надежды, я растерял все представление о том, как это сделать и с чего вообще мне вдруг захотелось.       Колени отчего-то подогнулись, и я упал на диван.       — Мне показалось, что ты собирался порвать со мной, — жалобно сказал я и тут же почувствовал к себе отвращение. Кто только за язык дернул?       Тоби махом пролетел через комнату и практически напрыгнул на меня, заключив в объятия. А я беспомощно хватался за него, потому что… потому что хотел, чтобы он был со мной, а то секундное столкновение с реальностью потери Тоби перечеркнуло все мои оправдания и утешающие аргументы. Оставило за собой только страх. Беззащитность.       — Господи, — тем временем кричал он, — да ты что. Да никогда. Я люблю…       — Знаю, ты говорил. Хватит уже, пожалуйста.       Он уткнулся лбом мне в лоб. Так близко я видел только смазанное пятно с голубыми глазами и широкой улыбкой.       — Сам виноват, что в первый раз не послушал. А теперь у тебя набежала неустойка — недолюб такой. Это как недосып. И пора его как-то выплачивать.       — А нельзя оплатить каким-нибудь другим способом?       — В смысле… — Он чуть отстранился и подергал бровями, наверняка думая, что это развратно. — …сексуальным способом?       — Да. Сексуальным способом.       — Заметано. Но Лори?       О нет, опять у него голос посерьезнел.       — Да?       — Я люблю секс, правда люблю. Всю неделю только и думаю, что бы еще с тобой сделать в постели. Но мне и остального тоже хочется. Я как раз об этом хотел поговорить. И извини, если это как-то по-шантажистски звучит, но мне реально, можно сказать, больно, когда ты берешь вещь, которая столько значит, и загоняешь с ее помощью меня в свои рамки.       На языке так и вертелось: «Это всего лишь секс», но тогда я бы солгал, а мне надоело врать. И ему, и себе. С Тоби ничего не было «всего лишь», как бы я ни пытался.       — Я никогда не хотел причинить тебе боль, милый.       — Тогда доверься мне. И не только телом. — Его рука легла на мою грудь, как обычно совсем не там, где сердце, потому что такой он сентиментальный незнайка, и по совершенно непонятной причине меня это… взяло за душу.       Я примостился ближе к нему, к его прикосновениям, и просто вдыхал жар и запахи прошедшего дня, растительного масла, моющего средства и Тоби. Ох, Тоби. Жажда вспенилась бескрайней волной, вынесла меня к нему и сломила.       Сломила, но я при этом чувствовал умиротворение, или надежду, или любовь, и мне было все равно.       — Что хочешь. Все, что хочешь.       — Все хочу.       Нежный, жадный, невозможный королевич. Бери меня, если нужно. Потому что, по правде говоря, я уже давно твой.       Мы еще долго так сидели, ничего не делая, просто обнимая друг друга. Тоби свернулся у меня в руках и даже не шевелился, словно спал. Вот только сна у него не было ни в одном глазу, и я чувствовал на себе неотрывный взгляд. Не знаю, о чем он думал. Каким видел в голове этого мужчину, которого только что сделал своим.              Позже, значительно позже, нам захотелось есть, и я достал ворох буклетов с меню доставки, которые мы с Робертом начали собирать еще много лет назад, и бросил всю стопку на колени Тоби, по которым она рассыпалась радугой в кислотных тонах.       — Есть у тебя тут какой-нибудь самый любимый? — поинтересовался он.       Когда-то был. Я отрицательно покачал головой.       — Может, мы… может мы вместе такой найдем?       Как он мне на это улыбнулся. Бог мой. Ярко, как детская вертушка на фоне кожи, и я отдался этой улыбке, быть может, и не с радостью, но без раздумий, и дал ей зажечь все мои нервные окончания.       Он выцепил пару буклетов.       — Так, ты как относишься ко всяким придурочным названиям суши-баров? Они для тебя, — «выстрелил» он в меня пистолетами указательных пальцев, — СУШественны?       — Хотел сказать, что мне все равно, но теперь, пожалуй, передумал.       Я устроился на полу у его ног, откинулся на диванную подушку и положил голову на локоть, чтобы можно было смотреть снизу вверх на Тоби, перебирающего меню. Не скажу, что это был какой-то особенный или намеренный знак подчинения. Просто в тот момент мне хотелось сидеть именно там.       — Что, и даже… «Суши сухари» не нравится?       — Да перестань, сам же ведь придумал.       — Ага, — рассмеялся он, — но у меня, между прочим, жестокая конкуренция. Смотри: «Часть суши»? «Рок'н'Роллы»? «Сушилка»? Это вот вообще назвали «Суши 22» — даже не знаю, игра слов тут или просто взяли с потолка первое, что пришло на ум. «Гимн обреченных роллов».       — «Суши Шиндлера»?       В итоге мы остановились на «Вкусном доме» — Тоби объявил, что падок на особенно неприкрытую рекламу. Перебирая мне волосы, он рассказал историю о том, как однажды потерялся под утро в Брайтоне после ночи танцев в клубе и, крайне нуждаясь в продовольствии, оказался в заведении «ЕДА» исключительно благодаря названию. Он все говорил и говорил, почти гипнотизируя меня своим голосом и пальцами, пока не довел до безнадежно довольного состояния, не сделал своим до кончиков ногтей.       — Лори?       — Мм?       — Расскажи что-нибудь о себе.       Я приподнял тяжелые веки.       — Что именно?       — Не знаю. Что хочешь.       — Это мне мало о чем говорит, Тоби.       — Ну так, — надулся он, — ты мне тоже.       — В смысле?       — Мало о чем говоришь.       — А чем мы сейчас по-твоему занимаемся?       Он игриво подергал меня за волосы.       — Я имею в виду… ну… ты говоришь, но сам первый никогда не начинаешь. Мало что мне рассказываешь. Я о тебе, считай, и не знаю почти ничего.       Я открыл рот, чтобы возразить, но понял, что он прав. Друзья знали меня уже много лет, а людям, с которыми я знакомился, я сообщал только свои предпочтения, вещи, на которые точно не согласен или согласен, но не всегда, мое стоп-слово. Каким-то образом я умудрился растерять привычку говорить о себе в том виде, о котором он просил. Делиться. Мысль, можно сказать, пугающая. И напоминающая об одиночестве.       У меня пересохло во рту.       — Я не пытаюсь от тебя что-то скрыть.       — Так расскажи тогда.       Боже, я даже не знал, с чего начать. И внезапно захотелось тоже уметь играть на альтовом саксофоне. Дом поэтому мне о нем сказал? Потому что чувствовал то же самое?       — Я не могу… Я не… Мне хочется, но…       «Помоги мне» — имел я в виду. Но никак не получалось произнести сами слова. Я не любил умолять за пределами спальни.       А потом Тоби широко улыбнулся и все равно помог. Даровал помилование, когда я больше всего в нем нуждался.       — Ты кто по знаку?       — По знаку… А, лев.       — Любимый цвет?       — Синий.       — Любимый вкус мороженого?       — Ванильное.       Он прыснул.       — Что, серьезно?       — А ты чего ждал? Шоколадно-мятной боли? Рома с пытками? — Он все не мог унять хихиканье, и я продолжил: — Между прочим, правильное ванильное мороженое, которое с семенами настоящей ванили, это очень даже вкусно. — Господи боже, а пафоса-то сколько.       Но Тоби только нагнулся и поцеловал меня в бровь.       — Да не парься, я ж люблю готовить. Так что со мной оправдываться не надо, ваниль — это сила.       Какое-то время мы молчали, и его пальцы до сих пор нежно перебирали мне волосы. Может, этого прогресса на разговорном фронте будет достаточно? Но тут он спросил:       — Ты свою работу любишь?       Я пожал плечами, задев его колено.       — Не уверен, что здесь в принципе можно говорить о любви.       — Я смотрю, это вообще твой стандартный ответ для всего. — В его голосе слышалась нотка смеха.       — Только для секса и работы.       — А есть что-то, что тебе нравится вот без этих всех усложнений?       Я улыбнулся ему умиротворенно, нелепо и растроганно.       — Ты мне нравишься.       Он слегка порозовел.       — Не уходи от темы.       — Я… — Ответить хотелось, но я не знал, с чего начать, и окончательно затерялся в молчании, пока надо мной сгущалось его нетерпение.       — Видишь, я вот это и имею в виду. Про мороженое ты со мной говорить можешь, а вот про то, чем занимаешься каждый день — нет.       — Я не… Я не пытаюсь тебя оттолкнуть, просто… — «боюсь испугать» — думаю, как объяснить.       — А что объяснять-то?       По правде говоря, большинство людей не понимали, что я делал, и зачем, и как себя при этом чувствовал. В лучшем случае, говорили, что считают меня очень смелым. В худшем — качали головой, повторяя: «Вообще не представляю, как ты этим можешь заниматься». Словно я инопланетянин или серийный убийца. Ох…       — Я не люблю свою работу, Тоби, но делать ее должен, и это часть меня самого. По-моему… по-моему во мне есть какая-то странность или отклонение, из-за которой я идеально подхожу для своей профессии.       Он недоуменно моргнул, но пальцы не убрал, и я прижался еще ближе к его ладони. «Не теряй меня. Не дай мне потеряться».       — А по-моему, нет ничего странного в том, чтобы быть доктором. Чтобы помогать людям.       — Я им не помогаю в том смысле, что ты в это вкладываешь. Просто не даю умереть прямо сейчас.       — Не знаю, звучит как вполне себе помощь.       С этого всегда и начиналось — с попыток найти что-то светлое, пока не придет понимание. Следующие несколько минут, как минимум, Тоби может смотреть на меня и видеть перед собой героя. Но я им не был. Не был смелым. Не был благородным. Я — просто человек, принимающий решения.       — Это не человеколюбие, — объяснял я, — это наоборот отстраненность. Я и сам становлюсь отстраненным, как только приезжаю на место вызова. Вброс адреналина — и все замедляется, а моя личность как будто куда-то исчезает, не знаю, куда, и остаются только знания и четкое понимание, как их применять. Поэтому у меня и получается то, что делаю. Я знаю, за какие тела могу бороться, а за какие — не могу или не буду.       Он смотрит мне в глаза и все еще не отводит взгляда.       — Звучит как нехилая такая обязанность. Я весь на нервах, когда надо партию яиц на неделю для кафешки заказывать, а тут… И тебе не страшно?       — Нет, у меня… у меня просыпается азарт. — Я прикрываю глаза, прячась от правды о себе самом и реакции Тоби на нее. — Когда не даешь умереть настолько наглядным и персональным методом, то чувствуешь сугубо собственное могущество. Медицина по большей части представляет собой затяжные переговоры, но вот добольничная помощь… это самая тончайшая из возможных грань между жизнью и смертью. И здесь мои действия много значат.       — Ничего себе, — шумно выдохнул он, будто и не дышал все это время. — Лори, это ж невероятно. Ты просто невероятный.       Как же отчаянно хотелось не поправлять его. Прибрать к рукам все это восхищение, словно жадный ребенок. Но я все равно не мог. Не мог взять не принадлежащее мне по праву, как бы того ни желал.       — Но понимаешь, — тихо произнес я, — я уже только потом вспоминаю. Что это человеческая жизнь. Не просто тело, не просто статистика, вероятность и сортировка по степени поражения.       Какое-то время Тоби молчал. Понятия не имею, о чем он думал. Вот еще одна тонкая грань, только на ней я бессилен и могу лишь ждать, чтобы он выбрал одну из сторон. Выбрал меня. Он съехал с дивана прямо мне в руки. Ответил поцелуем.       И мы еще долгое время целовались — мягко, нежно, и язык Тоби оглаживал мой. В последний раз мы сливались в объятиях на диване (ну, точнее, около него) в запале страсти, и тогда наши поцелуи звенели литаврами и совершенно не походили на теперешние. И все-таки в каком-то странном смысле не отличались от этих — поцелуи, за которыми стоит целый путь. Я и забыл, что так тоже бывает, но всякий раз — медленный или быстрый, жесткий или нежный — Тоби мне напоминал.       Наконец мы отстранились друг от друга, но он не вылезал из моих рук, и мы все еще сидели на полу, что, вообще-то говоря, наверное, выглядело нелепо. О, да какая мне разница? Кто здесь мог нас осудить, кроме меня самого?       Тоби уткнулся головой мне в плечо и просунул пальцы в мою ладонь.       — Не важно, как ты делаешь. Главное, что делаешь.       Я улыбнулся, чувствуя благодарность за его упрямую симпатию, его убеждение, что, кем бы я ни был и что бы это ни значило, все со мной правильно. Я уже так давно ни с кем не говорил об этих вещах. С Робертом они принимались как часть меня, а следовательно часть нас, вместе со всем остальным. Настолько же неизменные и не играющие никакой роли, как цвет моих глаз, то, что я не умел сворачивать язык в трубочку, или мои постельные предпочтения испытывать страдания, а его — причинять их.       Вскоре Тоби снова завозился, поглядывая на меня сквозь ресницы в, как ему явно казалось, притягательной манере. И ему не казалось.       — Можно еще у тебя кое-что спросить? Только не говори, что я уже спросил — достал этот прикол.       — Э. Да?       — Даже если вопрос странный?       — Особенно если вопрос странный.       — А ты, случаем, не любишь… то, что любишь… из-за… типа всей этой фигни?       Я несколько раз прокрутил фразу в голове, пытаясь понять смысл.       — Не люблю ли я то, что люблю, из-за типа всей этой фигни?       Я почувствовал, как он смеется, еще до того, как услышал.       — Ну спасибо, что показал, как по-дурацки оно прозвучало. Не, я имею в виду в плане… секса, с извращениями.       — А, понятно. — Еще один довольно знакомый вопрос, хоть и никогда доселе не заданный настолько в лоб. — То есть, не хочу ли я, чтобы мне причиняли боль, унижали и отказывали в оргазме потому, что меня терзает ужасное чувство вины за все те жизни, что не смог спасти?       Он уставился на меня.       — То есть нет, получается?       — То есть нет. — Я скользнул пальцами ему под футболку и вверх по спине, чтобы почувствовать кожу под своей ладонью. По Тоби прошла слабая волна дрожи, позвоночник шевельнулся, когда он выпрямился под моими пальцами. Я продолжил его гладить, улыбнулся, на душе стало легко. Тепло.       — Теперь ты меня уверяй, что не вымещаешь эмоции от какой-то травмы на моей не слишком протестующей плоти.       Он распахнул глаза.       — Не-е, ты что. Я хочу, чтоб ты страдал, потому что люблю тебя.       И, наполняясь какой-то жгучей смесью предвкушения, нежности, желания и страха, я ему поверил.              Несколько минут спустя нам привезли еду, и, несмотря на наличие вполне себе приличной столовой прямо по другую сторону коридора, мы ели на полу гостиной, окруженные пакетами и пластиковыми контейнерами.       — Между прочим, — помахал передо мной палочкой Тоби, — я тут читал интернет…       — Никогда не читай интернет, Тоби.       — Ха-ха. Нет, ты слушай — если б мы делали все по правилам, ты бы сейчас стоял голый на коленях и ел с моей руки.       Я замер в дурном предчувствии.       — Э-э, тебе этого хочется?       Он рассмеялся.       — Нет, вообще никак.       — Слава богу.       — А что? — Он кинул на меня коварный любопытствующий взгляд из-под ресниц. — Ты бы сделал, если бы мне хотелось?       Я шумно вздохнул, сам не в силах передать словами или понять все детали собственной реакции.       — Не… не знаю. Я ни с кем такого не пробовал. Не думаю, что мне бы понравилось, совсем. Но часть меня хочет… хочет сделать что-то настолько ненавистное, для тебя.       Тоби молча смотрел в ответ. Челка упала ему на глаза, и я весь изводился от желания сдвинуть ее. Как он это вообще переносит, неужели у него руки не чешутся?       — Нет, — наконец сказал он со всей убежденностью, которой мне не хватало. — Нет. Вообще, сама идея, что ты типа сделаешь для меня что-то ненавистное, дико заводит, но пусть уж это тогда будет что-то, чего я реально хочу, а не всякая фигня, которая мне по барабану.       Меня мягко накрыло облегчением. Не скажу, что такого ответа и ожидал, но, как ни странно, совсем ему не удивился.       — Ты же знаешь, что можешь делать со мной все, что хочешь.       — Знаю, — заулыбался он, — поэтому и не размениваюсь на ерунду.       — И потом, не уверен, что интернет предполагал использовать дешевую еду с доставкой для таких игрищ. Разве это кому-то покажется сексуальным?       — Да ну? — Он откинул челку с глаз.       В итоге я слизывал капли соуса гунбао с центра его ладони в доказательство. Липкое, сладкое, полное глутамата натрия, а под всем этим вкус кожи. За считанные секунды я затерялся в неожиданной шершавости его руки, изучая коллекцию шрамиков и глубоких складок. Это рука беспокойного человека, работящего, страстного и неусидчивого, пусть сейчас и убаюканная моей ладонью. Я скользнул языком между пальцев, заставив Тоби вскрикнуть, и вернулся обратно к мясистой части у основания большого пальца. Тенар. Холм Венеры.       Он попытался сглотнуть некий звук глубоко в горле, который вырвался чем-то вроде: «Ннгх».       Я осыпал легкими поцелуями косточки его кисти. Сейчас на языке чувствовался только Тоби — его вкус и запах — под аккомпанемент хриплого, внезапно прерывистого дыхания.       — Вашу ж мать, теперь я понимаю, почему елизаветинцы нагнали столько шума по поводу порки руками. Это ж такой разврат, пипец вообще.       Я улыбнулся в ответ прямо в кожу его ладони, словно передал секрет. А затем разжал руки и откинулся на диван, пытаясь не обращать внимания на наши наметившиеся парные эрекции.       — Ну, доказал?       — Ты чо. — Он до сих пор не привел в порядок дыхание. — Не доказал, а порвал на тряпочки свое доказательство. По мне это еще как сексуально.       — Я не уверен, что еда здесь сыграла большую роль.       — Да-а. Проверим?       Он протянул мне половинку креветочного чипса, которую я оглядел с подозрением. Но раз это было от Тоби, и мне нравилось доставлять ему удовольствие, я вытянулся и ухватил чипсину. И понял задумку, когда его пальцы скользнули мне в рот, начав облизывать и посасывать их с неприкрытыми стонами, словно это был его член.       Закончилось все тем, что стоило выпустить пальцы, как он тут же опрокинул меня на спину, вытянулся сверху, и мы мягко довели себя до экстаза поцелуями и прикосновениями, лениво потираясь друг о друга сквозь слишком много слоев одежды. Не самый эротичный сексуальный опыт моей жизни, но мне было так хорошо, просто до самой последней клеточки, что сложно даже сказать, почему.       Время потеряло смысл на полу гостиной. Остался только Тоби — такой жаркий, костлявый и юркий. Как он, с задранной футболкой и приспущенными до колен джинсами, терся о мое бедро, периодически задевая и член. Как челка лезла ему в глаза, как он мокро целовался, а к запаху пота и возбуждения грубо примешивались запахи оставшейся еды. Джинсовая ткань натирала мне кожу, а задранная полурасстегнутая рубашка жала подмышками, и тем не менее, кончил я раньше него, практически неожиданно для самого себя — удовольствие поднялось из какого-то полузабытого места в глубине тела.       Тоби исходил своими обычными литаниями признаний в любви и ругательств, затем дернулся, замер и выплеснулся прямо на меня. И пока он вяло пытался вытереть нас салфетками, я огорошенно разглядывал потолок, размышляя, как и почему в мою жизнь опять вошла подростковая возня в одежде.       — Зашибись. — Тоби собственнически закинул на меня руку. — Это было круто.       Какое-то время мы сыто валялись в тишине, и я чуть было не заснул, но тут Тоби отвел голову назад, чтобы лучше меня видеть, и спросил:       — Так значит, когда в небе стрекочет красный вертолет… это ты пролетаешь?       — Иногда. Ночью мы ездим на машине. Но у меня такие смены бывают только пару раз в месяц, а в основном, я принимаю пациентов в больнице и занимаюсь остальной нудной работой, вроде оформления бумажек и подготовки младших врачей.       — А у тебя так мало смен, потому что это очень… хотел сказать «стрессовая», но наверное, «интенсивная работа» будет правильней?       Да, «интенсивная» здесь больше подходит. Секунду спустя я кивнул.       — И на что тебя вызывают?       — Да на все. Аварии, поножовщина, стрельба, производственные травмы, сердечные приступы, падения с большой высоты. Куда требуется, туда и выезжаем. На взрывах в лондонском метро я тоже был.       — Что, серьезно? — Он приподнялся, оперевшись на локоть. — Ничего себе, я тогда… еще, ну, в школу ходил.       — Спасибо, что напомнил, как ты отвратительно юн. — Я вглядывался ему в глаза, куда менее задетый, чем стоило бы, таким доказательством всей той пропасти, что пролегла между нами. Возможно, потому что именно сейчас ее не существовало. Мы просто принадлежали друг другу в том мире, который сделали сами.       — Было очень странно, как будто назавтра наступят праздники, только наоборот.       Я притянул его обратно в кольцо своих рук, куда он так хорошо помещался, и где я мог его оберегать.       — Нас отпустили с уроков до конца недели. — Он вздохнул и на секунду не был похож на привычного Тоби. Как будто стал меньше и слегка выцвел. — Блин, я потом еще столько времени так боялся — пипец. И главное, все повторяли: «Ах, вы такие храбрые». Как будто можно сознательно заранее свалить подальше, когда часть твоего города взрывают с помощью перевозящей в нем из пункта А в пункт Б таратайки.       Он снова затих, и мне тоже не нашлось что сказать. Мои мысли полностью занимал бесконтрольный страх перед миром и всевозможными способами, которыми он мог навредить моему Тоби. Как мало я сам мог сделать, чтобы защитить его. Глупо, эгоистично и даже в чем-то высокомерно. Боль — это одна из неизбежных сторон жизни, и мне пора научиться доверять, что он справится со своей, раз я доверял ему с моей собственной.       — Я тоже помню, — нерешительно произнес я, практически против воли, словно сделал своеобразное приношение. Он вскинул голову.       — Да?       — Да. Помню… Помню, как шел по путям до нужного мне места. Мимо людей. Они были ранены — возможно, кто-то уже умирал — и звали меня, друг друга и Бога, каждый из них потерянный во тьме. А я молча проходил мимо, потому что… потому что без меня они, возможно, умерли бы, но за ними были те, кто точно умрут. А за ними — те, ради кого я даже не стал бы пытаться.       — Но ведь после бомб часто бывают повторные взрывы и все такое, разве нет?       — Иногда.       — И ты все равно пошел.       — Это моя работа. Наверное, мне было очень страшно, но я об этом не думал.       — Ты один из моих самых любимых людей во всем мире. — Он потерся носом мне под подбородком, как чересчур любвеобильный кот. — И ты иногда просто взрываешь мне мозг.       Я не знал, как лучше ответить, и просто откашлялся — обрадованный, смущенный и слегка ошарашенный. А что тут скажешь? «Ты мне тоже»? Потому что он взрывал — своей честностью, игривостью и неожиданной силой.       — А знаешь, что еще мне взрывает мозг? — спросил он.       — Что?       — Просто жизни других людей. Какие они иногда охеренно настоящие. Возьми хоть моего прадеда. Он воевал и тоже не считает это какой-то храбростью с его стороны, потому что он тогда просто должен был, понимаешь?       Голос Тоби слегка осип. Я гладил его по волосам, пропуская сквозь пальцы разметавшиеся прядки, и он продолжил:       — Мы раньше каждый год вместе отмечали годовщину окончания Первой мировой…       — Раньше?       — Ага. Сейчас у него здоровье уже не позволяет. Прошлый год пришлось пропустить. Просто посмотрели по телику. Мы не вот религиозные и все такое, но всегда ходили на службу с его армейскими товарищами. И у меня внутри все… сжималось так… когда я смотрел, как они медленно, с палочками, ковыляли в храм, и каждый год их было на одного-два меньше. Такие слабые и… настолько отважные старики. Понимаешь, о чем я?       — Понимаю. — Я поцеловал его одними губами и все равно почувствовал вкус соли. Он с не самым тихим хлюпаньем втянул носом воздух где-то в районе моего воротника.       — Однажды весь отряд деда в Африке распался — кого убили, кого оттеснили — и их осталось только трое, и они, все умирающие от голода и побитые, пытались прорваться к своим. Но между ними и Британской армией было целое заминированное поле, и двое других сказали типа: «Ну все, занавес». Но дед им такой ответил: «Ни за что. Я из полка Джейкоба, и я первый буду у стены, когда немцы нас нагонят». И он просто взял и провел их через все… все, на хрен, минное поле, понимаешь? Пацан из Ист-Лондона, чье имя, кроме меня, никто и не вспомнит.       О господи, Тоби, мой Тоби. Я крепко его обнял, хотя, на самом-то деле, чувствовал, что это как раз он меня обнимает. Окружает собой и своей глубокой и неистовой любовью.       — Тоби…       — Да?       Что?       — Пойдем в кровать?       Он моргнул, и мокрые ресницы пощекотали мне шею.       — И ты еще спрашиваешь. Да не вопрос.       Мы выпутались из рук друг друга, встали — в моем случае с легким хрустом. Я протянул ладонь, он ее принял, и вдвоем мы поднялись наверх.       Я раздел его, уложил и накрыл своим телом, а он согнул ноги в коленях и обхватил ими меня.       — Мне кажется, я никогда не сделаю ничего невероятного.       — Ты и так уже невероятный, — были последние внятные слова, что я ему сказал тем вечером.       На следующее утро он разбудил меня поцелуем, чашкой чая и тарелкой его непередаваемо вкусной яичницы. После вечерних откровений мы оба немного стеснялись, но даже это доставляло своеобразное удовольствие. Я столько раз уползал в синяках, почти удовлетворенный и слегка пристыженный после полуанонимных встреч, что они уже сливались в памяти, но не помню, когда еще все было вот так. Возможно ли вообще дожить до тридцати семи лет и ощущать себя настолько обновленным?       — Лори?       Тоби растянулся на животе, болтая ногами в воздухе, полностью обнаженный, и серебристые лучи солнца стекались ему на спину, подсвечивая изгиб ягодиц. Такой непринужденный, красивый, эротический сон в духе Уайльда во плоти. И только для меня. Боже. Получается, вот что теперь в моем вкусе? Мальчики-Гиацинты? Или же можно сказать, что в моем вкусе сейчас просто один Тоби?       — Да?       — А что у тебя в комнате Синей Бороды?       Этого вопроса стоило ожидать — Тоби ничего не забывал — но меня все же шарахнуло так, что кровь зашумела в ушах.       — Ничего. То есть, почти ничего. Так, несколько памятных вещей. Вся комната в основном пустая.       Он уперся подбородком в ладонь и хитро меня оглядел.       — В основном пустая, если не считать розы под стеклянным колпаком, что медленно вянет, лепесток за лепестком, и типа ждет, когда ты снова научишься любить.       На секунду показалось, что я разозлился, но нет — оказывается, рассмеялся. Странным таким смехом, пронизанным болью. Это что же, он меня и правда так видит? И мою любовь такой же абстрактной и нелепой, как в сказках?       — Ладно. Если хочешь, можешь посмотреть.       Он спрыгнул с кровати — совершенно другое существо по сравнению с дрожащим мальчиком, который вцепился в полотенце, отказываясь показать мне свое тело — и экспроприировал мой халат. Я с некоторой неохотой отложил «Таймс», надел брюки и последовал за ним.       Комната выглядела в точности такой же, какой я ее оставил. Первое воспоминание, которое она навеяла, оказалось не о Роберте, а о той ночи, когда мы познакомились с Тоби. Когда я стоял тут и постыдно плакал о себе и, возможно, о Тоби, если б только понял это в тот момент.       Сейчас на его лице, обращенном к потолочному окну, было недоумение.       — Э-э, я, конечно, ожидал… ну, не вот темницу… но… что-то такое…       — Я же говорю, здесь ничего нет. Когда-то это было частью пространства, которое мы использовали. А сейчас просто комната, которая у меня простаивает.       — А вот, — указал он на деревянный сундук возле дальней стены. — Не тело ж вы там запрятали, так ведь, мистер Тодд?       Я был не в игривом настроении.       — Там лежат вещи, Тоби. Вещи, которыми мы пользовались с Робертом, понятно?       — Слушай, мы не обязаны тут торчать. Мне просто стало интересно, но если у тебя от этого сволочное настроение, то давай не будем.       Господи. Я прямо слышал обиду в его голосе.       — Нет. Нет, все нормально. Извини. Вот, смотри. — Я прошел к сундуку и поднял крышку, открывая его глазам… все. Начиная с лежащих сверху наручников, которые принес, когда он захотел меня связать, и я… позволил. Одно воспоминание о той ночи наполнило тело жаром от страха, унижения и блаженства.       Незаметно подкравшийся Тоби заглянул внутрь и ахнул. Я тогда был не слишком аккуратен и просто свалил веревки, цепи, плетки и игрушки в одну кучу, и так они теперь и лежали — все вперемешку, лишенные контекста, забытые и, положа руку на сердце, своеобразные. У меня уже не первый год возникали слабые поползновения все это выкинуть, но я как-то ухитрился сдержаться. Это не было бы похоже на начало новой жизни. Скорее на потерю надежды. Надежды не на Роберта, но на что-то.       — Я половину из этих штук даже не знаю, — произнес Тоби. Не могу сказать, что именно звучало в его голосе: ужас или восхищение.       — Ну, можешь спросить у меня, и я расскажу. — Далеко. Я сейчас был так далеко.       — Веревок у тебя прилично так.       — Да. Роберт… они… они ему нравились.       Он бросил на меня взгляд поверх плеча.       — Это ведь парень твой бывший?       — Он не был моим парнем.       — У тебя прямо пунктик насчет этого слова, как я посмотрю.       — Оно слишком поверхностное. Я хотел сказать, что Роберт был моим другом, и любовником, и партнером — мужчиной, с которым я бы захотел прожить всю жизнь.       Тоби выпрямился, и крышка сундука захлопнулась с глухим стуком. На его лице застыло ровное, ничего не отражающее выражение, глаза как будто лишили их обычного блеска.       — Ты серьезно до сих пор не можешь о нем забыть, а? После… сколько уже прошло?       — Шесть лет, почти. Мы были вместе двенадцать.       — Тебе не кажется, что это уже практически можно назвать… ну, ты понял… жалким зрелищем?       Я слишком устал, чтобы хотя бы разозлиться на него.       — Возможно, Тоби. Очень даже возможно.       Повисла долгая пауза.       — Что, и это все? — Его рука взметнулась в жесте всеобъемлющего, почти комичного, бессильного протеста. — И это все, что ты мне хочешь сказать?       Я мог бы притвориться, что не понимаю, о чем он, но прекрасно понимал, и он был прав. И заслужил большего.       — Я не о нем не могу забыть. То есть я любил его, а любовь не берет и проходит, когда становится обременительной. Но тут дело в потере… всей жизни, думаю.       Я присел на сундук. Слишком поздно, Пандора.       Секунду спустя Тоби примостился рядом, прижав колено к груди.       — Слушай, есть куча людей, у которых в жизни были не одни успешные отношения. Некоторые разведенные даже — представляешь, вот больные — женятся повторно.       — Да нет, я все понимаю. Но… — похлопал я сундук, — есть еще и вот это. Первое время я говорил себе, что оно не главное. И старался знакомиться с людьми, которых мог бы полюбить. Но в конечном итоге все упиралось в БДСМ.       — Потому что, — неуверенно спросил он, — тебе без него никак?       Никогда не любил думать о подчинении как о какой-то необходимости, потому что такие мысли лишали меня права выбора и сводили все, чего я хотел и жаждал, что заставляло млеть от восторга, к беспомощному непреодолимому влечению. Что мне требовалось — так это иметь возможность самому решать, разделять или нет с кем-то подобные желания, а не чтобы они просто исполнялись. Когда я в последний раз об этом думал? А с момента, когда озвучивал кому-то свои мысли, времени прошло еще больше. Но ведь, как правило, я не предлагал, а собеседники не спрашивали.       Вот только сегодня мне ближе, чем когда-либо, удалось подойти к тому, чтобы предложить, а Тоби спросил.       — Потому что, — объяснял я, — это часть меня, и если я начну ее отрицать или игнорировать, то получается, что отказываюсь от чего-то ради другого человека. Даже если это «что-то» кому-то покажется, не знаю, не важным на фоне общей картины любви и желания.       Он взял меня за руку и мягко разогнул мои пальцы.       — Оно не неважно.       — Но иногда находится практически за пределами понимания. Ведь, откровенно говоря, какой-то человек может идеально мне подходить, но если ему при этом не хочется время от времени ставить меня на колени, то я не найду с ним счастья. — Я уставился на наши ладони, на тонкие пальцы и выпирающие костяшки Тоби, его подстриженные и местами покусанные ногти. Их так легко было представить на собственной коже. — Тогда я и вошел в тему, где все крутится только вокруг этого, — снова похлопал я по сундуку. — Понял, что мне придется выбирать, и выбрал, но по сути просто пошел на очередной компромисс.       Тоби развернулся, чтобы видеть мое лицо, и поскольку говорить, когда тебе в висок направлен чей-то взгляд, было несколько странно, я тоже повернулся. Может, именно этого-то он и хотел, потому что его свободная рука скользнула мне по затылку и притянула за шею, а глаза не отрывались от моих.       — Ты и меня так же воспринимаешь? Как очередной компромисс?       Я сглотнул.       Да. И нет.       И может быть. И нет.       Нет. Но, возможно, мне просто хотелось дать ему такой ответ, а врать нечестно.       — Не знаю, — ответил я. Тем не менее, он не дрогнул.       — Потому что ты для меня никакой не компромисс. — Он вытянулся и оставил на моих губах легкий поцелуй. — Ты именно тот, кого я хотел, просто мой идеал.       Я покраснел. По-настоящему покраснел. Только из-за невинного поцелуя и комплимента.       — Никто не идеален, Тоби.       — Вот знаешь что было бы хорошо? Если бы ты хоть иногда пробовал поверить в меня. В нас. И когда-нибудь мог бы даже взять и типа пойти мне навстречу, вместо того, чтоб заставлять сражаться за каждый клочок тебя, как будто ты херова Сомма.       Его большой палец наглаживал мое запястье. Даже и не знал, что оно у меня такое чувствительное, но от прикосновений Тоби пульс участился.       — Значит, все-таки неидеальный.       — Ну, тебе можно кое над чем поработать, — улыбнулся он. — Больших усилий не потребуется. А у меня тогда будет сексуальный, умный, добрый и интересный парень, который захочет любить меня в ответ. — И, не дав шанса хоть что-то сказать, а точнее, запротестовать, он продолжил: — Со мной можешь не выбирать между тем и этим. Потому что и все, что там, и все, что тут, — ткнул он себя пальцем в грудь, как обычно промахнувшись мимо сердца, — для меня в них разницы нет, понимаешь? Это просто причины, по которым ты мне нравишься.       В тот момент я не мог себе позволить размышлять над его словами. У Тоби находилось слишком много способов оголить меня. Внезапно тело пробила дрожь, когда я вспомнил, как стоял для него на коленях, как надел для него на руки цепи, мучился для него, умолял. Вспомнил дикий блеск в его глазах. Как я заставлял его вскрикивать, и стонать, и улетать просто от моей беспомощности. Просто от того, что принадлежал ему.       — Хорошо, — сказал я.       Он со смехом разжал руки.       — Однажды наступит день, когда ты перестанешь быть Соммой и станешь… ну, типа… Занзибаром.       — Э-э, в смысле, что меня хватит на тридцать восемь минут?       — В смысле, что просто перестанешь сопротивляться. — Он вытянул шею и легонько подпихнул мой нос своим. — Знаешь, ничего страшного не случится, если ты периодически по собственному желанию будешь говорить мне что-нибудь приятное. Я не стану от этого считать дни до свадьбы.       Вместо ответа я его поцеловал. Уступка, извинение, обещание. А после он улыбнулся мне во весь рот.       — Слушай, уж если мы здесь, можно еще раз заглянуть в волшебную шкатулку?       Причин для отказа не нашлось, поэтому мы встали с крышки, и я спустил Тоби на содержимое сундука. И пока он копался, я разглядывал серое утреннее небо за окном, стараясь не обращать слишком много внимания на позвякивания и постукивания.       — Лори?       — Что, милый?       — Ты не подойдешь? Я в этом ни хрена не разбираюсь.       Вот так я и оказался на полу рядом с Тоби в окружении секс-игрушек, словно мы сошли с картинки самого разнузданного Рождественского утра, какое только можно вообразить. Назначение большинства предметов, слава богу, было очевидно, плюс Тоби как-никак вырос в эру интернета, так что до практической демонстрации все-таки не дошло. Но не стану отрицать, насколько приятно — из разряда невероятной и пробирающей до мурашек смеси предвкушения, страха и наслаждения — было смотреть на него и представлять себя во власти Тоби и всего содержимого сундука.       — Так, вот этому, — объявил он, — по виду самое место на кухне.       Господи ты боже мой.       — Нет, Тоби, не на кухне.       — Оно как будто одно из этих, ну знаешь, хитромудрых приспособлений для отделения белков от желтков, пользы от которых маловато, потому что для таких вещей есть руки.       Я многозначительно на него посмотрел.       — И увидел Бог Адама, созданного по образу и подобию Своему, и подумал Он: «Надо бы снабдить его конечностями для отделения белков от желтков», и дал Он человеку две руки, и стали белки отделяться от желтков, и увидел Бог, что это хорошо.       Тоби хихикнул — хихикнул, по-другому даже не назовешь — и я улыбнулся ему, захлебнувшись беспомощной радостью от того, как сумел рассмешить, и как естественно, как легко мне было с ним сейчас, когда уже не надо постоянно следить за собой, чтобы, не дай бог, каким-то образом не проявить свое неравнодушие. Пусть даже часть меня до сих пор упиралась и называла это безрассудством.       — Ну а для чего же оно тогда? — спросил он.       — Это просто такое эрекционное кольцо, Тоби.       — Вернее, эрекционные кольца, правильно? — позвенел он всей конструкцией.       — Они называются «Врата ада».       Вдруг он улыбнулся, как тогда в «Извракратии»: слишком широко, слишком ослепительно, слишком дурашливо, с выглядывающим из-под края губы кончиком клыка.       — Ты бы в них обалденно смотрелся. Можно я на тебя надену?       — Что, прямо сейчас?       — Спокойно. Не, в смысле… потом как-нибудь.       Мой член капитулировал и затвердел, словно в мазохистском предвкушении грядущей неволи.       — Ты же знаешь, что можешь.       — Знаю, просто люблю слушать, как ты соглашаешься. — Он обвел пальцем самое широкое кольцо. — Больно?       — Да, но я не против. Если тебе хочется.       Он заинтересованно склонил голову к плечу.       — А кончить с ними можешь?       — Возможно. Если ты… — Мой выверенно ровный голос слегка дрогнул. — …меня заставишь.       — Мне хочется. Еще как хочется. Ах ты ж. — Возвращал «Врата ада» на место он уже со слегка порозовевшим лицом, от чего меня захлестнуло нестерпимое желание его поцеловать, доставить удовольствие, вытерпеть для него боль.       И рассказать ему об этом всем.       Признать, что я всегда был Занзибаром.       — Так, ну вот это, — подцепил он что-то еще, — точно с кухни. Очень похоже на какую-нибудь из деталей под раковиной.       — Это анальный крюк.       — Мама родная… он и правда… вставляется туда, куда я думаю?       — Нет, Тоби, он вставляется… — я попытался придумать какую-нибудь саркастическую альтернативу, но тут осознал, насколько бесцельно грубой она прозвучит. — Да. Да, именно туда.       Он осторожно провел ладонью по изогнутой стали.       — Да-а, вкусы у тебя реально хардкорные.       — Не назвал бы их вкусами, скорее, просто имеющейся подборкой.       — И как мне теперь оправдать твои ожидания?       Я вытянул у него из рук и отложил в сторону проклятущий крюк.       — Не надо оправдывать.       — Нда. — Он нахмурился, лицо вытянулось в череду резких обиженных линий.       — Я не имел в виду что-то оскорбительное. Просто понимаешь, главное не что ты делаешь, а… — Я помедлил, пытаясь сам понять, что хочу сказать. — …а что оно значит.       «О. О, вот оно что».       Судорожно заглаживая свою небрежность, я наткнулся на основополагающее для меня же зерно истины, скрытое так глубоко в сердце, что и сам забыл про него. И пытаясь донести смысл до Тоби на голом инстинкте, я вместо этого вернул его для себя.       Главное не что ты делаешь, а что оно значит.       Голова на секунду пошла кругом от осознания. А потом осталась одна боль. За ней хлынула череда воспоминаний, накопившихся за три года безнадежных, бессмысленных случайных связей. Нужных в тот момент, но оказавшихся совершенно не тем, чего я хотел, и даже близко не похожих на то, что мне требовалось. И какими пустыми они смотрелись сейчас, когда появился Тоби. Как же делиться таким мерзопакостным прошлым с этим прекрасным мальчиком?       Не думаю, что я что-то сделал или сказал, но, похоже, некий обрывок моих мыслей отразился на лице, или их выдало тело, потому что Тоби внезапно оказался у меня на коленях, прижимаясь и целуя.       — Я так рад, что тебя встретил, — сказал я ему.       Так серьезно, насколько вообще был способен.       Позже мы покидали все обратно в сундук, кроме плетки, которую Тоби до сих пор держал в руке. Он пропускал хвосты сквозь пальцы, и шорох замши на коже его ладони казался одновременно невыносимо громким и невыносимо чувственным в тихой и практически пустой комнате.       — А что если мне захочется тебя высечь? — спросил он.       — Ну, с такой тебе вряд ли удастся. Слишком мягкая.       — Да, знаю. Я просто думал… — он замялся.       — Ты ведь раньше с плетками никогда не практиковался, так?       Он пожал плечами.       — Что я могу сказать? Общеобразовательная школа. Плетки не входят в программу.       — Тогда инстинкты у тебя верные, потому что эта как раз подойдет. — Мои слова частично разогнали его угрюмые настроения, уголки губ Тоби приподнялись в легкой улыбке. — Ты не… слишком высокий, так что, боюсь, с подбором плетки под свою руку будет морока.       — Весь мир против меня. — Он картинно положил ладонь на лоб и пошатнулся.       — Боюсь, что так, милый. Большинство хлыстов сделаны не с расчетом на… э-э…       — Недомерков?       Я кивнул.       — Но с этой проблем не возникнет. Хвосты у нее не слишком длинные, а рукоятка должна быть удобной. — Я положил руку поверх его ладони и показал, как найти центр тяжести, а потом подправил хватку, чтобы он держал плетку правильно. — Здесь главное — работа запястья.       Тоби как-то странно, с придыханием, вздохнул.       — Что, слишком?       — Да нет, просто… безумно возбуждает. Что ты мне показываешь, как… чтобы я… на тебе. Ты даже не представляешь, как я сейчас распалился.       Свободной рукой я залез между складок халата и обнаружил там подрагивающий налитый член.       — Ну, я имею некоторое представление.       Тут он заерзал и залился смехом, и я расхохотался вслед, накладывая этот момент, как свежий слой краски, на старые, потрескавшиеся воспоминания.       — Но смотри… — бесстыдно вжался он в мою ладонь — …я все еще не уверен, что мне хватит духу ударить ей живого человека.       — Показать тебе?       Повисла небольшая пауза.       — Э-э… эм… звучит, наверное, странно, но не думаю, что мне понравится. То есть в принципе. Это как я знаю, что не хочу спать с девчонками, хоть и не пробовал ни разу. Извини.       — Я и не прошу тебя подчиняться.       Он вывернул шею и скептически на меня воззрился.       — То есть связать и отхлестать — это с какого-то перепугу не подчинение?       — Связывать я и не собирался.       — Ах, ну, тогда, конечно, совсем другое дело.       — Тоби, решать в любом случае тебе, всегда. Но, думаю, все упирается в то, в чем по-твоему заключается доминирование и подчинение: в действиях или в людях.       Он помолчал и ответил:       — Ну, наверное… власть у того, кого ты ей наделяешь. — Он опустил глаза на плетку, опасливо ее оглядел. — И как ты это себе представляешь? Я… Я, честно сказать, боюсь боли, как последняя тряпка.       — Больно не будет. Наоборот — я сделаю так, чтобы ты испытал наслаждение.       — От порки?       — Обещаю.       Он вздохнул и пихнул плетку в мою протянутую ладонь.       — Блин, у меня точно крыша поехала.       — Спасибо. Можно снять с тебя халат?       — Давай, — кивнул он, чуть помедлив.       Я развязал узел и стянул с плеч тяжелую ткань, которая кучей свалилась на пол.       В комнате не было холодно, но обнаженный Тоби инстинктивно поежился и посмотрел на меня чуть округлившимися глазами, которые, вдруг понял я, при дневном свете оказались голубыми, как у котенка.       — Что-то я сейчас, — сказал он, — не чувствую себя особо доминантным, чтоб ты знал.       Бросив плетку, я притянул его к себе и поцеловал. Сначала губы, потом шею, плечи, ключицы — мягкое и незыблемое восхваление, которое напомнит, что это я ему служил, души в нем не чаял и все, что хотел — лишь доставить удовольствие.       Когда он возбудился, тяжело задышал и опять начал ежиться, но уже совсем по другим причинам, я развернул его лицом к стене, уперев в нее ладонями. Он простонал, практически жалобно проскулил, и вздыбил плечи, теряя энтузиазм прямо у меня на глазах. Накрыв его собой, я ласкал и любил Тоби руками и ртом, пока скованность не ушла, а его тело не стало теплым и податливым под моими прикосновениями.       Кажется, он даже не заметил, когда я отстранился, чтобы поднять с пола плетку, но стоило хвостам медленно проехаться ему вверх по спине, как он вздрогнул и шумно выдохнул. Какое-то время я продолжал так водить, чтобы дать ему привыкнуть к ощущению замши на коже, к весу и шершавости ремешков.       — Ты знаешь, куда можно бить?       — Ага. — Его голос был глубоким и хриплым от наслаждения. — В инете все написано. Спина, задница, нельзя по позвоночнику и почкам.       Я уже давно не держал в руках плетки, а не хлестал ею кого-то и того больше. Но она удобно лежала в ладони — знакомый вес, ожидаемый ход. Я немного попрактиковался, стегая воздух, пока рука и запястье не вспомнили, как заставить ремешки попадать туда, куда хотелось.       И тут я замялся, уставившись на обнаженную спину Тоби и чувствуя неожиданную неловкость. Подумать только — стою здесь, ни к чему не привязанный, с плеткой в руках и все равно жду ободрения.       — Если… Ты же… Ты ведь не против, да?       — Ага. Вообще не против. Так хорошо-о. — Он отвел назад плечи, подставив мне свое тело. — Я тебе доверяю. Ну, во всем.       — Постарайся не двигаться, а то вдруг… я… — Промахнусь. Захлестну концами бок. Причиню тебе боль.       — Обещаю.       Я придвинулся ближе и поцеловал его в шею у затылка, потому что он обожал, когда его туда целуют. В ответ Тоби тихо простонал, но, как и обещал, не шевельнулся. И я опять сделал шаг назад, собрался и начал. Поддразнивать, соблазнять, снова восхвалять, но на этот раз с помощью тридцати мягких, как масло, замшевых лоскутов, легко падающих на кожу его спины.       Сперва Тоби сжался, мышцы рук напряглись в ожидании боли, которую я ему никогда не причиню намеренно. Но, привыкнув к размеренному ритму моих махов, к поглаживанию и тяжелым, ласкающим ударам замши и к зарождающемуся под кожей теплу, он вновь расслабился и уронил голову между вытянутых рук.       — Хорошо-о, — пробормотал он, — как хорошо.       Его удовольствие улеглось внутри меня, грея, словно виски, и прогнало последние колебания. Я совершенно растерял все навыки, но сейчас ремешки двигались настолько нежно — просто под весом плетки и направляемые запястьем — что я бы, наверное, мог продолжать столько, сколько он захочет. На деле прошло около пятнадцати минут, и мой Тоби раскраснелся, обмяк и тихо постанывал при каждом касании плети.       Какой он был красивый. И мне, как всегда, до зубовного скрежета хотелось его, хотелось подарить ему наслаждение. И в то же время я почувствовал болезненный укол совести, видя, как он реагирует, с какой честностью, понимая, сколько всего он мне дал и сколько я сам от этого захотел дать ему в ответ.       Когда я переключился на восьмерки, хвосты плети опускались на его спину уже с небольшим нажимом. Первые несколько раз вызвали у Тоби такой же долгий блаженный стон, как когда я впервые взял в горло его член. Не знаю, сколько мы так продержались, но воздух в комнате успел наполниться тихими «шших», мягкими шлепками и нашими с ним тяжелыми вдохами-выдохами, а у меня уже выступил пот и начинала ныть рука. Что тоже казалось правильным, таким абсолютно правильным.       — Лори… Лори… Мне нужно… — Голос у Тоби был почти как у пьяного.       Я бросил плетку, и он оттолкнулся от стены прямо в мои объятия. Горящая кожа спины обдавала жаром мне грудь, но сам Тоби оставался абсолютно податливым — плавящийся мальчик, отлитый в форме того наслаждения, что он взял от меня под мягкими ударами плетки.       Неуклюжие дрожащие пальцы поймали мое запястье и подвели ладонь к члену, который горел не меньше спины и тянулся к животу влажной головкой. Я взял его в кулак, и несколько секунд спустя Тоби кончил прямо на стену, уткнувшись лицом мне в шею и рисуя ртом «да», и «Лори», и «люблю тебя, люблю тебя» на моей коже.       После чего мы свалились на пол одной потной липкой кучей и едва могли пошевелиться. Сам я был наполовину возбужден, наполовину удовлетворен и целиком принадлежал Тоби.       — О господи, — наконец сказал он, — нет, мне точно надо уметь делать тебе так же. — Он сел, до сих пор голый и в брызгах спермы, с намокшими от пота волосами, которые торчали в разные стороны а'ля еж. — Научи меня.       — Я старый больной человек и я устал, — простонал я.       Но все же поднялся, пошатываясь, и показал полному энтузиазма и схватывающему на лету Тоби несколько основных движений, включая те, что использовал на нем, и парочку более жестких, которые он мог бы… использовать на мне.       — Бли-ин. — Он нарисовал в воздухе несколько идеальных восьмерок. — Вот что надо было включать в школьную программу. Я бы сейчас тогда уже был в Оксфорде с четырьмя пятерками по основам кинкового секса и углубленному кинковому сексу.       — Тоби, почему ты не в университете?       Повисло молчание, не двигалась даже плетка.       — Фе, — объяснил он.       И больше ничего.       — «Фе»? Что значит «Фе»?       — Значит, что мне не хочется об этом говорить, понятно?       Я бы мог отметить, что для человека, так настаивающего на откровенности, взаимопонимании и тому подобном, Тоби вел себя на удивление скрытно, но не стал, потому что его глаза умоляли не расспрашивать.       Он крутанул плетку, чуть повернув расслабленное запястье — да, техника определенно улучшилась.       — Так, ладно, а что дальше?       — А дальше, боюсь, идет довольно малопривлекательный этап — ты просто тренируешься.       — Но не на тебе же, да?       — На подушке. Или на стене. Пока не наработаешь моторную память и не набьешь руку, чтобы ремешки попадали именно туда, куда хочешь, каждый раз без исключения.       — Да-а, о том, как куча домов хлестает стены, в интернетах не пишут.       — Прости, Тоби. По правде говоря, кинк совершенно не отличается от любого другого навыка. Если хочешь, чтоб получалось хорошо — упражняйся.       — Слушай, да ты не представляешь, сколько у меня ушло времени, чтобы сделать суфле, которое не опадало. — Он одарил меня широкой улыбкой. — Так что можешь не объяснять про тренировку. Э, то есть если тебе плетка прямо сейчас не нужна, конечно.       — Не надо, оставь себе.       — А ничего, нормально, что она, ну, от твоего бывшего?       — Если тебе без разницы, то и мне без разницы.       — Не без разницы мне только то, что можно ей с тобой сделать. — Он придвинулся ближе. — И потом, есть куча вариантов, как тебя помучить, для которых не надо проходить курс спецподготовки.       — Да. — Мой вздох был полон желания и капитуляции.       Он собрал пальцы клешней и провел ногтями мне по груди. Пусть они и не царапали, но для ласки это было слишком брутальное прикосновение, недвусмысленно сигнализирующее, какие цели преследует. Я опустил голову как раз чтобы увидеть, как медленно исчезают оставленные Тоби белесые линии.       И именно в тот момент он повторил движение еще раз. И еще раз. Пока его пальцы не начали оставлять дорожки холодного жжения, с каждым разом становившиеся все глубже и выраженней.       — Пожалуйста. — Даже не знаю, о чем я просил. Точно не прекратить.       Он нагнулся и лизнул, разжигая новое пламя на всех саднящих после него местах.       — Чтоб ты обо мне помнил.       Я ошеломленно вскинулся.       — До следующей недели, в смысле. Извини, как-то слишком напыщенно получилось.       Наверное, именно из-за этого обещания грядущей боли меня и повело:       — Ты и так уже глубоко под кожей.       Он прижался крепче, от чего оставленные им отметины заиграли жаркой жизнью.       — Не хочу уходить, но сам понимаешь — пацанам надо зарабатывать свои гроши.       Я чуть было не попросил его уволиться, взять выходной, да что угодно. Лишь бы остаться со мной. Но из нас двоих взрослым номинально числился тоже я, так что пришлось целовать его в висок и смотреть, как он исчезает за дверью в поисках одежды.       Я подобрал с пола брошенный халат. Ничего не изменилось, сундук остался на прежнем месте, но комната производила уже другое впечатление. В ней пахло нами.       — А, Лори, — донесся голос Тоби с нижнего этажа, — забыл сказать. Тебе тут письмо пришло. От королевы, кажется.       — Что?       Я спустился в спальню. Тоби, извиваясь, влезал в джинсы, что всегда занимало какое-то время и отвлекало на себя все внимание.       — Вон, сбоку лежит. И кто вообще в наши дни еще шлет бумажные письма, а?       — Ты поэтому пришел к выводу, что я состою в переписке с королевой?       — Ха. Неа, оно просто пафосное такое. С позолотой и тому подобной хренотенью.       Письмо лежало на комоде. Я взглянул на него, узнал стиль и рассмеялся.       — Это не королева, а мой старый друг.       — Странные у тебя друзья, чувак.       — Ничего не говори. Он академик.       Я присел на край кровати, подцепил ногтем восковую печать и выудил приглашение из конверта. Оно было далеко не первым, так что я прекрасно знал, что там написано: «Профессор Джаспер Ли имеет честь пригласить Вас разделить трапезу за почетным столом…» — и так далее.       Тоби натянул футболку, вынырнув из горловины еще более взлохмаченным, если такое вообще возможно, и прошлепал босыми ногами к моему концу кровати.       — Что, на свадьбу приглашает?       — Нет, просто на ужин.       — Да уж, наверное, не просто ужин. Покажешь? — Я протянул ему карточку элегантного кремового цвета, золоченую по краям. — Э, это что, серьезно?       — Боюсь, что так.       Он посмотрел на меня со странной смесью волнения и надежды в глазах.       — Тут написано, что можно прийти с сопровождающим лицом.       — Да, но…       — Можно я буду твоим сопровождающим лицом?       — Ты же не хочешь идти на университетский ужин для выпускников, — был мой инстинктивный ответ.       — С тобой? Еще как хочу.       Я поднял на него глаза и практически взмолился:       — Там будет скучно, Тоби.       — «Там будет скучно, Тоби» или, — возмущенно сверлил он меня глазами, — «Я тебя стыжусь, Тоби»?       — Господи, да не стыжусь я тебя. Уж если и стыдиться кого, то это себя самого.       Он упер руки в боки, как маленькая, но очень упорная торговка.       — Немногим лучше. Я не хочу, чтобы ты вообще кого-то стыдился. Просто… — Он вздохнул, ярость в голосе растаяла, оставив после себя одну нежность и какое-то томление. — Просто хочу, чтобы со мной ты был таким же счастливым, как и я с тобой.       У меня перед глазами так и вставала ухмылка Джаспера, появись я в университете под руку с Тоби. У этой зловредной язвы вообще само лицо создано для ухмылок — с его-то тонкими губами и блеском во взгляде. «Душа моя, — сказал бы он, — какое впечатляющее проявление уранизма с твоей стороны». После чего мне придется напомнить себе, что это вообще-то один из моих старейших друзей. Либо так, либо врезать.       В прошлом данные суровые меры не всегда срабатывали.       Но такова уж странная прелесть долгой дружбы — ленты фамильярности и давней любви, вплетенные в твою жизнь.       Я взял руки Тоби в свои и притянул его ближе.       — Обещай, что не будешь винить меня, если окажется, что ты такое на дух не переносишь.       — Не буду, — выдохнул он, — ни винить, ни не переносить.       — И там соблюдается парадный дресс-код, так что нам с тобой стоит сходить…       — Слушай, ну я, по-твоему, что, совсем быдло, что ли? У меня есть парадный костюм.       — Правда?       Он рассмеялся и поцеловал меня.       — И не надо так пугаться. Я не заставлю тебя краснеть.       — И, — продолжил я строго, — возьми с собой разрешение от родителя, учителя или опекуна, потому что мы останемся там на ночь.       — В Оксфорде?       Я кивнул.       — Как мини-отпуск?       — Нет, Тоби, как однодневная ночевка в другом городе.       Он заерзал между моими коленями.       — И чего? Это считается. И ты же мне покажешь все лучшие места, да?       — Да, — услышал я собственный голос, — я тебе покажу все лучшие места.              В следующую пятницу он был у меня уже в обед с полиэтиленовым пакетом в руках, в котором, похоже, лежал ворох одежды. Я наклонился для поцелуя и отшатнулся, чувствуя, как к глазам подступили слезы.       — Боже мой, от тебя пахнет, как от моего отца. — Я осторожно принюхался, и ноздри атаковали древесина и цитрусовые. — Зачем ты надушился Олд спайсом?       Он переступил с ноги на ногу.       — Не знаю… Ну… Подумал, что круто будет иметь свой фирменный запах и все такое…       — И в качестве него выбрал Олд спайс?       — Он мне напоминает о деде. И потом, вроде ж рекламу опять везде понавешали, и Олд спайс снова тема, разве нет?       Я отвел Тоби за руку в ванную на первом этаже. Он не возражал, когда я стянул с него толстовку с футболкой и по-быстрому прошелся по телу губкой, пока от него не стало вновь пахнуть чем-то похожим на моего мальчика.       — Прости, Тоби, но Олд спайс никогда не будет темой, и тебе он совершенно не подходит.       — А.       Один очень маленький звук от очень маленького Тоби. Твоюжмать. Я его совсем раздавил. Если и есть возраст для провальных экспериментов со стилем и гардеробом, то это как раз девятнадцать лет.       — Я, наверное, слишком резко высказался. Ты меня просто… застал врасплох.       — Да нет, — повесил он голову. — Ты прав. Он на мне странно выглядит. А может, я слишком сильно надушился.       — У каждого человека запах на коже раскрывается по-разному. Возможно, тебе просто нужно перепробовать несколько из них, пока не найдешь свой. — Я ободряюще, надеюсь, улыбнулся. — Но сама мысль хорошая.       — Правда?       — Абсолютно. И знаешь, если выехать сейчас, то у нас наверняка останется время до ужина, и… если хочешь… мы могли бы…       — Что?       — Сходить в магазин, — предложил я. — Попробовать подыскать что-то для тебя.       — Серьезно? Мы с тобой? Вдвоем? Ты и я?       «Нет, Тоби, кто-то другой».       — Да. Мы с тобой. Вдвоем. Ты и я.       Он одарил меня улыбкой, которую я до этого ни разу не видел. Настолько застенчивой, что она едва не разбила мне сердце.       — И ты не против? Вот так сходить со мной?       — Нет, что ты. Будет весело. — Почему-то стало немного неловко от его неприкрытой радости. — И потом, с моей стороны это главным образом эгоизм, потому что я правда не переношу Олд спайс.       Он ликующе рванул из ванной.       — Э, Тоби… Футболка…       Он со смехом вернулся, после чего сбегал наверх за загадочным «кое-чем», но наконец мы были полностью одетые, с сумками в руках и готовые к выходу. До Паддингтона нас довезло такси, потому что мне совершенно не хотелось штурмовать метро, и, невзирая на упорные, хоть и несколько робкие, намерения Тоби заплатить, я приобрел нам два билета первого класса до Оксфорда. Что, наверное, было чересчур для часа езды, и да — глаза у Тоби при этом стали очень большие. Но одно из преимуществ хорошо оплачиваемой работы, которая оставляет крайне мало свободного времени, как раз в том, что определенная роскошь — как поездки в относительном комфорте — становится уже самим собой разумеющимся.       — А знаешь, — сказал Тоби, когда мы устроились на своих местах, — я в принципе еще ни разу в жизни не ездил первым классом.       — Ну, это ж тебе не Восточный экспресс.       — Нет, но все равно тут есть куда протянуть ноги, куда пристроить задницу, да еще и столик. Что, если подумать, — нахмурился он, — относится к самым элементарным удобствам.       — Да, первый класс — это не столько экстравагантно, сколько менее убого.       — И все равно здорово, — заулыбался он мне по другую сторону нашего роскошного столика.       — Скоро, наверное, и бесплатный чай принесут.       — Ого, шикуем. Ну держись, высший свет.       Когда поезд тронулся, Тоби перевесился через подлокотник и оглядел остальной вагон. На другом его конце сидел, уткнувшись в макбук, джентльмен в костюме, плюс женщина, которая, если еще не спала, то, кажется, уже засыпала, но кроме них весь вагон принадлежал нам. Тишину нарушал только стук колес.       Я не был уверен, окажется ли Тоби из тех путешественников, что любят поговорить, но, похоже, ему хватало общества плеера, что для меня стало самым лучшим вариантом. Я любил пустоту дороги — спокойствие и время, в которое можно ничего не делать — и оказалось, что их неожиданно приятно делить с Тоби. Спутником в моей тишине.       В телефоне нашлось бы множество способов скоротать время: нечитанные книги, неотвеченные письма, но вместо этого я позволил себе просто смотреть в окно, частично на зеленовато-серый пейзаж, но в основном на покачивающееся отражение Тоби.       Обычно я нормировал свои взгляды, чтобы не выдать слишком много собственной глупости, собственной привязанности, но сейчас решил побаловать себя. Даже пойти вразнос. При дневном свете Тоби смотрелся по-другому — одновременно бледнее, ярче и четче, словно наконец-то попал в фокус. А в очертаниях челюсти и изгибе щеки уже просматривались намеки на того мужчину, которым он станет. Но пока это был просто Тоби, мой Тоби — небесная синева глаз и блекнущие прыщи, щедрая улыбка, слегка вздернутый нос.       Он ссутулился пониже в кресле, в точности как типичный подросток, но вдруг вверх по моей лодыжке целенаправленно поехала облаченная в носок нога.       Я замер, сглотнул унизительный стон, который мог бы у меня вырваться, и отвернулся от окна.       Лицо Тоби было сама невинность, в то время как его стопа ползла все выше.       — Раздвинь ноги, — сказал он одними губами.       Я лихорадочно замотал головой.       — Раздвинь. Ноги. — Каждое беззвучное слово четко артикулировано. Приказ. Который невозможно нарушить. Перед которым невозможно устоять.       И я раздвинул. Конечно же я раздвинул. И, прикрытый столешницей, Тоби расставил их еще шире, лаская неожиданно проворными пальцами внутреннюю сторону моего бедра и… господи боже… ствол беспомощно твердеющего члена.       Его сверкающие глаза не отрывались от моих.       — Билеты от Паддингтона, пожалуйста.       Я уставился на проводницу, а в голове не было ни единого слова, ни единой мысли. Тоби перестал двигаться, но стопу не убрал. Между ног стало жарко от обещанного — или грозившего мне — прикосновения.       — Сэр, билеты от Паддингтона предъявите, пожалуйста.       — Ах да. Конечно.       У меня так тряслись руки, что Тоби пришлось помочь с бумажником. Он протянул билеты с милой и непринужденной улыбкой. Проводница улыбнулась в ответ, возвращая прокомпостированные талончики.       А я чувствовал себя… голым. Раскрасневшимся и смущенным созданием Тоби, словно тот, кем я был все остальное время — осторожный, сдержанный и компетентный мужчина — это всего лишь надетая мной личина.       — Чай, кофе не желаете?       — Чай, пожалуйста, — ответил ей Тоби, с лица которого все еще не сошла улыбка.       Слова вокруг меня смазались в один далекий звук. Практически бессмысленный.       — А вам, сэр?       — Ничего не нужно, спасибо.       — Апельсиновый сок? Вода?       — Нет, спасибо.       Я не мог толком слышать собственный голос. Как он звучал — нетерпеливо? Нормально? Я весь словно свелся к одной точке контакта, взрывающейся сверхновой в том месте, куда уперлась нога Тоби.       Проводница кивнула и пошла дальше по вагону. «Билеты от Паддингтона, билеты от Паддингтона, пожалуйста…»       Стоило ей выйти, как Тоби заулыбался во весь рот. Пошевелил пальцами ступни. А я сделал долгий выдох, который вполне можно было считать криком.       Тоби получил свой бесплатный чай и печенье, которое он выбирал из корзинки продавщицы, целую вечность колеблясь — о, коварный — между шоколадным со вкусом брауни и овсяным с изюмом. Словно я не был его пленником, прикованным легчайшим из прикосновений.       Он мучил меня практически всю дорогу до Оксфорда, держа на самой сводящей с ума грани желания — не слишком сильно, но и не слишком слабо. Следил за моим лицом и реакциями, которые не всегда получалось подавить, и время от времени двигался более откровенно — недвусмысленный тычок, чтобы не дать мне свести ноги, подъем стопы, подлезающий под мошонку — просто чтоб я покраснел, вздохнул или задрожал.       Эти прикосновения сделали меня бессильным, отчаянно желавшим, развратным. Превратили в терзаемую им игрушку.       И я был от них без ума.       Он убрал ногу, когда машинист объявил, что мы прибываем в Оксфорд, и это дало пару секунд, чтобы собрать в кучку все, что осталось от моих мозгов и чувства собственного достоинства, но даже тогда меня до абсурдного шатало при спуске на платформу.       Тоби спрыгнул следом. Сама беззаботность, черт его дери.       Мы могли бы взять такси, но до ужина оставалось еще много времени, а я пообещал ему поход в магазин. Он на секунду замер на ступенях у входа в вокзал.       — Что такое? — спросил я.       — Что, и вот это оно?       — А ты ожидал другого?       — Я-то думал, что Оксфорд — «город грезящих шпилей», а не, ну, типа кошмарная, забитая машинами развязка и внезапный бронзовый бык.       Я к Оксфорду привык, но Тоби был прав — данный угол города не сильно впечатлял. Приземистое серое здание вокзала, кутерьма на Ботли-роуд, бизнес-школа Саид с ее претенциозными экспериментами из песчаника.       — Вместо этого быка едва не случилась Маргарет Тэтчер, так что не жалуйся.       Он ответил слегка озадаченным взглядом, как будто слышал раньше само имя, но не мог вспомнить откуда или насколько оно важно. Что, откровенно говоря, наводило на меня ужас.       — Пошли? — спросил я, чтобы не думать об этом.       Он кивнул, и мы вышли в город мимо внезапного бронзового быка и кошмарной, забитой машинами развязки, направляясь в центр, где серый уступал место зеленому и золотому.       Тоби с его широко распахнутыми глазами был сам энтузиазм. Просто умилительно. Интересно, а что если бы мы на самом деле куда-то вместе поехали? Подальше, чем сто километров по М40. Все равно куда. Как бы здорово было просто иметь его рядом. И его тишину, и прикосновения, и жестокость, и радость.       Глупости. Сплошные глупости.       Мы с Робертом все собирались куда-нибудь съездить. Все двенадцать лет собирались, но нам все не хватало времени, и жизнь мешала планам. А теперь я стою и мечтаю о том, чтобы сбежать черт знает куда (Прага, Венеция, Париж) с девятнадцатилетним парнем, которого знаю всего лишь несколько месяцев.       — Я здесь жил недолгое время, когда был студентом, — сказал я, как будто собственные мысли можно утопить в разговоре. — Окна моей спальни выходили прямо на пути.       — Комната с видом, ничего не скажешь.       — На самом деле, она мне очень нравилась. Особенно ночью, когда видишь только движущиеся огни и тени людей. Золотые стены и зеленая трава — это, конечно, хорошо, но рядом с железной дорогой чувствуешь себя частью чего-то большего.       — Чего, индустриализации, что ли?       — Жизни, — улыбнулся я.       — Блин, какой же ты… — В голосе Тоби послышалась странная сердитая нотка.       — И что это значит?       — Значит, что я охренеть как люблю тебя.       — Спасибо.       Он хмыкнул.       — Ну, уже лучше, чем «ладно»… прогресс налицо.       — А что, по-твоему, я должен сказать?       — По традиции вроде как положено: «Я тоже тебя люблю, Тоби». Вот его было бы неплохо.       — Ты же не можешь влюбить в себя человека, капая ему на мозги.       Он коротко и печально улыбнулся.       — Ага, я заметил.       Мы шли мимо практически идентичных пиццерий Джордж-стрит в не слишком уютной тишине. Пожалуй, хорошо, что мы в этот момент находились не в Праге, Венеции или Париже.       Наконец Тоби дернул меня за руку.       — Просто ты разрешил себя мацать всю дорогу в поезде, хотя по виду уже готов был концы отдать, а потом еще и сказал вот то про жизнь, как будто прямо с души срезал и только для меня. И у меня на это сердце стало такое большое, тяжелое и типа мягкое, как губка, что думал, оно натурально взорвется, если не скажу, что люблю тебя. Разве ты никогда ничего похожего не чувствуешь, хоть чуть-чуть?       — Я… Не знаю. — Ответ труса. Да еще и лживый.       — Понятно.       Господи, это же его голос сломленного подростка.       — То есть да, что-то в этом роде. Немного. То есть я бы это назвал по-другому. Не любовь. Просто счастье и… и влияние момента.       — А это, чувак, — торжествующе сказал Тоби, — уже семантика.       Я пихнул его и его улыбающуюся мордашку в двери торгового центра, и мы поднялись на эскалаторе до отдела косметики. Духи и одеколоны были расставлены по длинным, ярко освещенным рядам и разделены по маркам.       Тоби повернулся ко мне с растерянным взглядом.       — Я даже не знаю, с чего начинать.       Честно говоря, я тоже не знал, но все равно зашагал вперед, как бывалый, и вскоре мы забыли о всяком стыде и хватали любые попадавшиеся под руку вычурные флаконы, прыскали, нюхали и пререкались. Тоби неизбежно тянуло на тяжелые древесные запахи, которые — на что ему хотя бы хватало сознательности признать — для него совсем не подходили.       — Я себя в голове вижу другим, — объяснил он, нехотя возвращая на полку что-то, источавшее ароматы сандалового дерева и кедра. Поднявшись на цыпочки, он ткнулся носом мне в шею и глубоко вдохнул, пока я не отодвинул его на случай, если увидят, как мы тискаемся, словно подростки, посередине торгового центра. — А у тебя какой парфюм? Он мне нравится.       — Э, никакой. Просто мыло и естественный запах. — Я сунул ему ближайшую бутылочку, надеясь отвлечь. После немилосердных знаков внимания в поезде я… остро на все реагировал. — А что насчет этого? Cool Water.       Он вытянул руку и указал на ненадушенное место на тыльной стороне запястья. Мы повторили уже знакомый ритуал «пшикнуть-потрясти-подождать-понюхать».       — А знаешь… — По мне прокатились удивление и облегчение, вместе с мятой, цветком апельсина и сандаловым деревом. — …он довольно приятный. Ненавязчивый.       — Слушай, ты вот, значит, каким меня видишь? Довольно приятным и ненавязчивым?       — Хорошо, тогда как насчет этого?       Да, ребячество с моей стороны, но я все же подал ему тестер Princess от Веры Вонг в его сиреневом хрустальном флаконе в форме сердца.       Тоби со смехом протиснулся ближе к полке, словно собираясь вернуть туалетную воду на место, но в последний момент развернулся и окутал меня облаком липко-сладкого тумана с запахом сахара и цветов.       — Ах ты гад.       Тоби не потрудился даже изобразить раскаяние, только послал мне воздушный поцелуй и исчез в следующем ряду. Вскоре мы растеряли все обоняние и память о том, что успели перенюхать. Мы опьянели от ароматов, и нас неудержимо тянуло хихикать.       — Мне какой-то из этих нравился… точно нравился… — Тоби водил носом по руке как самый нестандартный дешифратор в мире. — Eternity, что ли?       — А не тот от Живанши?       — Неа, ты сказал, что он пахнет, как будто я валялся на полу в общественном туалете, и сердобольный уборщик полил меня хлоркой.       — Точно. Э-э, а что насчет Cool Water?       — Ну не хочу я пахнуть довольно приятно и ненавязчиво! — взмолился он. И я вдруг снова обнаружил себя заходящимся от смеха.       — Поверь мне, тебе это не грозит.       У нас закончился Тоби, поэтому следующий флакон я пшикнул на свое собственное запястье. Для меня запах был слишком сладким — цветочным, но не женским, верхние ноты казались более глубокими из-за древесных нижних, которые так нравились Тоби, они балансировали аромат и придавали ему неуловимый оттенок маскулинности.       — Тоби, этот.       Я подставил ему руку, и он сделал вдох над пульсирующей венкой, прикрыв глаза, чтобы лучше разнюхать. Что почему-то показалось невероятно чувственным, хотя меня Тоби даже не коснулся. Я, кажется, резко вздохнул. Наконец он поднял голову.       — Да, этот.       Я мазнул ему по шее, чтобы убедиться, что не возникнет аллергии, но все было нормально. Запах подошел Тоби идеально — сладкий, но и темный и пряный. Я воровато огляделся и быстро тюкнул его губами в губы.       — Лори, ты же в курсе, — сказал он, когда мы отстранились друг от друга, — что акт о половых преступлениях приняли еще в шестидесятых, да? Нам уже можно.       Я покраснел. По правде говоря, мы с Робертом никогда особенно не демонстрировали наши симпатии на публике. Но с Тоби я был жадным до прикосновений. Жадным и дурашливым, будто нас не разделяли годы. Пытаясь как-то себя отвлечь, я схватил самый большой флакон Burberry London и завертел головой в поисках кассы.       — А… Это… — Тоби нервно замахал руками. — Я не… Не надо… Вот маленький лучше.       — Я заплачу.       — Не, так не пойдет.       — Почему?       — Ну… потому что у меня совсем мало денег, и я не могу…       — Тогда тем более имеет смысл заплатить мне, разве нет?       — Наверное… — Он поковырял пол носком кеды, засунув руки поглубже в карманы и спрятавшись за безнадежно закрывшей глаза челкой. — Это. Спасибо. Мне еще никто… э-э…       — Потом сочтемся. — «О господи, что я несу?» — То есть, не в проституточном смысле.       — Я не против. — Его глаза блестели не хуже окружающих нас флаконов. — Это даже заводит.       — Так, все, я тебя не слушаю и вообще иду на кассу.       Он пододвинулся слишком близко, толкнув меня бедром.       — Так что, я как будто твой альфонс теперь?       — Тоби, прекрати.       Он все еще хихикал, когда мы подошли к кассе. Я поставил на прилавок коробку и полез за бумажником.       — Только это, пожалуйста.       К моему удивлению, кассир — красивая молодая девушка с мягкими карими глазами — встретила нас улыбкой. Тронутый и слегка смущенный, я улыбнулся в ответ.       — Эй, — снова подпихнул меня бедром Тоби, — спасибо, правда.       — Папа у вас очень щедрый. — Слова кассирши трепыхались в тишине как медуза.       Я почувствовал, как одубели приподнятые уголки рта.       — Да вы что! — А Тоби-то засмеялся. — Он мне не отец! Он мой паре… э-э, любовник.       Я уже начал думать, что не стоило так категорично возражать против парня. «Любовник» звучит особенно подозрительно, когда стоишь с протянутой кредиткой.       И Тоби на этом не остановился.       — Ему тридцать семь, а мне девятнадцать, так что он, конечно, технически мог бы быть моим отцом, но тогда бы получалось, что меня заделали в безответственно молодом возрасте.       Кассовый аппарат зажевал чек, и я яростно прожигал его взглядом, потому что улыбками нас больше не одаривали.       — И потом, — подытожил Тоби, — он гей. Так что. Нет.       Казалось, что в моем словарном запасе осталось только «заканчивай и бегом отсюда», но тут я раскрыл рот и услышал, как собственный голос произносит:       — Не стоит делать оголтелых суждений, Тоби, это грубо. А если б я тебя зачал с лесбиянкой?       Я убрал бумажник, взял пакет с туалетной водой и направился к выходу с крепко прижавшимся ко мне Тоби. Этот абсурдный мальчик еще и за руку бы взялся, наверное, если б обе они не были заняты.              В колледж я повел его живописной дорогой — по Брод-стрит, не через Корнмаркет. По обе стороны от нас возвышались золотистые башенки, а горизонт был полон шпилей и куполов.       — Что, до сих пор в себя не придешь? — спросил Тоби.       Секунду помедлив, я кивнул.       — А ты не можешь просто… посмеяться? Это ведь ерунда.       Ему легко говорить.       — Понимаешь, она же права. Я действительно гожусь тебе в отцы.       — И?       — И это неприлично.       Какое-то время мы шли молча.       — Гляди-гляди, — показал пальцем Тоби, — золотая сиська!       — Здание библиотеки Рэдклиффа было построено Джеймсом Гиббсом в 1737-м. Оно считается одним из памятников архитектуры.       — Ну да, золотая сиська. — Он немного помолчал и потом, почти умоляюще: — Ой, Лори, ну пожалуйста, не надо заморачиваться. Это же мой мини-отпуск.       — Извини, я просто… — Но тут он меня прервал.       — Ладно, вот знаешь, что мне кажется пипец каким неприличным? Люди, которые друг друга не любят. И обижают. И не расстаются только из-за страха, или привычки, или безразличия. А если мы любим друг друга, то что плохого?       — Социальное неравенство между нами. Злоупотребление власть… Ай! — Он больно пнул мою щиколотку. — А это еще за что?       — За то, что меня оскорбляешь, правильный ты наш. И прямо, ёпт, в лицо. Что, думаешь, раз я бедный и ростом не вышел, и мне девятнадцать, то я понятия не имею, чего хочу?       Он уже перешел на крик, отчаянно жестикулируя свободной рукой, прямо на Рэдклифф-сквер. Хотя, если уж на то пошло, эта площадь была, пожалуй, самым подходящим для такого местом. Стоящий у перил и с ореолом артистической паники затягивающийся сигареткой студент едва удостоил нас взглядом.       — Думаешь, если б я чувствовал, что мною злоупотребляют, меня используют или угнетают, я бы с тобой остался? Думаешь, я не в силах увидеть разницу? Думаешь, не знаю, что такое настоящая любовь?       Я собрался было ответить, но он вновь пнул щиколотку.       — Пошел ты знаешь куда… — Злость испарилась из его голоса, оставив после себя одну боль. — Ты же в меня поверил. Тогда, в клубе. Первый и единственный человек, который поверил. И не смеялся, и не осуждал. Просто встал на колени, и это была самая романтичная вещь моей…       Я бросил все, кроме туалетной воды, и то только потому, что боялся разбить. Но сумка, чехол с костюмом, перекинутая через локоть куртка — в торговом центре мне стало жарко — все полетело на мостовую. А я дернул Тоби на себя, прямо в эту кучу малу, крепко прижал и поцеловал со всем чувством, на которое был способен.       А когда в конце концов вернул ему его губы, он без всякой паузы продолжил:       — …вторая самая романтичная вещь моей жизни. — И улыбнулся самой слабой из своих улыбок — той секретной, в которой пряталась вся его боль.       — Прости меня. Я правда в тебя верю. Просто… — Я собирался сказать, что не верю в себя, но с Тоби в моих руках — с Тоби, от которого едко пахло слишком многим — сейчас было не время для сомнений. Только для вот этого.       И я вновь поцеловал его. Еще. И еще.       Потом мы стояли обнявшись, окруженные булыжниками, веками и камнем. И кучкой удивленных туристов, некоторые из которых нацелили на нас камеры мобильников и фотоаппараты. Я бросил на них осторожный взгляд.       — Ты же понимаешь, что это, скорее всего, окажется на Ютубе?       — Тогда, — пожал он плечами, — я его найду и поставлю тыщу лайков.       Я поднял с мостовой все вещи, но когда мы снова зашагали вперед, Тоби просунул мне под локоть свою руку. И я не стал ее сбрасывать или отодвигаться.              Университетский колледж, когда мы наконец-то до него добрались, взорвал Тоби остатки мозгов. Если дословно цитировать.       — Блин, это ж как… как, ёпт, целый дворец прямо в переулке. Как будто так и надо.       — Добро пожаловать в Оксфорд, милый.       Он замер в арке, уставившись на первый внутренний двор колледжа — невысокая фигура человека из другой эпохи в тени серебристо-золотых башен.       — Блин, я в, мать его, Хогварце.       — Нет, для Хогварца надо идти в Крайст Черч.       Я зашел в домик привратника за ключом от комнаты и практически сразу же столкнулся с неприятностями.       — Бог мой, кого я вижу. Мистер Дэлзил.       О господи, он. За столом сидел Боб, бессмертный, неизменный, наводящий ужас Боб, который оглядел меня сегодня с той же слишком много знающей, слегка надменной симпатией, что и лет двадцать назад.       — Добрый день, Боб, — пробубнил я, вновь став тихим, потерянным и восемнадцатилетним.       Тоби ввалился за мной и теперь поглядывал на нас с нескрываемым любопытством.       — Вы его знаете?       Боб хитро прищурился.       — Лоренс Дженнингс Дэлзил, девяносто пятый год, отделение медицины. Конечно, знаю.       — Я забронировал комнату, — попытался вставить я, пока не случилось чего хуже.       — Полагаю, вы здесь для встречи с доктором Ли.       «Доктор» Ли? Меня он доктором не называл ни разу, даже когда полагалось по званию. Всегда «мистер» и непременно с этим его тоном едва заметного раздражения. Но я обнаружил, что лишь покорно киваю в ответ.       — Редкого обаяния джентльмен наш доктор Ли. — Боб достал огромную амбарную книгу в кожаном переплете. В двух шагах от него стоял компьютер, но естественно, о том, чтобы сверяться не по книге, и речи не шло. Сощурившись, он принялся просматривать исписанные мелким почерком страницу за страницей.       — Как поживает миссис… — Черт, забыл фамилию. — Как ваша жена?       — Что вы, мистер Дэлзил, она давно умерла.       Повисла ужасная пауза.       — Ради бога, простите, пожалуйста.       — Шучу. Шейла в добром здравии. — Он перелистнул страницу. — Ах, вот, вы в Новом здании, третий этаж.       Тоби зажимал рот обеими руками, но сквозь них все же пробивались писклявые смешки.       Боб повернулся к необъятной решетке у себя за спиной и с огромным церемониалом снял ключ с одного из крюков. Он поднес к глазам ярлык, подвергнув его такому тщательному осмотру, который Земля не видела, надо полагать, со времен Моисея, откопавшего в горах некие скрижали. Наконец Боб шлепнул ключом по столешнице.       Боже упаси передать его прямо мне.       Я вздохнул и убрал ключ в карман.       — Благодарю.       Моя рука уже лежала на ручке двери, а нога переступала через порог, когда Боб окликнул своим противным монотонным голосом:       — Ах да, и мистер Дэлзил?       — Да?       — Вы же не собираетесь оставлять гостя на ночь, полагаю?       Я резко обернулся.       — Господи боже, мне тридцать семь лет. И мне… мне… мне можно. — В мыслях оно звучало более твердо и менее жалобно.       Боб сморгнул и царственно махнул рукой на прощание. На этот раз я уже почти успел закрыть дверь.       — Ах да, и мистер Дэлзил?       Я стиснул зубы.       — Что?       — С возвращением.       Во дворе Тоби зашелся истерическим смехом, и я ждал с, тешу себя мыслью, впечатляющей терпеливостью, пока он успокоится.       — Это просто… — задыхался он, — дурдом на выезде.       — Ну да, здесь своеобразные традиции.       Он снова взял меня под руку.       — Тебе тут правда нравится, да?       — Часть меня всегда будет считать Оксфорд домом. — Мы пересекли двор и, миновав часовню, вошли в медовый сумрак крытой аркады. Парное эхо наших шагов расходилось от каменных плит. — Тут произошли одни из самых важных событий моей жизни. Здесь я вырос, здесь понял, кто я такой. Здесь впервые влюбился. Занялся сексом. Напился. Попробовал травку. Не спал всю ночь, разговаривая с людьми, которые меня понимали.       — Господи. — Тоби опять остановился в изумлении. Последние лучи заходящего солнца пролились на каменную кладку и пересекли ухоженный газон. — Тут так красиво, что аж глазам больно. У меня такого никогда не будет, да?       — Оксфорда?       — Да всего, о чем ты рассказал.       Сердце болезненно сжалось. Если честно, я не знал, как говорить об этом с Тоби. Я прожил на свете дольше — куда дольше — и у меня должны найтись какие-то для него ответы, но их не было. И несмотря на все сказанное на Рэдклифф-сквер, попытки предложить ему… что? наставления?.. слишком сильно отдавали отеческой заботой.       — Дело не в том, где ты, — сказал я так мягко, как мог. — Эти вещи произойдут сами собой, потому что тебе девятнадцать и у тебя вся жизнь впереди.       Он пробежался кончиками пальцев по стене.       — Не знаю, не чувствую я, что она впереди. Скорее, что уже взяла и свалила в туман.       — Почему? Что произошло?       Он только пожал плечами.       И мне не хотелось портить наш… Черт, да никакой это не мини-отпуск и уж точно не просто отпуск. Но все равно не хотелось портить что-бы-это-ни-было, требуя ответов, которые он не желал мне давать. В конце концов, куда спешить? Всегда можно попробовать в другой раз.       Мы вышли на лужайку перед Новым зданием, и Тоби шумно втянул ртом воздух.       — И это «новое» здание?       Через еще один отутюженный газон от нас возвышался образец симметрии георгианской эпохи с его сводами и высокими окнами с декоративными переплетами.       — Ну, по сравнению с пятнадцатым веком, восемнадцатый считается новым.       — Да это просто, — опять покачал головой Тоби, — сдуреть можно.       — Если хочешь, давай покажу тебе Уэйнфлит. Он стоит на том берегу реки за супермаркетом, хотя в мое время вместо супермаркета была "наливайка".       — Ты там жил?       — Да, на первом курсе. Это такой бетонный уродец из семидесятых. Они есть во всех колледжах, просто некоторым лучше удается их спрятать.       Тоби улыбнулся, и тот узел непонятно чего внутри меня развязался вновь.       Когда мы шагали между гладкими, как стекло, газонами ко входу в здание, он пробормотал:       — Вода, вода, одна вода, мы ничего не пьем.       — А?       — Да вся трава, по которой нельзя ходить. Неужели тебе не хочется, ну… прямо взять и истоптать?       — Никогда об этом не думал.       — А что будет?       — Если наступить на траву? Не знаю. Что-нибудь плохое, наверное.       Он выскользнул у меня из-под руки и картинно медленно побежал к газону, напевая мелодию из «Огненных колесниц»:       — Ла-ла-ла-лаа-ла. Ла-ла-ла-ла-лааа!       — Тоби, не надо. — Сложно добиться серьезного тона, когда сам умираешь от смеха. — Веди себя как следует.       Вытянув подрагивающие от напряжения пальцы рук, он очень осторожно наступил носками кед на самый край газона и замер, словно в ожидании грома и кары небесной. Затем расслабился.       — Похоже, со мной ничего не случилось.       — Да нет, просто яд замедленного действия, балда.       Наконец мы нашли нужную лестницу и вычислили нашу комнату. В этом здании жили, в основном, члены совета колледжа — и Джаспер, которому в балете расселения везло как богу фортуны — и по сравнению с тем, что я помнил из своих студенческих лет, оно было довольно роскошным. Но вот в удобствах особых излишеств не наблюдалось. Я поставил на пол сумки.       — Надо было забронировать номер в гостинице, как нормальный человек. Что-то я не подумал.       — Ни за что. Это же кусок твоего прошлого. А вид какой… обалдеть. Ты посмотри на небо. Я в жизни такого не видел. Просто сумасшедшее небо.       Перед окном стоял большой стол, и Тоби практически перегнулся через него, окрашенный полосами золотого, оранжевого, розового и фиолетового, в самом ярком и сочном свете оксфордского солнца.       — Шикарный вид, — согласился я.       Он поперхнулся, в спешке слезая со стола, и его зад принял свое обычное положение.       — Сколько у нас еще времени до ужина?       — Ну, если хотим зайти к Джасперу до начала, то около часа.       — Около часа, говоришь… — Он задумчиво постучал пальцем по подбородку.       Я кивнул, в животе разливались предвкушение, томление и простая чистой воды похоть.       — Давай встань над столом и нагнись. — Он подвинулся, чтобы освободить мне место, и приглашающе улыбнулся.       Как и всегда, я помедлил. Другой дом бы прикрикнул или заставил силой, но Тоби так никогда не делал. Никогда не упрощал мне задачу, а заставлял выбирать. Самому выбирать подчинение. Тихое унижение от исполнения приказа, просто потому что он так велел.       Я пересек комнату. Шаг за шагом, шаг за шагом, и нагнулся над столом, опираясь на него локтями. Повинуясь инстинкту, я нашел глазами Тоби в надежде на… ох, да самому знать бы, на что. Уверение. Одобрение. Просто его взгляд, прикованный ко мне.       — Да. — Он нежно провел ладонью по моим волосам. — Именно так.       Считай, и не тронул почти, и едва ли что-то приказал, но внезапно все тело охватила дрожь, в паху заныло. Я забыл думать о чем-то, кроме Тоби и того, что он хотел от меня получить добровольно или забрать силой.       Он оттолкнулся от стола и зашел мне за спину, его пальцы прошлись вдоль позвоночника поверх рубашки, а затем едва различимо огладили зад. Я уронил голову между согнутых рук и толкнулся ему в ладонь.       Было слышно, как он резко вдохнул, а потом пальцы скользнули уже под моим животом, затеребили пряжку ремня и пуговицы брюк, стягивая их вместе с боксерами.       Боже. Боже мой.       Я всегда казался себе более голым, когда полуобнажен, а не полностью раздет. Сглотнув стон, я улегся щекой на стол и уставился на мягкое пламя золота под закрытыми веками.       — Эй. — Тело Тоби накрыло мое, тепло дыхания согрело ухо. — Я тут… привез с собой кое-что.       — Что?       — Из волшебного сундучка. Сейчас, погоди секунду.       Не знаю, что именно — собранность или несобранность — заставило Тоби оставить меня вот так на столе, частично раздетого и не связанного ничем, кроме его желаний, но в любом случае, оно вызвало острое чувство стыда. Мне было одновременно слишком жарко и слишком холодно, казалось, что я слишком прикрыт и слишком раздет. И возбужден. Так, что уже сил нет терпеть.       Он вернулся почти сразу. Что-то со стуком упало на стол. Я открыл глаза и…       — Тоби. Нет. Я… Ах.       Его теплые и скользкие от смазки пальцы подобрались ближе и вдавились внутрь моего тела. Я вздрогнул — он редко брал меня настолько уверенно — но облегчение от быстрого и недвусмысленного прикосновения на фоне целого дня поддразнивания оказалось несказанным. Я выгнулся, приподнявшись над столом, и с бесстыдным стоном насадился на его пальцы.       Словно он и не положил только что анальную пробку со встроенным вибратором рядом на стол.       — Да-а. — Тоби. Хрипло и надсадно дыша. — Давай, трахай меня.       И я трахал, стремительно доводя себя до безумия, пока лужайки и аркады колледжа Магдалины переливались розовым и золотым в последних лучах заката.       — Еще? — спросил он, сгибая пальцы глубоко внутри моего тела, заставляя гореть, извиваться и хотеть.       — Да. О господи, да. — Но он отстранился. Оставил меня задыхающимся, пустым и c ощущением утраты.       — Так, хорошо. А теперь слушай.       — Нет, пожалуйста… Мне нужно… — Он меня не удерживал силой, но в этой агонии потери и желания я как-то умудрился забыть и судорожно бился, словно прикованный.       — Шшш. — Он снова нагнулся, убирая мокрые от пота пряди с моего лба.       — Смотри, либо я даю тебе кончить сейчас, и ты сегодня вечером ходишь для меня с этой пробкой. Потому что… потому что, по-моему, это будет офигительно сексуально. Либо можешь сказать «нет» — пожалуйста, я не возражаю — но тогда разрешаю кончить не раньше, чем когда приду к тебе на следующей неделе.       Я ничком повалился на стол, полностью нокаутированный.       — Тоби, я не могу.       — Решать тебе, любимый. — Он поцеловал верхний изгиб моего уха, и я беспомощно затрясся мелкой дрожью, будто от плетки или пореза.       — Пожалуйста, не заставляй меня.       — Ты не обязан.       Я корчился в муках похоти, неуклюже толкаясь членом в, наверное, ручку от ящика.       — Слушай, ну стол-то долбить не надо. — Одна из его рук обвила меня из-за спины, и от нее стало так хорошо, так идеально, она оказалась настолько именно тем, что мне и было нужно, что я не смог сдержать слез. — Есть же я.       Во рту стоял соленый привкус. Бог мой. Я и правда заплакал. Он заставил меня плакать, всего-то предоставив выбор.       — Я не хочу… Не могу позволить тебе…       — Можешь. — Все еще скользкая от смазки рука проехалась по слишком тугой, слишком горящей коже. — Скажи, что ты хочешь.       — Хочу кончить. — Хныканье. Содрогания. Стремление вжаться в него. Страх, что если он перестанет трогать, я перестану дышать.       — Хорошо.       Он коснулся губами моего плеча и укусил. Не сильно, лишь тупое нажатие зубов и жар рта через рубашку. Я вскрикнул от его метки. И тут он ввел обратно пальцы и пометил меня еще раз.       Да, это бесспорно была сделка с дьяволом, но ох, как он ее подсластил.       Тоби не дразнил, но растянул удовольствие, посылая все новые волны наслаждения и лаская руками, губами и словами, которые одновременно успокаивали и вгоняли в жар.       Я был великолепен. Он любил меня. Все хорошо.       И я ему верил. Вот так, разложенный по столу со спущенными штанами и задранной вверх задницей, жестко имеемый пальцами, в луже собственных слез, пота и смазки, я чувствовал, что обо мне… заботятся. И в итоге именно от этого и улетел. Отказ от сопротивления и облегчение, а сопровождающий их оргазм получился практически случайно.       Я все еще качался, задыхаясь, на волнах блаженства, когда Тоби перевернул меня на спину, оседлал и засосал в губы. На вкус, наверное, было ужасно — солоно и горько от слез, но его язык добрался до всех дальних уголков моего рта. У самого Тоби яростно стояло, и он пах мускусной смесью секса и слишком большого количества одеколонов.       Я потянулся к нему, но он поймал мою руку и прижал ее к столу, наклонился, весь раскрасневшийся и улыбающийся, с влажными от пота волосами и замутненными желанием глазами.       — Это только для тебя.       — Спасибо. — Мои губы едва шевелились.       Мы лежали на столе, и никто не хотел двигаться, невзирая на неудобное положение. За окном уже стемнело. Такой коньячной оксфордской темнотой, с толстой луной в беззвездном небе, на фоне которого поблескивали силуэты шпилей.       Но тут я поймал краем глаза часы — ах ты ж черт — и на подгибающихся ногах поковылял в душ. А когда вернулся, Тоби сидел в единственном кресле комнаты, закинув ногу на ногу, и на одну ошеломительную секунду я его почти не узнал. Он тоже умылся и был облачен в двубортный смокинг с шелковым воротником-шалькой, который не выглядел бы неуместно в фильме сороковых годов. Наряд словно переносил Тоби за границы времени. Сунь в пальцы сигарету, и я бы мог оказаться на свидании с молодым Дирком Богардом.       — Ты выглядишь… — я не знал, как закончить, но вдруг понял: — Неотразимо.       Он покраснел и снова превратился в Тоби, рука которого смущенно потянулась к идеально повязанному галстуку-бабочке.       — Правда? Не дебильно?       — Ни на миллиметр не дебильно. — Господи спаси, даже не знаю, хотелось ли мне вылизать лакированные туфли на этом элегантном юноше или просто отыметь его до потери пульса. Может, и то, и то. — Откуда у тебя ретро-смокинг?       — Дед, — пожал он плечами.       Я отложил полотенце, которым вытирал волосы, и потянулся к застежке чехла для костюма.       — Эй, Лори… — Я взглянул через плечо и обнаружил элегантного юношу с самым неэлегантным предметом в руках. — Ты ничего не забыл?       Я застыл.       — Тоби, ну, разве мне правда надо…       — Нет, не обязательно. — Какое облегчение. — Но тогда ты вроде как нарушишь обещание.       Я нервно прокрутил эту мысль в голове. Может, пойти сейчас на попятный, а позже он меня накажет? Так вроде честно? И потом не придется… А он не станет…       — А что, если нарушу?       — Ничего, — пожал он плечами. — Я просто не думал, что ты так сделаешь.       Вашу мать.       — Ладно. Давай ее сюда.       Я промаршировал к нему, заставив запрокинуть голову, чтобы смотреть мне в глаза. Да, силовое давление, да, жалкий прием, но Тоби просто взглянул снизу вверх, как будто ему все равно, и убрал руку.       — Я сам, — сказал он, быстро оглядывая комнату и останавливаясь глазами на своих коленях. На одну ужасную секунду я решил, что он хочет перекинуть меня через них, и это уже было бы слишком. Не уверен, смог бы я для него… а не исключено, что и смог бы… Не знаю. Но тут он кивнул головой в сторону окна. — Давай снова на стол.       Что, разумеется, прошлось своими откликами. Тело чуть оживилось при воспоминании о прикосновениях, и я помедлил, уставившись на место, где недавно лежал.       И ни слова от Тоби. Ни даже неровного вдоха.       В сумбуре яростных метаний я расположил себя для него, вновь оперся на локти, расставил ноги, хотя, возможно, не слишком широко. Не слишком широко, чтобы казалось, что сам того хочу.       Конечно, я мог бы его остановить. Меня ничто не связывало в буквальном смысле. И даже если бы и связывало. А его эта сделка была и не сделкой вовсе, а так — одним названием.       Я ненавидел пробки. Терпеть не мог, как себя с ними чувствовал. Униженным. Лишенным контроля. Слабым в самом конкретном смысле слова. Ничего общего с членом.       Я вышколил… заставил… вынудил себя демонстрировать своеобразную беззаботность в сессиях с незнакомыми людьми. Им я не давал вот этого — этой ранимости, страха, этого голого стыда.       Но Тоби дал, потому что он хотел.       Весь процесс мог произойти тысячью разных способов, каждый из которых увенчался бы чуть более или чуть менее полным уничтожением меня. Тоби мог бы заставить меня умолять или держать себя в раскрытом положении для него. Но вместо этого он подошел сзади и проложил дорожку поцелуев вниз по позвоночнику — мягкие прикосновения, которые заставили меня трепетать и вновь очутиться почти на грани слез.       Из-за того, что он сейчас сделает.       Из-за того, что я теперь с его подачи сам хотел сделать для него.       Вставилась подготовленная пробка достаточно легко, да и я знал собственное тело слишком хорошо, чтобы позволить ему сопротивляться или препятствовать.       Я не смог полностью сдержать тревожного аха, и Тоби ответил хриплым стоном, который шел из самой глубины горла. А затем помог мне встать на ноги, развернул к себе и уставился, опьяненный желанием и от этого уже не такой изысканный.       — Все хорошо? — спросил он неожиданно серьезным голосом.       Не скажу, что пробка причиняла неудобство. Она просто сидела внутри твердо и непреклонно. Это постоянное напоминание о Тоби, обо мне самом и том, что мы делали вместе и кем были друг другу. Слишком волнующая мысль, черт его дери.       Я ответил сердитым взглядом сверху вниз.       — Какое там хорошо. Меня использовали… принудили… унизили….       — Не, ну ты явно пытаешься сделать, чтоб у меня опять встало.       Пытаюсь? Я проводил глазами суматошный румянец, разливающийся по его шее и уходящий вниз под воротник-стойку сорочки.       — О да, один я страдать не собираюсь.       — Наверное… — Он поперхнулся на вдохе — …мне бы надо было лучше все продумать.       Я окинул его надменным взглядом. Ну, настолько надменным, насколько получится у человека со вставленным в задницу посторонним предметом.       — Смиритесь, юноша.       Тоби только заулыбался и невзначай так провел пальцами по своему нагрудному карману.       В котором он, вероятно, спрятал пульт управления, потому что треклятая пробка начала вибрировать. Там, внутри, все еще было очень чувствительным, поэтому ощущения пошли на грани боли… но боже мой… правильной грани, швырнув меня в пронзительное, покалывающее состояние, когда четко чувствуешь каждый сантиметр собственного тела. От него прямо танцевала кожа. Я откинул голову назад и простонал, полностью отдаваясь ощущениям, и приказам, и капризам Тоби.       — Черт. — Я почувствовал на себе его взгляд. — Ни фига не помогло. Ты же за ужином такие финты проделывать не собираешься, да? А то это уж как-то отдает «Когда Гарри встретил Салли».       — Нет, — улыбнулся я ему. — Сейчас было только для тебя.       — Зараза. — Он вжал ладонь себе между ног. — Ёпт, ты просто ходячий секс.       Мне было тридцать семь лет, и я стоял, одетый в одну анальную пробку. И тем не менее, Тоби в облике кинозвезды сороковых выглядел так, будто вот-вот самовоспламенится от чистого желания. Да, возможно, всему виной здесь постпубертатные гормоны, но как же хорошо. Просто до абсурдного хорошо.       Мы уже опаздывали — естественно — так что мне пришлось одеваться в некоторой спешке, что как всегда вылилось в несколько напряженных минут перед зеркалом: мой галстук-бабочка становился все хуже, и хуже, и хуже, а я тщетно пытался хоть как-то его поправить. А потом — по крайней мере, повязать не совсем ужасно.       — Лори, ну что ты делаешь? — спросил Тоби преисполненным жалости голосом.       Я отвернулся от зеркала с висящими на плечах двумя полосками помятого шелка.       — А что я, по-твоему, делаю? Вашу ж мать…       — Понятия не имею, честно. Отсюда напоминает какую-то жесть.       — Вот как? — не выдержал я. — А твой галстук, надо полагать, на резинке?       — Еще чего. Просто некоторые из нас умеют выглядеть изысканно и знают, как это делать мастерски. — Он поманил меня пальцем. — Иди сюда.       Стоять на коленях между ног Тоби, пока изысканный девятнадцатилетний мальчишка мастерски повязывал мне бабочку, оказалось во много раз хуже пробки.       Только совершенно не постыдно.       Интимно. Пальцы Тоби у меня на горле, его дыхание — на щеке, словно первая секунда поцелуя.       Что совершенно не остановило этого монстра от включения вибратора, когда я шагнул в коридор, заставив резко вздохнуть и схватиться за стену.       Вечер обещал быть интересным.       Комнаты Джаспера находились у соседней лестницы. Мы должны были быть у него еще двадцать минут назад, поэтому я постучал и тут же открыл дверь, не сильно задумываясь о том, что могло происходить внутри.       — Эм, — сказал я, — здравствуй, Джаспер.       Тоби зашел вслед за мной и встал как вкопанный.       — Фигак, — комично округлил он глаза, — и ты мне заливал про парадный дресс-код?