Всерьез

      Он не вернулся.       Сперва я подумал, что просто опаздывает, потом — что сам перепутал день недели, пока не осознал, что Тоби точно не будет. Я сказал себе, что это его право, что так, наверное, даже лучше. И с ума сходил.       Неужели я правда настолько плохо танцую?       Но он же признался, что любит меня. Такое не говорят человеку только затем, чтобы после… Господи. Только не опять. Только не опять, господи.       Прошла всего пара часов, но в доме внезапно оказалось полно пустых комнат, а я места себе не находил. Просто не мог больше здесь сидеть, но и уйти не решался на случай, если Тоби все же появится. Постоянно слышалась трель дверного звонка. Тоби ввалится через порог прямо мне в руки, как и всегда, и расскажет какую-то историю, ошибку, недоразумение, и мы над этим посмеемся, и я почувствую себя рассерженным дураком, но прощу его. Прощу, потому что я все был готов отдать, лишь бы почувствовать себя рассерженным дураком.       А не брошенным. И потерявшим все.       И опять-таки дураком за то, что позволил такому случиться. Что всю дорогу знал, что будет именно так или как-то очень похоже, а все равно полностью себя перед ним оголил. Это даже мазохизмом не назовешь. Просто неспособностью учиться на своих ошибках.       Тоби назвал бы надеждой.       Я все прокручивал в голове события прошлых выходных в маниакальном поиске намека на случившееся — хоть какого-то намека, который точно не мог не быть. Того момента, когда все пошло не так, а я и не заметил. Но ничего не находилось. Мы были счастливы. Разве нет? Гуляли по золотистым улицам, держась за руки. Если у кого-то и возникало желание смотреть на нас косо, то у меня не возникало желания по этому поводу переживать. А вот у Тоби, возможно?..       В воскресенье я позвонил Грейс. И хотя и не просил, она все равно пришла и разделила со мной мои бесплодные бдения. А значит, я не мог расплакаться. Она бы не осудила, но мне никогда не нравилось лить слезы у кого-то на глазах. По крайней мере, без оправдательного сексуального подтекста у мучений.       Я постарался объяснить, что произошло, но не смог, потому что и сам не понимал. Был только сам факт того, что Тоби так и не пришел.       Грейс могла бы припомнить мне всю ту дурь, что я вывалил на них за блинчиками, но не стала. Просто накрыла ладонью мою руку и спросила, точно ли он не брал трубку и какие сообщения я ему оставил.       Тогда пришлось признаться, что я до сих пор не спросил его номер.       Она удивленно моргнула.       — Ясно. Ладно, это не повод для паники. Тоби же молодой, он наверняка живет в сети. Загугли его.       — Разве это уже не чистой воды тайное преследование?       — Вся информация в свободном доступе, и тебе бы никогда не пришлось прибегать к слежке, если б с самого начала общался с ним по-людски.       По правде говоря, мне банально не пришло в голову спросить его телефон. Я уже настолько смирился с мыслью, что что-то в этом роде обязательно случится, что практически сам же и спровоцировал. И вот — случилось, и я был безутешен, и мог винить в произошедшем только себя самого.       — Даже если он и найдется в интернете, что мне тогда делать? Завести аккаунт на Фейсбуке, чтобы я мог его лайкать? Твиттерить ему?       — Твитить, милый ты мой, твитить. — Она включила мой ноутбук и открыла Хром. — Как, говоришь, его зовут?       Спустя пятнадцать минут тесного общения с Гуглом мы исчерпывающим образом установили, что Тоби в интернете не существовало, не считая случайных упоминаний, связанных с его матерью или школьной жизнью.       — Прости. — Грейс отложила ноутбук и свернулась на диване. — Я думала, что-нибудь получится.       — В любом случае, не представляю, что бы я сказал.       Она пожала плечами.       — Как насчет: «У тебя все нормально?» Вдруг что-то случилось.       Сто семьдесят… нет. Нет. Я мысленно закрыл тему статистики.       — Или он просто решил больше не приходить. Я же на самом деле ничего не сделал, чтобы его удержать, кроме как по-тихому влюбился, параллельно убеждая всех, и его самого в том числе, что это не любовь и любовью не будет.       — Ты… э… ты влюбился?       Я уронил голову в ладони. До нелепого мелодраматичный жест, но очень подходящий к до нелепого мелодраматичному утверждению:       — Не знаю. Я уже ничего не знаю. Возможно. Наверное. Я забыл, что чувствуешь, когда любишь, так как мне распознать, любовь ли это?       Она покачала головой — раздраженно и сочувственно, как может только старый друг.       — Ты слишком много думаешь…       — Знаю. Для меня мир больше всего понятен, когда я работаю или…       — Стоишь на коленях.       Какое-то время мы помолчали. Да, из меня сегодня вышел никудышный собеседник, но я эгоистично радовался, что был не один.       — Мне не нравится это неведение, — в конце концов пробормотал я. — Он что, проснулся утром в пятницу и просто так взял и разлюбил меня? С Робертом хотя бы было понятно.       — А вот я так толком и не разобралась, что тогда произошло. После всего, что случилось, по идее же уйти следовало тебе, а не ему.       — Я его простил, и это даже не обсуждалось. Он не смог простить себя, вот и все.       — Знаешь, я ведь живу в позорном страхе того же. — Она шумно вдохнула. — Что однажды непреднамеренно причиню партнеру боль по-настоящему.       — Всего-то пара трещин. Они зажили. — Я обнаружил, что держу запястье в защитном замке из пальцев. Мне не хватало прикосновений Тоби. — Я бы доверился ему вновь, если б он хоть раз позволил.       — Лори, но он же тебя уронил и довел до сабдропа.       — И что? Его кошмарная тетка однажды заявила, что мои чувства противоестественны, прямо посреди большого семейного ужина. Он и тогда, можно сказать, спровоцировал сабдроп, отшутившись.       — Но это ведь все равно не одно и то же, — нахмурилась Грейс.       — Разве? Здесь просто вопрос любви и доверия. А боль и секс с извращениями — уже дело десятое. — Я набрал в грудь воздуха и позволил правде просочиться наружу: — Господи, мне его так не хватает.       — Роберта?       — Тоби. Да какого хрена, у меня были отношения всего-то с двумя людьми, неужели так сложно уследить, кто есть кто?       — Прости, — но сказала она это со смехом.       И вслед за ней рассмеялся и я, хоть и не без боли — с бессильным, режущим весельем, которому пришлось пробиваться сквозь слезы.       Грейс просидела со мной почти до полуночи, а затем ушла, и я вновь остался один. Без Роберта, что не имело значения, и без Тоби, что значило много.       На следующий день я был рад работе, поскольку та занимала все мысли, но отсутствие Тоби оказалось на удивление сложно выкинуть из головы, и ушло на это куда больше сил, чем я ожидал. Возможно, мне требовался выходной — себяжалельный выходной. Это ж надо было до такого докатиться. Но я не помнил, когда в последний раз брал отпуск, и чувствовал усталость, печаль и ничем не заслуженную злость на Тоби за то, что он со мной сделал. Я сказал себе, что уже смирился со своими компромиссами, но он же пообещал мне все, разбрасывался любовью, словно «Скиттлс», и я ему поверил. А потом он меня довел до сабдропа, прямо как Роберт. И, как и Роберт, сбежал.       С моей стороны было нечестно проводить сравнения, нечестно чувствовать такую боль и пустоту, но все равно. Все равно.       Я не мог не представлять в мыслях сирену, шипение дверей и топот шагов, и тело — слишком знакомое тело — стремительно проезжающее мимо меня на каталке в сторону операционной. Смешно, конечно. Вряд ли произошло что-то настолько драматичное, а даже если и так, где гарантия, что оно случится в моей больнице и в мою смену?       Я просто никогда не узнаю, куда уведет Тоби жизнь. Уже увела.       Я чувствовал себя настолько несчастно, что начал волноваться за качество собственной работы, чего допускать было никак нельзя, так что пришлось взять двухнедельный отпуск. Один из моих коллег даже сказал: «Тебе не помешает». Не знаю, чем бы я занял время. Уехать куда-то? Без Тоби казалось, что поездка принесет только боль и никакой пользы. Но нужно было что-то сделать.       Как-то это пережить.       Но ведь после Роберта мне пришлось еще хуже, да? Самое странное, что ту боль я совершенно не помнил.                     Вечером в пятницу — спустя двенадцать дней с последней встречи с Тоби — не то чтобы я… да что там, считал, еще как считал — я вернулся домой и обнаружил его, сидящего у меня на пороге в черном костюме. И всю злость, весь страх, всю тоску тут же смыло в один миг, оставив мне идеальный холод. Безопасное равнодушие.       Я молча окинул его взглядом.       — Здравствуй.       — Привет. — Он не поднял голову.       — Не думал, что когда-нибудь еще раз тебя увижу. — Я даже почувствовал удовольствие, мрачное удовольствие от собственного спокойного тона.       — Почему? От того, что я раз в жизни не пришел? Не слишком ли болезненно реагируешь?       — А что я, по-твоему, должен подумать?       Повисла долгая пауза. Странный момент. Он же сидел прямо здесь, у меня на пороге, а выглядел таким далеким, угрюмым и молодым, мало напоминающим человека, способного причинить столько боли. Может, я слегка повредился рассудком, так вкладываясь в то, что, как мне казалось, между нами было. Отношения? С подростком?       — Мой дед умер, — сказал он.       Вашу ж мать. И самое ужасное, что моей первой, инстинктивной реакцией стала мимолетная вспышка обиды, словно Тоби каким-то образом все подстроил, чтобы заставить меня среагировать на его отсутствие, а затем лишить мои ответные чувства — мою тревогу, досаду, ощущение предательства — права на существование. Словно он намеренно сделал все, чтобы выставить меня в идиотском свете. Что совсем не так, конечно же не так. Просто его боль не оставила места для моей, и он даже не подумал, что надо дать мне знать.       — Похороны прошли сегодня, — продолжал он. — Дед не успел на подснежники. Он ведь должен был посмотреть на них со мной. Мы всегда ходим. Каждый год.       — Мне очень жаль. — Я постарался отложить сейчас в сторону все, кроме заботы о нем. — Зайдешь?       — Не знаю, — пожал он плечами. — Мне так хотелось тебя увидеть. Весь день об этом думал, а теперь странно как-то.       — Я тоже по тебе скучал. — Эти слова казались менее опасными. Пусть и совершенно не подходили для описания того раздрая, в котором он меня оставил, но и неправдой их тоже не назовешь. Я нагнулся и неловко пожал его плечо, но он отшатнулся. — Тоби?       — Я по тебе не скучал. Мне хотелось, чтобы ты был рядом. — Он наконец-то поднял на меня глаза, вокруг которых залегли, словно синяки, темные тени. На чересчур бледном лице повыскакивали прыщи, расцветив челюсть, лоб и скулы красно-белыми звездочками. — Разве не понимаешь, Лори? Я хотел, чтобы ты был рядом, но вместо этого опять сижу у тебя на пороге и жду, когда меня впустят в тот уголок твоей жизни, где мне разрешено находиться.       Здравый смысл подсказывал, что в нем сейчас говорила скорбь, но откровенная несправедливость этих слов грохнула кувалдой по всем моим благим намерениям.       — Да какого хрена, — сорвался я, — я бы пришел, если б ты потрудился сообщить или спросить. — И тут же спохватился и зажал себе рот ладонью. Ведь собирался же сказать совсем другое.       — А, ну да, конечно. — Тоби обхватил руками колени, сжавшись в невообразимый комок. — И как же, ёпт, я должен был сообщить? Подставиться под пулю в надежде, что именно ты прилетишь на вертолете?       У меня просто кровь застыла в жилах. Мой самый худший кошмар, вот так брошеный в лицо скорбящим ребенком: приехать на место страшных разрушений и обнаружить не проблему, которую нужно решить, а тело любимого человека.       — Тоби, не вздумай даже шутить…       — Я не шучу. У меня реально нет ни одного способа с тобой связаться. У тебя ни разу не дошли руки поделиться хоть какими-то контактами. Потому что мы всегда встречаемся на твоих условиях. У нас все всегда на твоих условиях.       Боже мой. Я заслужил каждое слово. Он остался совсем один в горе, когда я мог бы — должен был — быть рядом, и вина за это лежала целиком на мне. Целую неделю метался от того, что не знаю его номер телефона, и мне даже в голову не пришло, что у него нет моего.       — Ради бога, про…       — Если начнешь извиняться, я заору. — Он взглянул на меня сверкающими от непролитых слез и затянутыми тенями глазами. — Мой дед умер, Лори. Человек, которого я любил больше всех в мире. А я все похороны думал о тебе. Как больной.       Если ему не нужны были мои сожаления, может, он примет хотя бы сочувствие?       — Не больной. Похороны… есть похороны. Скорбь есть скорбь. Здесь не существует никаких правил о том, что ты должен чувствовать или о чем думать.       — Да иди ты на хер, не в этом дело.       — Знаю. — И я, можно сказать, был даже в каком-то смысле рад принять на себя удар его злости и не пошатнуться. Что-то для него таким образом сделать. — Дело в том, что я не поддержал тебя.       Он все сплетал и расплетал пальцы.       — Ну, хоть это понимаешь. Но почему всегда я?       — Что почему? — Теперь казалось неправильным нависать над ним, поэтому я присел на корточки и сцепил руки.       — Почему я всегда должен обо всем просить? Почему ты никогда просто не… даешь… и не предлагаешь?       — Прости, что не был тогда с тобой рядом, но я же не телепат. И не знал.       — Да, но ты никогда и не спрашиваешь. А знаешь, как охеренно трудно всегда быть тем, кто просит? Почему это мне вечно приходится выкатывать тут свое сердце, как, блин, стеклянный шарик? — Его голос стал громче и надломился. — Твою мать, как я должен понять? Откуда?       — Что понять? Что я буду рядом? — Я постарался говорить спокойно, но в его неуверенности крылось что-то неожиданное и так же неожиданно больно ранящее. — Тоби, милый, да разве можно сомневаться?       И снова этот холодный, пронзительный взгляд.       — А ты никогда не давал повода поверить.       Его слова вонзились в меня осколками стекла.       — Так… так нечестно.       — Ну, так и ты тоже нечестен.       Я понятия не имел, как ответить. Все сказанное было правдой: я вел себя нечестно. А извинения здесь выглядели настолько неуместно, что казались оскорбительными.       Я не знал, сколько он проторчал на улице, поэтому встал, снял пальто и накинул его Тоби на плечи. Он никак не среагировал, но хотя бы не скинул. Затем я примостился на ступеньку рядом с ним, и так мы просидели довольно долгое время, каждый запертый в своем молчании. От него неуловимо пахло тем одеколоном, что я купил, нотами специй и слезами, и мне до боли хотелось опять оказаться в Оксфорде, где на какой-то момент представилось, что мы могли бы любить друг друга. Где влюбленность казалась самой легкой, самой простой вещью в мире.       Но он прав. Просить тяжело.       Невероятно тяжело. И я о стольком должен был узнать у него, столько попросить и столько дать, вместо того чтобы притворяться и повторять себе, будто мне этого не нужно. Я не дал ему свободы. Не совладал даже с собственными ожиданиями. Все, что я сделал — это полностью повесил груз любви и доверия на Тоби, довел до того, что не оставил ему ни единой возможности попросить о такой элементарной вещи, как мое присутствие в его жизни. Приговорил нас обоих к почти целой неделе ада.       Не исключено, что сейчас уже слишком поздно начинать наводить мосты. Но самое меньшее, что я мог сделать — наконец-то, спустя столько-то времени — это попытаться. Спросить.       — Тоби?       — Что?       — Знаю, мне следовало сделать это еще несколько недель назад, но я должен кое-что у тебя спросить и кое-что тебе дать.       — Слушай, вот не надо мне твоей похоронной жалости.       — Это не жалость. — Я придавил собственное нетерпение. Как и злость, и боль, оно было лишь одной из форм эмоционального переключения — одним из способов почувствовать себя не до такой степени на нервах, не настолько восприимчивым, не таким, вашу мать, виноватым. — Когда ты не пришел на той неделе, и у меня не нашлось ни одного способа с тобой связаться, я был… я был…       — Ты был что? — Такой скептический тон. И снова моя вина.       — Убит горем. Безутешен. С разбитым сердцем. Понимаешь, я себе давно говорил, что у тебя есть право в любой момент от меня уйти. Так вот, нет у тебя такого права. — Он резко развернулся лицом ко мне, и я машинально убрал челку с его глаз. — То есть право, конечно, есть, я еще не чокнулся. Но тогда сперва ты должен порвать со мной.       — Знаешь, — сказал он тихо, — звучит так, будто ты хочешь быть моим парнем.       — Хочу. Хотя спросить собирался о другом.       Его губы изогнулись в легчайшей из улыбок.       — Я все равно это засчитаю.       И я улыбнулся в ответ так же нерешительно.       — Договорились.       После чего мы опять замолчали, пока я сражался со своей невероятно банальной, но абсолютно необходимой просьбой. Это ведь должно быть так просто, но почему-то не было. Я же без всякого стыда вымаливал у него самые разнообразные издевательства и самое разнообразное снисхождение, но вся моя уязвимость сексуального толка, которую я демонстрировал перед ним, не шла ни в какое сравнение с посиделками на крыльце вместе с Тоби и с признанием того, что мне хотелось – что мне требовалось – получить от него.       Он подтолкнул меня плечом.       — Что ты хотел, Лори?       Я набрал в грудь воздуха.       — Твой номер телефона?       — Не вопрос. И пришли мне смс-ку, чтоб у меня твой тоже был. — Он каким-то образом умудрился произнести это как самую нормальную вещь. Словно мы и не припозднились на несколько месяцев.       Я вытащил телефон из кармана и добавил Тоби в список контактов. Послал ему свою визитку.       А затем достал связку ключей от дома и снял с нее тот, что раньше принадлежал Роберту. Когда он наконец-то съехал, я повесил сюда его ключ, чтобы не потерять, а убрать потом руки так и не дошли. Сперва виной всему оказалась сентиментальность — хотя бы здесь мы все еще были вместе, два ключа, прижатые друг к другу на кольце брелка — а потом апатия. Я протянул ключ Тоби.       — Вот что я хотел тебе дать. — У него округлились глаза.       — Господи, Лори.       — Больше никаких порогов, ладно? Приходи, когда хочешь, дома я или нет.       — Серьезно?       Я кивнул.       — И с этим я тоже опоздал на несколько недель.       Он приподнял бедра, выудил из кармана свои ключи и добавил к ним мой, где тот растворился среди других кусочков жизни Тоби.       — И что я получу, когда умрет другой член моей семьи?       — Попрошу тебя стать моим мужем.       — Не смешно, Лори. — Оно и не было, и было, как иногда происходит только с ужасными событиями. Тоби вытянулся и поцеловал меня, целомудренно и немного грустно. — Спасибо.       — Теперь зайдешь?       — Да.       Я оставил его на диване, где он в чем-то смотрелся словно посторонний человек в своем траурном костюме, и принес чай и горячий тост с маслом, потому что не знал, что еще я могу для него сделать.       По части скорби Тоби оказался куда умудренней жизнью, чем я. Самому мне еще ни разу не пришлось терять действительно любимых людей. Мои родители не были близки со своими родителями, поэтому все смерти бабушек и дедушек для меня прошли как довольно абстрактные события. И хотя, конечно, уход отца и матери я буду однажды оплакивать, наши с ними отношения всегда строились на формальностях и привычках, любви через моральный долг и полном взаимном непонимании.       Странно, как некоторые поколения кажутся невозможно от тебя далекими, а другие — совсем нет. Я оправдал ожидания родителей по стольким пунктам, но тем не менее нашелся один, где не смог, и никогда не смог бы. Они ни разу меня не укорили. И где-то, наверное, было бы проще, выскажи они хоть какие-то упреки, потому что тогда у меня бы появилась причина их недолюбливать.       Внезапно вспомнился один из моих дней рождения — двадцать второй? двадцать третий? — когда я сломался, не выдержав молчания: «Почему вы никогда о нем не спрашиваете?»       На секунду мать как будто смутилась, и не из-за вопроса, а потому что я повысил голос.       — Я не знала, что тебе этого хочется, — был ее ответ. И после этого в конце каждого телефонного разговора она неизменно добавляла: — А как Роберт?       На что я всегда мог сказать лишь:       — Хорошо.       И главная ирония и вселенская жестокость состояла в том, что по всем статьям Роберт проходил как идеальный — привлекательный, образованный, воспитанный, амбициозный, располагающий к себе — если б не тот факт, что он был мужчиной. Все прелести цивилизованности, достатка и завидной партии ничего не значили. Потому что он никогда не смог бы дать мне детей. И, когда мы были вместе, не мог на мне жениться.       Что подумают родители, если я однажды представлю им Тоби?       И как же это унизительно — так отвратительно, столько малодушия — дожить до тридцати семи лет и до сих пор бояться разочаровать их.       Я сидел на полу, привалившись головой к колену Тоби, пока он вяло жевал тост и пил чай. Я не знал, что сказать, как утешить. Знал только, что ему больно, и облегчить эту боль было не в моих силах.       Конечно, в больнице тоже хватало боли и потери, но там я служил всего лишь проводником. Здесь же совсем другое дело. Здесь для меня не нашлось роли, за которой можно спрятаться. Здесь существовали только нагота и бессилие любви.       — А знаешь, в чем самый стрем? — Он отложил в сторону почти нетронутую тарелку, но чай оставил, вцепившись в кружку так сильно, что на ладонях проступили пятна розового и белого.       — Скажи.       — Деда никто не любил, кроме меня. Он вообще был довольно ужасным человеком.       Не знаю, как это и понимать, но, возможно, для Тоби было легче перебирать плохие воспоминания, а не хорошие.       — Это не слишком похоже на то, что ты рассказывал.       — Не, со мной он был хорошим, но его дочь, в смысле моя бабушка, прадеда ненавидит — то есть ненавидела — потому что он очень строго обращался с ней в детстве. Бил и все такое. Не специально чтобы поиздеваться, нет, просто его самого таким вырастили.       — А тебя он… — Я не знал, как закончить этот вопрос и что делать с ответом.       — Нет, ты что. Никогда. Меня — нет.       По телу прокатилось облегчение, и я почувствовал себя лицемером. Как сильно я реагировал при мысли о том, что другие люди могли ранить Тоби, и как заметно слабее, когда это было моих рук дело.       Он невидяще разглядывал чай.       — Бабушка очень рано вышла замуж, только чтобы сбежать от него, и потом не подпускала его к маме, когда та родилась. Но когда она — мама, в смысле — забеременела, и ее выгнали из дома, дед вдруг оказался тут как тут. Ей помогал, со мной возился. Он надевал такую… переноску, которую цепляешь к груди, и везде меня таскал, как обезьянку.       Я вытянул руку и отлепил пальцы Тоби от кружки. Он не возражал, когда я забрал ее и отставил в сторону, просто схватился вместо этого за мою ладонь.       — Люди меняются. В этом нет ничего плохого или странного.       — Ну да, наверное. Ему сделали операцию где-то в шестидесятых или семидесятых. Его ранило под Дюнкерком, и шрапнель попала в сердце, так что тогда один доктор специально приехал аж из Штатов, чтобы ее вытащить. Часов девять заняло где-то, а у деда остался такой огромный шрамище через всю спину и грудь. Все думали, что он умрет. Мама считает, что его именно это и изменило.       — Разве важно, что?       Пару секунд он молчал, а затем пожал плечами:       — Нет, наверное. Сейчас уж точно.       Я и не представлял, что видеть Тоби в этом состоянии — таким неуверенным и печальным — окажется настолько трудно, но он все равно оставался моим мальчиком, моим Тоби, все равно был полон света. Его фигура так и представлялась на каком-нибудь кладбище — черное пятнышко под серым небом. И в тот момент мне следовало стоять рядом. Он не должен был оплакивать прадеда в одиночестве. Я ненавидел себя за то, как его подвел.       — Плохое обращение с другими не меняет того факта, что тебя он любил.       — Нет, я знаю. Просто… — пальцы Тоби сжали мои — …как-то одиноко получается.       Я сглотнул, и вина, стыд, боль и любовь переплелись внутри, словно мочалка из проволоки, до такой степени, что даже не знал, как все это вынести или удержать в себе.       — То есть обычно, — продолжал тем временем Тоби, — любовь, утрата и вся остальная херь распределяются на всех, но сейчас, кроме меня, никого нет. Дед всю мою жизнь был рядом, всегда поддерживал. И как, блин, мне сделать, чтобы это значило достаточно?       Я прижался к ноге Тоби, удачно спрятав лицо в сгибе его колена, и постарался дать ему какой-то ответ.       — Ты скорбишь, и помнишь, и живешь.       Кажется, голос меня выдал, потому что его свободная рука зарылась мне в волосы и чуть потянула на себя, словно он хотел, чтоб я на него посмотрел.       — Лори, ты что, плачешь?       Вашу мать. Плакал. Ужасными липкими слезами, которые жгли глаза.       — Не знаю, что со мной такое.       — Ты правда из-за меня плачешь?       Выходит, что так. Словно таким образом можно как-то уменьшить его боль. Еще один легкий рывок заставил меня поднять голову и посмотреть на него, несмотря на стыд и мокрые глаза, беспомощно страдая из-за его несчастья.       — Господи. — Он провел большим пальцем под моими ресницами, вытирая влагу. — Ну ты даешь.       — Знаю, что мои извинения тут ничего не изменят, — пробормотал я, — но прости, что в тот момент не был с тобой, прости, что не поддержал, прости, что не помог, хотя тебе было тяжело и наверняка еще какое-то время будет тяжело, прости. Я бы хотел все это как-то облегчить, но знаю, что не могу. — Я сделал глубокий и рваный вдох со всхлипом. — И прости меня, пожалуйста, что реву тут как дурак, потому что я ни хера не понимаю, как так получилось.       — Ничего. — Он скатился с дивана мне на колени и поцеловал прямо сквозь поток беспомощных слов и соли. — Мне… приятно. Оно помогает. Вообще, все как-то наплывами происходит, знаешь. Иногда настолько совсем ничего не чувствую, как будто забыл, что он умер, или, может, это я умер, или что-то вроде. — Он свернулся в моих руках, и я прижал его так крепко и надежно, как только получалось. — Так что поплачь за меня, ладно? Раз сам я сейчас не могу.       И я плакал какое-то время, все еще сжимая Тоби в объятиях, пока он рассказывал мне истории о своем дедушке — мужчине, который воевал, совершал ужасные ошибки и так поздно научился любить.       Потом я отнес Тоби наверх, раздел и уложил в кровать. Сперва мы просто лежали, обнявшись, но потом переплелись более целенаправленно, более нетерпеливо, находили друг друга поцелуями и прикосновениями, редкими словами и еще несколькими слезинками. Тоби брал меня и делал своим, и для этого ему не требовалось ничего, кроме собственного тела.                     Я проснулся ранним утром в одиночестве. Первой реакцией была волна паники из-за того, что меня бросили, за которой пришли картины убитого горем Тоби, бесцельно бродящего по улицам Лондона глубокой ночью. Когда сон отступил, свое законное место вновь занял глас здравого смысла, заключивший, что Тоби, скорее всего, просто где-то в другой комнате. Так что я встал, надел халат и отправился на поиски.       Он обнаружился сидящим по-турецки на полу в гостиной с грудой веревок в руках. В мерцающем свете от черно-белого фильма он, кажется, учился завязывать узлы по видавшей виды «Книге узлов бойскаута».       Тоби вздрогнул, когда я положил руку ему на плечо.       — Не спалось?       — Извини, не хотел тебя будить.       — Всегда буди и даже не думай. — Я опустился на колени рядом. — Что делаешь?       Он пожал плечами.       — Не знаю. Решил, а вдруг поможет. Займет чем-нибудь мозг, чтобы не думать про деда. Это знаешь… типа как когда тебе зуб вырвали. И ты постоянно проверяешь то место языком, чтобы убедиться, что там правда… ничего нет.       — Ох, милый ты мой.       Он потер глаза ребром ладони.       — Лучше б я смог заплакать. Так ведь обычно происходит, да? И тогда мне станет получше.       — Горе у всех проявляется по-своему, здесь нет каких-то нормативов.       — Это да… — Он бросил взгляд на протянувшиеся по гостиной веревки. — …это я уже усвоил, кажется.       — Помогает?       Он вздохнул.       — Да не очень. В основном, просто пипец как бесит.       — А что не так?       — Ну, руки мне нужны, чтобы вязать узлы, но в то же время надо иметь еще что-то, на чем их завязывать, типа рук.       — Ах да, это часто встречающееся проявление печально известного вопроса курицы и яйца. — Я не знал, что еще ему дать, как еще помочь, так что просто подставил свои запястья. — А что мы смотрим?       Он нашел мои глаза своими, грустными и высеребренными светом от экрана.       — Ты не обязан напрягаться. Со мной все будет нормально.       — Но я хочу. Можно мне остаться? Быть с тобой?       Долгий, вибрирующий выдох, словно уступал он, а не я. А потом его холодные руки взяли меня за запястья и начали — не слишком умело — связывать их вместе. Уж не знаю почему, но веревку он выбрал нейлоновую. По телу прошла слабая дрожь, когда она скользнула по коже — прохладный шелковый шепоток, полный обещаний и опасностей.       — Это «Время свинга». Нашел на айплеере.       — Ни разу его не смотрел.       — У деда он один из самых любимых фильмов. Такой, для воскресных просмотров.       Было сложно не залипать взглядом на пальцах Тоби, пытающихся обездвижить меня, но я поглядывал и на экран, где мужчина и женщина сердито что-то пели друг другу. Тоби шептал слова себе под нос, периодически перемежая их инструкциями из книжки. Сердце беспомощно болело за него, а тело — господи боже — тело вело себя как шлюха.       Я чуть сдвинулся, стараясь не привлекать внимания, но стоило бы знать, насколько глупо на такое рассчитывать. Глаза Тоби распахнулись, с лица исчезла неподвижность, что превращала его почти в незнакомца в этих жутковатых отблесках экрана.       А потом его ладонь вжалась мне между ног.       — Слушай, у тебя что, встает тут прямо перед Фредом Астером? Фу-у.       — Прости. — Я заерзал еще больше. — Не могу сдержаться. Ты же меня связываешь. Знаю, это не то, что тебе сейчас нужно.       Он широко улыбнулся.       — Это именно то, что мне сейчас нужно.       — И я наверняка испортил все твои счастливые детские воспоминания.       — Или… — Он крепко затянул узлы, подсунув под них большой палец для верности, и я застонал. — …создал новые.       Я прикрыл глаза, и все исчезло, кроме Тоби и шороха веревки по коже.       — Если ты этого хочешь.       — Я не знаю, чего хочу.       А я не знал, что ответить. Какое-то время мы сидели молча, голова Тоби склонилась над моими заарканенными руками, а Фред и Джинджер пререкались на заднем плане.       Роберт любил меня связывать. Строго, художественно, любовно, унизительно — мне кружило голову любое его настроение, странная свобода, которую дарила обездвиженность, и умиротворение от того, что тебя так безжалостно держат.       А сегодня все совсем по-другому.       Я волновался о Тоби. Горевал из-за его горя. Но в то же время чувствовал себя в каком-то смысле даже довольным. Сейчас он здесь, со мной, и я… я стану лучше сам и стану лучше обращаться с ним. Буду его поддержкой во всех сторонах жизни, в которых раньше не был. Сделаю так, чтобы со мной он чувствовал себя счастливым и окруженным заботой и вниманием.       Как и я с ним.       Он ругнулся себе под нос, когда очередной узел соскользнул и развязался.       — Кажется, руки у меня для этого не из того места растут.       — Ты же только учишься. — Я пошевелился, напрягся, и большая часть пут все равно удержалась. — Откуда такой внезапный интерес к вязанию узлов?       — Чтобы чем-то занять руки? Не знаю. Думал, может, произвести на тебя впечатление.       — Ты не обязан меня впечатлять, Тоби.       Не стоило этого говорить. Я понял уже по поползшим вниз уголкам его губ.       — Ну, знаешь, а вот вдруг мне хочется.       — Я и так уже твой. — В нем чувствовалось какое-то… беспокойство, неуверенность, и я не мог даже толком понять, откуда они взялись, не говоря уж о том, чтобы что-то с ними сделать. И попробовал с более шутливым тоном: — Тебе не нужны веревки, чтобы меня удержать.       — Но твой бывший парень…       Этого я не ожидал, да и не хотел услышать. Я не горел желанием говорить с Тоби о Роберте, и не потому что пытался что-то от него скрыть, а просто и так уже потратил слишком много времени на прошлое.       — Веревки были одним из его пристрастий, да. Но теперь я с тобой. У нас есть наши собственные пристрастия.       — Ладно. — Он прижал колени к груди, оперся на них подбородком и весь свернулся в комочек.       А я пожалел, что связан, иначе мог бы коснуться его, заверить хотя бы телом. В итоге я накинул на него петлю из сцепленных рук и притянул к себе. Он удивленно вскрикнул — практически хихикнул — и устроился поудобнее у меня под боком.       — Ты правда переживаешь из-за призраков бывших бойфрендов?       — Слушай, да я из-за всего переживаю. — Он уткнулся головой мне в плечо и громко выдохнул. — Знаю, что думать надо о деде, а в голову лезут только мысли обо мне. Черт знает что вообще.       — Я же говорил, что тут нет правил. Что бы ты ни чувствовал, это нормально.       — Даже изводиться из-за… — Он смущенно коснулся подбородка. — …того, какой я сейчас бородавчатый? Это тоже нормально, да? Не делает меня конченым недалеким эгоистом?       — Нисколько. И я тебе завтра куплю масла чайного дерева.       — Господи, я страшнее атомной войны. — Он спрятал лицо у меня в изгибе шеи.       — Кожные воспаления обостряются при стрессах и эмоциональных потрясениях.       — Спасибо, утешил, мистер Доктор.       — Тогда как насчет такого? — Я потерся щекой о его скулу, неуклюже ласкаясь без рук, которыми можно было бы коснуться или ухватиться. — Ты красивый.       Он извернулся и взглянул на меня широко раскрытыми, чуть влажными от слез глазами.       — Я так боюсь, Лори. Боюсь остаться один и… и вообще всей своей жизни боюсь. — Он со свистом втянул воздух, и слова так и хлынули целым потоком: — А потом начинаю реально злиться на деда за то, что меня оставил. А потом чувствую себя полным уродом. А потом нервничаю из-за чего-то, совершенно не относящегося к делу, типа прыщей или незавязывающегося двойного скользящего узла. Или того, что мне не затмить какого-то мужика, с которым ты был лет десять назад.       — И все это можно понять, — успокаивающе сказал я. — Кроме идиотизма про Роберта.       Я поцеловал его в щеку. На экране бежали титры, купая нас в мерцающем свете.       — Но… — как всегда настойчивый, Тоби вывернулся из-под моих рук и отсел. — …вы же прожили вместе целую вечность, а когда расстались, ты не хотел быть больше ни с кем, и…       — Я хочу быть с тобой.       Секунду помедлив, он кивнул:       — Ладно. — Я надеялся, что на этом все и закончится, но Тоби продолжил: — Просто сейчас кажется, будто вся жизнь похерилась. И не хочу похерить еще и это.       Мое желание его успокоить боролось с боязнью говорить о «навсегда». Мы с Робертом много чего друг другу пообещали. Возможно, слишком много.       — Давай не будем прыгать с мостов, пока мы до них не добрались.       Тоби сморгнул влагу с ресниц.       — Скажи хотя бы, почему ты порвал с ним, чтобы я знал, чего делать не надо.       Боже, как объяснить? Как собрать всю ту боль, и потерю, и замешательство в одну поучительную притчу?       — Ну, ты мог бы попробовать не завязывать скользящий узел на единственном несущем тросе, и тогда я не упаду и не заработаю перелом запястья и трещину в тазовой кости. — Я услышал пораженный вздох Тоби, но продолжил, чтобы покончить с этим раз и навсегда. — И ты мог бы попробовать не дать своему чувству вины за случившееся поглотить тебя настолько, что ты перестанешь заниматься со мной сексом.       Да, эти слова не назовешь справедливыми по отношению к Роберту. Тогда все было непросто, и пострадали мы оба, пусть по-разному. Я превратился в постоянное напоминание о той единственной ошибке — неудивительно, что он не смог вынести моей близости.       Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов перед тем как продолжить, поскольку голос частично потерял свою выверенную модуляцию.       — А потом ты мог бы не начинать ходить по клубам и не делать там все то, чем занимался со мной, с другими людьми. А когда я выскажу тебе свое мнение по поводу происходящего, ты мог бы не утверждать, что это не измена, поскольку секса не было. Потому что это именно они и были. Секс. И измена. Были.       Наступила долгая тишина.       Руки Тоби обняли меня и держали крепко-крепко, а мои и так уже связанные запястья оказались заперты между нашими телами, от чего я чувствовал себя одновременно защищенным, и потерявшим душевное равновесие, и оголенным. Как когда-то в веревках у Роберта.       — Я такого не сделаю, — зло произнес Тоби. — Никогда не сделаю.       — Пожалуйста, — сказал я, вдруг осознав, как смертельно устал, — пойдем обратно в кровать.       Он кивнул и принялся развязывать узлы.       В это время я бы уже стоял на пороге, будь сегодня рабочий день, поэтому казалось немного странно — хронологически беспорядочно — снимать сейчас халат и в сером предрассветном полумраке залезать под одеяло с до сих пор горящими от веревок Тоби запястьями.       Но тем не менее я заснул с внезапной и ужасающей легкостью.                     Проснулся я вскоре после полудня. И с облегчением обнаружил Тоби рядом, под боком, но он уже разглядывал меня, и неизвестно, сколько до этого смог поспать.       Я вытянул руку, чтобы взъерошить его волосы.       — Ты как?       — Я… не знаю. Странно вот так с тобой просыпаться.       — Это же далеко не первый раз.       — Да, но обычно ты меня сразу подгоняешь на выход, потому что тебе надо на работу.       Еще одно нежеланное, но заслуженное напоминание, каким козлом я был.       — Такого больше не повторится. И по крайней мере всю следующую неделю можем делать, что хочешь. Я… Хм… Полагаю, я в отпуске.       — Ты… ты… — округлил он глаза, — взял отпуск? Для меня?       Врать я не мог.       — Э-э, технически я взял отпуск, чтобы забыть о тебе, потому что думал, что мы больше не увидимся.       — Все равно из-за меня, так что считается. — Он чуть прикусил мое плечо, одновременно по-хозяйски и игриво. — Я засчитаю.       И тут у меня наконец наклюнулась возможность проявить себя. Дать ему все, в чем я по тем или иным причинам до сих пор отказывал.       — Ты не хочешь… Если это поможет… давай съездим куда-нибудь? Вдвоем. — Я услышал, как у него перехватило дыхание. И, вспомнив все те восторги по поводу ночи в Оксфорде, не удержался от мягкого поддразнивания. Все, что угодно, лишь бы достучаться до него сквозь горе и вернуть ко мне. — Ну, знаешь, как мини-отпуск.       — Ох, Лори. — В голосе Тоби звучала скорее горечь, чем веселье, и я четко ощутил еще один свой промах. — Я бы с радостью, но не могу.       — Почему?       Он слабо улыбнулся.       — Ты-то, может, и в отпуске, но мне надо работать.       — Сразу после похорон деда? — Я нахмурился, изучая потолок.       — Ничего страшного.       Далеко не ничего. Ему же должен полагаться какой-то отпуск по семейным обстоятельствам, оплачиваемый или… а.       — Это из-за денег? — Я не собирался спрашивать так напрямую и внезапно, но от беспокойства растерял всю деликатность.       — Здрасьте, приплыли. Что, потактичней не судьба?       — Извини.       Он вздохнул.       — Не из-за денег.       — А из-за чего тогда?       — Слушай, ну это ж работа.       На пару секунд захотелось взять его за плечи и встряхнуть. Упрямство Тоби, хоть и милое, временами обладало слишком уж разрушительным действием.       — Ты помощник повара в кафе, Тоби. Таких работ пруд пруди. — Его молчание и набычившееся тело красноречиво намекали, что этого говорить не стоило. — Я лишь имел в виду, что у тебя есть права, и ты в трауре из-за потери близкого человека и не должен вкалывать как проклятый.       — Только сказал-то ты совсем другое, — пробормотал он. — Слушай, может, для тебя такая работа ничего не стоит, мистер Консультант, но это все, что у меня есть, и для меня она имеет значение.       — Если тебе нравится, тогда, конечно… — Нет, все равно не то.       — А теперь ты словно повторяешь за моей мамой.       «Ему же девятнадцать. Он запутался. И в горе. Терпение, Дэлзил, терпение».       — Тоби, я не знаю, чего ты от меня сейчас хочешь.       — Как насчет не поливать грязью мою жизнь?       — В каком месте мое предложение взять несколько отгулов, чтобы прийти в себя после потери деда, поливает ее грязью?       Он перекатился на дальний край кровати и свернулся в запятую. Запятую, которая не хотела, чтобы ее трогали.       — Ты глумливо предлагал, — тихо сказал он.       Я очень осторожно положил ладонь на гладкий изгиб его бедра, и он ее не скинул.       — Прости, Тоби.       — Никто не понимает. Все, с кем я познакомился в универе, слились, а школьные друзья, которые тоже поступили, думают, что это странно.       — Если это именно то, чего ты хочешь, то… — я легонько погладил кончиками пальцев его нежную кожу, — …шли их на хер.       — Ха. Тебе легко говорить. Зуб даю, никому не кажется, что ты пустил собственную жизнь псу под хвост.       Ну-у. Да. В профессиональном плане, по крайней мере, хотя мой карьерный путь сложился благодаря сложной смеси из упорства родителей, моего собственного темперамента и рано осознанной потребности в цели и стабильности. Я бы не назвал это выбором, но иное бы тоже не выбрал.       — Нельзя сравнивать свое с тем, чем занимаются другие. Только ты знаешь, что правильно именно для тебя.       — Я не хочу об этом говорить.       И снова пришлось напоминать себе, что срываться на людей в горе нехорошо.       — Но…       — Блин, Лори, ну серьезно. Какая часть «не хочу об этом говорить» тебе видится несущественной?       Я отступился. Нас никто не обязывал обсуждать это прямо сейчас. Я осторожно набросил на Тоби руку и свернулся, уткнувшись в его спину, от чего мы превратились в две запятые — или, может, кавычки — и постепенно он расслабился и приник ко мне.       Я уже практически погрузился в дрему, когда Тоби очень тихо произнес:       — Извини, что не могу с тобой поехать.       — Поедем в другой раз. — Я поцеловал холмики его плеч, где кожа была грубой и сладкой под моими губами.       — А куда бы сейчас отправились?       — Куда хотим. В Париж, может быть.       — Очень небанально. — Его голос дрогнул, и, похоже, он скорее пытался сдержать слезы, чем высмеять.       — У нас еще есть все выходные.       — Ну да, — хлюпнул он носом.       Я снова прижался губами к шее Тоби под затылком и почувствовал волну дрожи под его кожей.       — Целых два дня и только для нас с тобой. Можем делать все, что хочешь.       — Правда? — Его волосы пощекотали мне нос, когда он пошевелился.       — Да.       Кажется, он обдумывал мое предложение.       — Я… я хочу испечь тебе лимонный пирог с безе.       Не совсем то, чего я ожидал.       — Хорошо.       — И заняться реально грязным сексом.       А вот это уже я понимаю.       — Как скажешь.       — И… и… ладно, пока больше ничего в голову не приходит.       — Уверен, что потом еще что-нибудь вспомним. — Мой смешной прекрасный мальчик. Я бы нашел способ подарить ему Луну, если б он захотел.       Он потерся задом о мой член, заставив резко втянуть ртом воздух.       — Может, у тебя тоже есть какое-то желание?       Я не был уверен, что смогу затмить грязный секс и лимонный пирог с безе, и уже собирался так и сказать, когда вдруг вспомнил, что еще я задолжал Тоби.       — Я хочу пойти с тобой на свидание.       — Что, в людное место? — взвизгнул он.       — Нет, в ядерный бункер. — Я бездумно теребил стрелу, прокалывавшую его сосок, осторожно водя ее вперед-назад, пока Тоби не начал тяжело дышать и ерзать. — Можно пригласить тебя на ужин?       — Не знаю. — Это была жалкая попытка изобразить равнодушие. Я прекрасно слышал восторг в его голосе. — Надо подумать.       — Пожалуйста.       — Ну, возможно, если со всеми переменами блюд, включая аперитив.                     В середине дня мы вместе отправились за покупками. Когда появились услуги по доставке на дом продуктов из супермаркета, мы с Робертом тут же заключили договор и ни разу не пожалели. Казалось, что наши жизни, наше время гораздо ценнее потратить на что-то другое. Но сейчас, с Тоби, мне было приятно в самом обыденном плане, и я шел за ним, толкая тележку, и совершенно не чувствовал, что трачу свою субботу на какую-то ерунду.       Он шел вприпрыжку всю дорогу до дома.       — Мне уйти? — спросил я, когда мы разобрали пакеты, и все рабочие поверхности моей кухни оказались усыпаны покупками.       Взгляд, которым он мне ответил, оказался самым что ни на есть коварным. Самым что ни на есть пугающим.       — Даже не думай — ты у меня будешь частью процесса.       — В плане… загрузки посудомоечной машины?       — Не-а. — О боже. — Но сперва сделаю основу.       Так что я сел с «Таймс» за кухонным столом и не очень успешно пытался читать, пока Тоби взялся за дело. Он напевал под нос «Zing! Went the Strings of My Heart» и казался больше похожим на обычного себя.       Наконец он принялся раскатывать тесто, а затем аккуратно выкладывать его в форму, о наличии которой в собственном доме я и не подозревал.       — Все, — сказал он, убирая ее в холодильник. — Теперь надо сбегать наверх за парой вещей.       — Для пирога?       — Для тебя. Дай мне где-то… минут пять. И… — наградил он меня самой зубастой своей улыбкой, — разденься.       Я замер.       — Когда ты сказал, что хочешь лимонно-безешного пирога и грязного секса, я не думал, что они будут идти вместе.       — Это твоя расплата за то, что недооценил меня.       Тоби исчез наверху, оставив меня парализованным неловкостью. Да, благодаря АГе здесь было теплее, чем в остальном доме, и меня не увидят, разве что кто-то перелезет через стену в саду и поднимется прямо на патио. Но все же раздевание посреди собственной кухни несколько пугало. Я чувствовал себя чересчур беззащитным для такого безопасного сценария. Всему виной был яркий, но холодный свет, падающий на кожу, освещающий и оголяющий все мои желания, обнаженные и недвусмысленные под лучами зимнего солнца.       Нервное предвкушение вздыбило волоски на руках.       Я не знал, как мне лучше дожидаться Тоби. На коленях? На жестком полу. Это поможет? Кусочек фантазии. Но он не говорил…       В итоге я оперся бедрами о стол и скрестил руки на груди, словно все происходящее было абсолютно нормальным.       Казалось, что Тоби нет больше, чем пять минут. Казалось, что прошла уже вечность.       Но наконец я услышал шаги на лестнице, и Тоби появился с кучей… вещей в руках. Он замер в дверном проеме, и его глаза проехались вверх-вниз по моему телу в таком неприкрытом и собственническом запале, что я почувствовал жар, смущение и легкий мандраж. Я не был уверен, что девятнадцатилетний парень должен обладать такой властью надо мной, но находил и какое-то абсурдное удовлетворение, зная, насколько я для него притягательный, что ему нравится видеть меня обнаженным и находящимся в полном его распоряжении.       Он бросил на стол пару подушек и провел пальцами по истертой до гладкости поверхности.       — Просто обалденная столешница.       — На самом деле это судейский стол. Я его купил на распродаже антиквариата.       — Наверное, поэтому у меня и постоянно возникают извращенские фантазии с его участием. — Он похлопал ладонью по древесине. — Забирайся и вставай на колени.       На столе? Я же буду так… выставлен на обозрение. По коже забегали мурашки, бросая меня одновременно и в жар, и в холод.       — Ох, Тоби, может, не надо?       Он бросил взгляд на мой предательски твердеющий член.       — Надо.       Так что я взобрался на кухонный стол, стыдящийся своего возбуждения или возбужденный от стыда, что само по себе представляло особую сладко-острую муку.       — Раздвинь ноги.       Из горла у меня вырвался звук, который абсолютно точно не был всхлипом, и я подчинился, расставляя бедра шире, а потом еще шире, пока Тоби не остался доволен результатом.       Он подложил по подушке под оба мои колена и улыбнулся:       — Ты охеренно заводишь.       Я попытался придумать что-нибудь ворчливое в ответ, но едва мог думать, едва мог дышать под взглядом Тоби.       — Что только не сделаешь для тебя, — выдал я в итоге.       — Знаю. — И в голосе у него было чистое веселье, когда он проводил ногтями по внутренней стороне моих бедер, пока я беспомощно дрожал от собственной беззащитности и пытался устоять в нужной позе, а член и приводящие мышцы бедер уже начинали ныть.       — Так. Теперь… — Тоби на секунду выпустил меня из плена своих ласк и опять завозился в принесенной куче веревок, наручников и бог знает чего еще. Он протянул руки, в одной из которых лежали «Врата ада», а во второй — анальный крюк, и снова широко улыбнулся. — Выбирай.       Тут и выбирать не надо. Я указал на «Врата ада».       — Круто. — Он бросил кольца обратно в кучу.       Секунду я пытался сообразить, что произошло, потом понял, а потом мучительно простонал.       — Ты мозговыносящий гаденыш.       Он кивнул, ни на йоту не пристыженный:       — Руки за шею.       Тут я осознал — как и всегда в какой-то момент — что могу просто отказаться. Могу слезть с чертового стола и запретить Тоби что-то со мной делать. Единственная власть, которой он здесь обладал, была та, что я сам ему вручил и мог забрать в любую секунду одним взглядом, одним словом, простейшим жестом.       Но мне не хотелось. Я желал, чтобы он взял меня, взял все — мое удовольствие, мою боль, мою гордость и мой стыд. Желал положить все это к его ногам, пока мы оба не станем свободными, пока я не стану его, а он — моим, а все остальное не порвется в клочья.       Я завел руки за шею, и Тоби надел на них наручники. Его пальцы зарылись мне в волосы, легонько потянув, от чего жаркие мурашки прокатились по хребту до самого копчика.       — Хорошо, — сказал он. — Теперь нагибайся.       Я не хотел этого делать, но мечтал, чтобы он заставил. Мне нужен был Тоби, нужна его рука — твердая и неотвратимая — чтобы контролировать мое падение. Он направлял так нежно, что я едва не заплакал от стыда и какой-то ужасной жажды. Под щекой чувствовались царапины и узелки в дереве. Тоби ощущался как просто облако тепла где-то позади, пока он стоял возле дельты, в которую превратил мое тело, унижая и раскрывая меня.       Я затрясся и поддался ему, насаженный на безжалостные мокрые от смазки пальцы. Раздался стон, но шел он от Тоби и был таким же оголенным, как, по ощущениям, я сам. И я ответил, толкаясь бедрами вверх — он должен понять, что все, чего он хочет, хочу и я. Что я хочу. Чтобы он проделал все вот это со мной. Вместе со мной. Для меня.       Рука Тоби сжалась вокруг моего члена, и чистое удовольствие от его прикосновения пронзило как самый яркий солнечный свет. Мой внезапный вскрик эхом отразился от кухонной плитки, слишком громкий, слишком резкий, слишком отчаянно демонстрирующий всего меня. Тоби нагнулся и проложил дорожку из поцелуев вниз по просительно изогнутому позвоночнику. Мои пальцы вцепились друг в друга, но рукам было не за что хвататься. Остался только Тоби, его губы у меня на коже, и все ощущения, что он будил. По правде говоря, наслаждение пугало больше боли. Оно требовало более глубокого подчинения.       Я почувствовал практически облегчение, когда он отстранился.       Но затем ощутил недвусмысленный нажим закругленного конца анального крюка, который растягивал меня все шире, продавливался глубже. Насилие притупленного сорта. Я не чувствовал боли, но казалось, она вот-вот появится, что было еще хуже и держало меня на грани вскрика. Пока Тоби не прошептал: «Дышите, доктор», и проклятый крюк не оказался внутри меня, а тело натужно пыталось к нему приспособиться, как моллюск к жемчужине.       Я это ненавидел. Обожал. Обожал, насколько ненавидел.       И насколько защищенно себя чувствовал в таком состоянии с Тоби, который каким-то образом видел пустоты между моими размытыми границами куда четче, чем я сам.       Он потянул за цепь между сковавшими руки наручниками, чтобы вновь поднять меня. И несмотря на осторожность, даже это легкое движение… толкнуло, напомнило, ублажило, помучило. Несколько капель пота покатились между лопаток, и собственная кожа стала настолько чувствительной, я так в ней затерялся, что практически готов был поклясться, что ощущаю жар от каждой сферы и трение кристалликов соли в них. Мой рот широко раскрылся, и из него вырвался звук, дрожащий и неоформившийся — мутная смесь жажды, мучений, возбуждения и подчинения.       Да.       Пожалуйста.       Именно так.       Послышалось звяканье цепи, которую Тоби продевал сквозь кольцо на крюке, затем щелчок карабина, когда он соединял ее с наручниками, и в следующий момент я уже оказался скован по рукам и ногам. Дернулся, потому что это всегда было моей первой инстинктивной реакцией, и изгиб крюка сдвинулся на входе в тело, напоминая о его вторжении, усиливая ощущение плена. Я сглотнул вскрик, на горле и запястьях нервно забился пульс. Роберт часто связывал меня более жесткими способами, но несмотря на всю примитивность сегодняшнего — а, возможно, и благодаря этой терпкой смеси от демонстрирования себя и ощущения постороннего предмета в теле — он меня оголил, ободрал и вывернул наизнанку. Член бесстыдно тянулся вверх между расставленных бедер, смазка стекала по нему и капала на стол.       — Господи, Лори.       Тоби взобрался рядом, вклинился между моих ног и зарылся пальцами в волосы. На секунду его дикие сверкающие глаза заменили собой весь мир, а затем он с тихим рыком впился мне в губы яростным поцелуем. Я не решался пошевелиться, чтобы не чувствовать это отвратительное дерганье и давление глубоко внутри, но Тоби бы мне и не дал, держа крепко — ровно до тех пор пока я не начал бы сопротивляться, пока позволял ему засовывать язык поглубже в мой рот и брать меня, брать все.       Какой же он был прекрасный — этот жестокий и голодный поцелуй. Со вкусом чая, что Тоби пил чуть раньше, а потом — меня.       Когда он отстранился, нас обоих вело и дышалось с трудом.       Его руки проехались по моему телу, поглаживая, царапая, помечая как свое, пока я дрожал и тихо постанывал, одновременно стреноженный и свободный. Подушечки его больших пальцев кружили вокруг моих сосков, разжигая удовольствие, словно угли, пока оно не заполыхало по новой, и я откинул голову назад и выгнулся навстречу Тоби, забыв обо всем на свете. Движение потянуло за собой наручники и крюк, и тело прошил шок от этих жестоких украшений, а крик застрял где-то в горле.       Тоби наклонился ближе и коснулся губами тех мест, где только что были его пальцы, накрыв слишком чувствительную плоть волной изумительного жара. Из груди шумно вырвался весь остаток воздуха, и я захлебнулся его именем, словно муха в меду, застрявший и тонущий в сладости. А когда ощущения достигли почти что нестерпимого пика, он прихватил мой сосок краешками зубов, и это более жесткое прикосновение прошило тело словно молния. Я едва не кончил от осознания, насколько полно он меня контролирует. Насколько полно принадлежу ему.       Тоби поднял голову с улыбкой на блестящих от влаги губах, которыми он целовал и мучил, и потянулся под столешницу за чем-то, что из моего положения плохо получалось рассмотреть. Разогнулся он уже с соединенными стальной цепочкой клеверными зажимами в руках. Они посверкивали у него между пальцев и обещали боль.       Все мое тело было влажным от пота, слюны и экстаза. Я не мог найти силы для сопротивления, хотел и одновременно не хотел, ждал, что он откажет мне в праве выбирать. Что даст то, что сочтет нужным дать.       Закрепляя на мне зажимы, пальцы Тоби скользнули по коже — один раз, два. И оба раза он не отрывал своих глаз от моих, ласкал плещущейся в них похотью, пока я шипел от холода и острых щипков. Я сосредоточился на собственном дыхании и знал, что все это не пойдет ни в какое сравнение с пылающей агонией, что ждет меня, когда придет время снимать зажимы.       — Все. — Тоби отступил назад. Проинспектировал меня — его подданного, его королевство. Он тоже раскраснелся и немного вспотел и так же не мог отдышаться, а джинсы четко обрисовывали линии его напряженного члена. — Ёпт. О-фи-геть.       Я довел его до такого. Бросил в жар, заставил член затвердеть, а глаза подернуться поволокой. И в этот момент любая боль, любое унижение того стоили. Нет. Они были частью всего. Неразрывно связанной. Неотделимой, неотличимой от радости.       Похоже, Тоби никак не мог отвести взгляд.       — Ага. Хорошо. — Я так любил резкие ноты в его голосе в такие моменты, когда он люто возбужден и полон жестокости. — Меня ждет лимонный пирог.       — А… — У меня пересохли губы, растянутое тело ныло, боль заполняла уголочки внутри и снаружи. — …мне что делать?       И в ответ услышал полное одной любви:       — Ты будешь для меня страдать.       Что я и делал, пока он отправлял форму с тестом в печь и занимался начинкой, все это время не прекращая описывать свои текущие манипуляции. Боль и неудобное положение смазывали слова, пока не остался только Тоби и все те способы, которыми он меня касался, и любил, мучил и восхищал. Я парил, а края моего мира стали мягкими и обтрепанными, как перья. Так странно — быть настолько униженным в телесном плане и при этом настолько абсолютно счастливым. Принадлежать Тоби.       Господи. Больно. Больно.       Они неумолимы — ровное сердцебиение боли и медленное капанье времени. Никакое ерзанье не приносило облегчения и лишь будило агонию и нежеланное удовольствие, заставляло металл внутри тела сдвигаться, цепи — тихо звенеть и качаться, а клипсы — крепче сжиматься на сосках. Даже дыхание слишком сильно колыхало воздух, и он наждаком проходился по натянувшейся, жаркой и тонкой коже.       Иногда я не мог сдержать звуки.       Иногда ресницы начинало щипать от бессильной влаги.       И иногда ко мне подходил Тоби, касался губами моих губ или глаз и забирал стоны и все слезинки.       Мне нравилось, что можно смотреть на него. В этом отношении путы дарили свободу. И не оставалось ничего, кроме как наблюдать и упиваться увиденным.       Он выглядел счастливым и передвигался по моей кухне с той же уверенностью, с какой научился касаться и брать меня. Пока он готовил, его мышцы спины натягивались и сокращались под футболкой, словно помнили о крыльях, и время от времени я краем глаза ловил бледные вспышки локтей и жилистых предплечий, покрытых редкими темными волосками и единичными веснушками. Он перенес вес на одну ногу, и его задница туго натянула джинсовую ткань.       Возможно, посторонний человек при взгляде на Тоби увидит немногим больше, чем худого недавнего подростка с кошмарной прической. Но он был моим парнем, моим домом, моим хрупким принцем, и для меня — безоговорочно красивым. Я любил чувствительное место на его шее сзади и все нежные волоски, которые колыхало мое дыхание. Любил его узкие ступни и непропорционально большие пальцы ног. Любил маленькое темное пятнышко, скрывающееся под левым ухом. Любил углубление между ключицами и ямки под ними, в которых собирался и блестел пот. Любил изящный великолепный член с выраженным вкусом соли и самого Тоби.       Из всего этого складывались четки моего подчинения. Хотя единственным богом моим была любовь.       — У меня есть где-то пять минут, пока тесто не допечется. — Тоби подошел и встал передо мной, и близость его полностью одетого тела вдруг напомнила о собственной наготе, собственной беззащитности. Вместе с ним пришла волна домашних запахов: мука, сахар и пекущееся тесто. — Чем бы мне их занять?       Он пробежался пальцами по подрагивающим и скользким от пота мышцам моего живота, и я дернулся от этой нежности, что только сдвинуло крюк с цепями и заставило тихо всхлипнуть. Тоби успокоил, утешил, протянул по телу ниточку легких поцелуев, как гирлянду с лампочками. Я был слишком оголен, чтобы даже помыслить о сопротивлении. Просто подался ему навстречу, потерянный, соблазненный, молящий о прикосновении и не упирающийся, когда наслаждение наполнило меня, как боль.       Ее Тоби тоже давал — его зубы и ногти оставляли покрасневшие дорожки и отметины, подарки на моей коже. К тому времени все они превратились в одно сплошное ощущение, которому я лишь отдавался. Он нашел чувствительные места — внутренняя сторона рук, края ребер, складка в паху, колено сбоку — и поджег их, как фитили, пока во мне не осталось ничего, кроме пожара и молний, и меня разрывали и собирали по кусочкам его тяжелое дыхание, дрожащие руки и горячечный шепот со словами восхищения и благодарности, любви и желания.       Потом наступила тишина и покой. Глаза Тоби нашли мои, а пальцы сомкнулись вокруг зажимов. Рывок.       Бесконечно малая доля секунды взревела в ушах. И все превратилось в боль. Всепоглощающую, всеобъемлющую, неминуемую. Вспыхнувшая кожа. Медный привкус во рту. Я не мог пошевелиться. Не решался. Только дрожал и терпел. Уступал. Вглядывался в слишком яркое зеркало агонии, пока не осталось ни грамма страха. Только самый пронзительный свет и чистый глубокий покой.       Я услышал животный надорванный крик. Мой?       — Мама родная. Мама родная, ах ты ж... — Тоби запрокинул голову назад, его горло вибрировало, рот растянулся в бессильном вскрике. Его руки — которые, я только сейчас понял, держали меня всю дорогу, — сжались на моих ногах. Еще одна волна содроганий, и он согнулся пополам у стола, со стонами вцепившись в меня пальцами.       Горло еще не прошло, но остальная боль таяла. Бесследно, как изморозь на солнце. Окружающий мир теперь выглядел иначе — четче, чище, слегка отфотошоплено, словно я вдохнул чистого кислорода. И, как ни странно, хотелось смеяться.       Тоби медленно разогнулся.       — Пипец, — ошалело произнес он. — Нет, просто… пипе-ец.       Я осторожно опустил на него глаза. Даже мои путы теперь доставляли меньше неудобства, хотя я их по-прежнему не приветствовал.       — Ты как?       — Я… Я это… — он и раньше уже раскраснелся, но сейчас умудрился залиться еще большим румянцем. — …кончил, реально. Когда ты закричал… это просто было… так охеренно красиво.       — Спасибо. — Единственное, что я смог ответить. И не в рамках игры в доминирование, а серьезно. Спасибо за боль. Спасибо за то, что веришь, будто я красив. Спасибо, что заставил меня почувствовать себя таким сильным. Спасибо, что любишь. Спасибо.       — Охренеть. — Он расстегнул ремень, стянул джинсы с боксерами, вытер себя последними и кинул их мне под ноги. Меня накрыло знакомыми запахами секса и Тоби, словно он провел по телу руками. — Ты ко мне даже не прикоснулся.       На его пальцах поблескивали следы удовольствия. Мой собственный член от такого вида заныл и начал сочиться смазкой.       — Можно я…       — Блин, еще спрашиваешь, — широко улыбнулся Тоби.       Он влез обратно в джинсы, помогая себе одной рукой, а вторую протянул мне. Я всосал его пальцы и слизал все капельки наслаждения, заработанного болью. Тоби прикрыл глаза, и я упивался, заставив его стонать для меня. Сила способности доставлять удовольствие другому — здесь, где только она и имела значение.       Наконец Тоби убрал руку.       — Спасибо.       — Ну и голос у тебя, Лори. Погоди, сейчас воды принесу.       Он застегнул ремень и метнулся к раковине. Я мог бы напомнить, что в холодильнике стоит кувшин с фильтром, но мне было все равно. По возвращении Тоби забрался на стол и, устроившись у меня между ног, поднес к моим губам чашку. Пить оказалось не слишком удобно, но это все равно была лучшая, чуть тепленькая, чуть известковая вода из-под крана, что я пробовал. И у меня и правда пересохло в горле — чему, вообще-то говоря, не стоило и удивляться, но все же несколько неожиданно, когда тебе дают что-то необходимое еще до того, как сам понимаешь, что оно нужно.       После Тоби осторожно отставил чашку в сторону и свернулся, откинувшись на мою потную грудь, которую до сих пор слегка колотило. Нестандартное, возможно, объятие, но оно мне все равно нравилось. Было в нем что-то успокаивающее — ощущение близости, пусть я и не мог обнять Тоби в ответ.       Он вытянул руку и лениво провел ладонью мне по плечам.       — Тебя уже нужно развязывать?       — Нужно?       — Полчаса где-то прошло.       Я потянулся… и поморщился. Потом это все еще аукнется. Но соврать Тоби не смог.       — Мне… мне не… нужно…       — Хорошо, — мягко улыбнулся он, глядя на меня снизу вверх сонными глазами. — Ты мне нравишься таким, а у нас еще меренга не сделана.       — Боже.       Он откинул голову назад и поцеловал меня под подбородком.       — И потом, я хочу тебя наградить.       — Как, оставив на столе, связанным и с крюком в заднице?       — Ну да, как-то так.       — Что-то мне подсказывает, что это идет вразрез со всеми санитарно-гигиеническими нормами общепита.       — Я вымою руки очень тщательно. — Он отнес чашку в раковину и старательно себя оттер перед тем, как достать из печи форму с готовой основой.       И снова принялся мне описывать, что именно делает, но я ушел в себя слишком далеко, слишком глубоко, слишком высоко, чтобы понимать большую часть сказанного. Остался только ритм его голоса, который накатывал волнами и удерживал рядом. Лимонная начинка, когда Тоби выкладывал ее в золотистую форму, была цвета солнца. И уж не знаю, из чего там делается безе, но процесс его изготовления оказался ну очень энергичным. Тонкие мышцы на руке Тоби, которой он орудовал, тянулись и сокращались.       — Тебе реально надо разориться на электрический миксер. У меня сейчас руку сведет, как у онаниста.       Но силой упорства и какой-то странной алхимии в миске из водянистой полупрозрачной субстанции образовались твердые блестящие Альпийские пики. Несколько минут спустя лимонно-безешный пирог был полностью собран и отправлен обратно в печь.       — Фишка в том, — объяснял мне Тоби, — чтобы не дать курду остыть. — Он поставил рядом со мной на стол две миски. — А то между лимонной начинкой и безе иногда получается такой непонятный влажный слой, но если курд еще теплый, то он будет выпекать безе снизу, и слои лучше соединятся друг с другом.       Раньше я уже видел Тоби страстно увлеченным, видел его уверенным в своих силах и не колеблющимся. Сейчас оно впервые не имело никакого отношения к сексу.       — Тебе ведь все это действительно нравится, да?       Он кивнул.       — Ага. Ведь круто же. — И он обвел пальцем край миски, собирая на него немного блестящей желтой начинки. — Хочешь попробовать?       — Я хочу обсосать твои пальцы. Если на них при этом будет лимонный курд — ничего, переживу как-нибудь.       — Мужик, если ты не уважаешь мой пирог, я сейчас на тебя обратно зажимы повешу.       Я подумал, что это шутка, но ужас оказался достаточно настоящим и головокружительно сладким.       — Прости меня. Не надо, пожалуйста.       — В любом случае, тут весь смысл в сочетании. — Тоби окунул палец во вторую миску и достал облако белой пены. — Готов?       — Да.       Измазанный сладким палец проник мне в рот, наполняя его и без того отдающие Тоби глубины вкусом сахара, лимона и кожи.       — О.       — Скажи супер? — Его голос звучал самодовольно, но тут оно было заслужено.       Я кивнул, обвивая палец языком в погоне за последними каплями курда.       — Еще?       — Да. Да, пожалуйста.       Он заерзал, толкаясь в стол.       — Господи, Лори, ты что, хочешь, чтоб я тут еще раз кончил? Я же обожаю, когда ты умоляешь.       А я обожал, когда он заставлял меня умолять.       Тоби подцепил еще курда с безе и мазнул ими по моим раскрытым губам, перед тем как резко запечатать их поцелуем.       Который превратился в липкую мешанину языков и вкусов — сладких, с кислинкой и согретых Тоби. С любым другим человеком я бы, возможно, обплевался. Но не с ним. Игривость Тоби оставляла меня не менее безоружным, чем его жестокость, и так же безнадежно очаровывала, вызывала настолько же отчаянное желание угодить. Мой пульс участился, внутри все прыгало в тугом восторге от подчинения, пока Тоби слизывал начинку с уголков моего рта, от чего легким не хватало воздуха, а из горла вырывались тихие стоны.       Он пододвинул миску с курдом поближе и снова запустил в нее пальцы.       — Упс. — И даже не потрудился изобразить убедительность, когда крутанул запястьем по дороге к моим губам, брызгая лимоном на и так уже слишком чувствительные соски.       Я заорал.       Вашу мать, как каленым, чтоб его, железом прижгло. А встало так, что заболел и член.       Тоби вытянулся ближе и очень нежно все слизал. Кончик его языка прочерчивал золотистые спирали на моей коже, оставляя за собой блестящие дорожки влажного жара, заглушенной боли и зарождающегося наслаждения.       Боже, какие только звуки я для него не издавал.       Я забыл о контроле. Не имел никакого желания о нем вспоминать.       Тоби с улыбкой поднял голову.       — Всегда знал, что твой вкус будет отлично сочетаться с лимоном.       — Ох, Тоби, пожалуйста.       — Что пожалуйста?       Я извивался, причиняя себе боль, и плевать на это хотел. Он поддержал меня руками.       — Не знаю… но… но… пожалуйста.       Я уже понятия не имел, о чем прошу, но, кажется, ответ был Тоби все равно известен. Он приподнялся на цыпочках и поцеловал меня.       — Да. Обещаю.       И, запустив пальцы в миску с меренгой, провел ими по моему бедру. По ощущениям это напоминало облака, согретые его ртом, когда он гонялся за ними, слизывая липкие дорожки проворным языком. И когда от белой пены уже ничего не осталось, он все ласкал меня, целуя и прихватывая зубами кожу на пути к паху. И подчеркнуто игнорируя при этом член.       Я зажмурился. Распустился под его ласками. Боль сожгла все следы смущения, все намеки на стыд, сделав меня настолько податливым, насколько позволяли путы. После них остались лишь желание и какое-то головокружительное опьянение, которое заставило меня рассмеяться и сказать:       — Кажется, ты же должен был обращать меня в свою лимонную веру.       — А я и обращаю. — Он в ответ куснул так жестко, как я того заслужил за эту фразу. С темным азартом я представил отпечатки его зубов на коже бедра. Он и раньше оставлял на мне отметины, и я носил их с тайной гордостью. Иногда прижимал к ним пальцы, чтобы почувствовать отголоски той боли.       Тут Тоби поднял голову и достал еще немного безе.       Мы оба смотрели, как пена соблазнительно свисала с его пальцев бледными округлыми сталактитами. Он поднес ее к моему члену и дал стечь по нему, несколько капель скатились на столешницу.       Тоби снова придвинулся, бездумно проводя другими пальцами по моему стволу.       — И как тебе теперь мой лимонно-безешный пирог?       Я толкнулся в его ладонь.       — Я в него влюбился.       — Невероятно вкусный, согласись? — Его дыхание овевало член. — Лучший, что ты пробовал.       И он скользнул губами по головке, а мое «да, о да» было столь же искренним, сколько и абсолютно лихорадочным.       До этого Тоби ни разу со мной до такого не доходил. Как-то он признался, чуть смущенно, что не считает себя слишком умелым по этой части, и тогда я ответил, что он не обязан проделывать со мной ничего, что ему не хочется, и больше мы к теме не возвращались. Я же любил делать ему минет — стоя на коленях, пока пальцы Тоби зарываются мне в волосы. Неспешно по утрам, вжимая его извивающиеся бедра в матрас. На спине, когда Тоби нависает сверху, а его рука лежит у меня на горле, чтобы чувствовать член внутри.       Но сейчас он касался меня без всяких сомнений, слизывая белую пену, дразня языком, чуть втягивая в рот. Я переплел пальцы в поиске хоть какой-то опоры перед волной наслаждения, но от нее не было защиты. Только очередная мука, что я переносил для Тоби. Это ужасное блаженство и принесенная им беспомощность, близость.       Я выдохнул его имя. Раздвинул ноги еще шире. Это вогнало глубже крюк, но даже такое удовольствие стало теперь частью всего и служило Тоби, стало еще одним способом, которым он меня берет. Смешалось все: свобода, цепи и наручники, боль, стыд, упоение, страх, любовь. Одной рукой он обнял меня покрепче— так идеально крепко — его шероховатая ладонь нежно скользила по моей коже. И только я подумал, что большего Тоби мне дать просто не может, как он сделал свистящий вдох и вобрал член настолько глубоко, что уперся губами в свою же руку. Запер меня во влажной бархатной теплоте.       Я неосторожно качнулся вперед, и шарик внутри задел простату.       — ГосподиТобипожалуйстанемогу…       Я кончил неуправляемым потоком. Так сильно, что не видел ничего. Только безупречную безбрежную тьму.       Пришел в себя я, только услышав кашель Тоби. Он поднял взгляд от моего члена, сперма и слюна стекали по подбородку.       — Прости ради бога. Я пытался предупредить.       Он осторожно выпустил меня и вытер рот ладонью.       — Ладно тебе — офигенно же.       Меня начинала бить дрожь, которую я тоже не мог контролировать.       — Сп-спасибо… Это… Ты… — Слова получались такими же смазанными, как и мысли.       Дальше я не совсем понимал, что конкретно происходит, но Тоби обо мне позаботился. Снял цепи и наручники. Со всей возможной осторожностью вытащил крюк. Баюкал мои затекшие руки все время глухой агонии от притока крови. А потом мы лежали в обнимку на кухонном столе, и Тоби крепко меня держал, пока не закончились слезы, и на мне не наросло достаточно кожи, чтобы можно было опять показаться миру.       — Я люблю тебя, — прошептал он. — Люблю. Блин, пирог.       Он оставил меня только на время спасения выпечки. И, поставив форму на рабочую поверхность, тут же метнулся обратно в мои объятия.       — Последний секрет хорошего лимонно-безешного пирога: перед тем как резать, дождись пока он остынет.       — Буду знать. — Я повернул голову и оглядел плод его трудов: лимонный пирог с безе как с картинки, идеально золотистое тесто укрытое огромным завитком подрумяненной на концах меренги. Мой мальчик и правда талантлив. В стольких областях. Прекрасный, умелый, безжалостный Тоби.       — Ты же понимаешь, что потом будет контрольный опрос, да? — спросил он.       Я ухитрился изобразить бледный намек на возмущение:       — Так нечестно, Тоби. Я же не сдам.       Он приподнялся на локте и оглядел меня сузившимися глазами.       — Зуб даю, ты в жизни ни одну проверку не заваливал.       — Мне хорошо даются стандартизированные тесты. Что вряд ли назовешь поводом для хвастовства.       — Мужи-ик. — Он снова откинулся на спину, примостив голову у меня на плече. Столешницу не назовешь комфортной для лежания, но сейчас она была не менее идеальна, чем пирог Тоби. — Да я заваливаю даже те вещи, в которых по идее должен разбираться. Мне поставили двойку по литературе в выпускных экзаменах, а я всю школу был у учителя еще тем любимчиком. Пятерки с плюсом круглый год. И в итоге — двойка.       — Что пошло не так?       Он вздохнул.       — Там есть часть, когда тебе дается стихотворение и идиотский вопрос про него. У нас был «Ягуар» Теда Хьюза. Читал его когда-нибудь?       — Нет.       — Извини. — Он пробежался пальцами по одному из покрасневших мест, которые сам и оставил на моей коже, посылая по ней мурашки. — Это такой ранний Хьюз, то есть природа и прочая дребедень. Мне вообще нравятся только его «Письма ко дню рождения». В смысле, да, он там дрочит на то, как ему грустно, что его жена покончила с собой, но это хотя бы искренне, понимаешь? Короче, «Ягуар» рассказывает про зоопарк, полный, ну, типа отупленных животных. Кроме ягуара, который сходит с ума в своей клетке. А вопрос прикинь какой был: что Тед Хьюз думает о зоопарках?       Полный абсурд. У нас только что случился секс, и боль, и лимонный пирог с безе, а мой рефлекс на стандартизированные тесты все равно сработал:       — Звучит, как будто он их не слишком любит.       — Умница. Молодец. Пять с плюсом. Иди на хер.       — Разве это не ответ?       — Ну, да, наверное, но стихотворение-то не о долбаных зоопарках. Оно про людей. Все животные очеловечены. Вот попугаи — они, например, дешевые шлюшки, и все такое. Потому что разве мы… во вполне себе определенном смысле… — Его саркастичный тон все более и более напоминал Джаспера. — …не живем в социо-зоопарке? А ягуар — это поэт, потому что хотя его и окружает решетка, он все равно видит свободу сквозь прутья. В чем как бы и заключается одновременно его и безумие, и спасение.       — Но, — запротестовал я, — это все, конечно, правильно, но на вопрос не отвечает. О зоопарках.       Тоби взъерошил себе волосы.       — Лори, ну какой же ты не ягуар.       — Смысл-то не в этом. Стандартизированные тесты сделаны с целью показать твое понимание вопроса. А ответ в некоторой степени значения не имеет.       — Ну, — надулся Тоби. — Лично мне ответ важен. И если это значит, что я — отстой, то… выходит, я отстой.       Я провел большим пальцем по атласному изгибу его губ.       — Никакой ты не отстой, Тоби. Но если перед тобой кто-то ставит обруч, то самый быстрый способ обойти его — это пройти сквозь.       — Блин, ты на их стороне. Ты же должен быть на моей стороне.       В его голосе звучали легкое замешательство и настоящая обида. Прошло уже столько лет с тех пор, как выпускные экзамены хоть как-то занимали мои мысли, что мне и в голову не пришло, что они могут до сих пор быть важны для Тоби. Я уже собрался извиниться, когда Тоби вдруг сел.       — А ты не слышишь… звон?       Я-то почти убедил себя, что мне мерещится — побочный эффект изнуряющего секса в большом объеме — но нет. Оказывается, звонили в дверь.       — Не обращай внимания, и они уйдут, кто бы это ни были.       Кто бы это ни были, уходить они не собирались.       Звон все не прекращался и не прекращался. Очевидно, на том конце просто уперлись плечом в кнопку звонка.       Черт. Я оглядел свое основательно укатанное и до сих пор обнаженное тело, устало простонал и попытался сесть.       — Спокойно. — Тоби уперся ладонью мне в грудь и заставил лечь обратно. — Я практически одет. Сам схожу.       Он чмокнул меня в нос, слез со стола и исчез на лестнице наверх. Конечно, это, скорее всего, были какие-то особо фанатичные Свидетели Иеговы, но мысль об одежде стремительно становилась все более рациональной. Я сел и спустил ноги на пол.       О господи. Может, я уже слишком стар для такого.       Болело все, и внутри, и снаружи, а тело украшала мешанина отметин, спермы и курда. Кажется, я все-таки неосознанно пытался разорвать наручники, раз они хоть и не наградили меня серьезными синяками, но оставили на коже парный набор одинаковых красных от натертого браслетов. Я погладил пальцем запястье и улыбнулся. Усталый, как выжатый лимон, неспособный даже самостоятельно входную дверь открыть, и при этом такой невероятно-невероятно счастливый.       Хотя когда я, кривясь от боли, натягивал брюки, то все же порадовался, что Тоби не стал свидетелем конкретно данного унижения.       — Э, Лори, — донесся сверху его голос.       — Что?       — Это, эм, твои друзья.       Черт. Черт. Кто? Почему? Я потянулся за рубашкой и всунул — с гримасой боли — руки в рукава.       — Я… Я сейчас.       В холле немой сценой стояли Тоби и Грейс с Сэмом. Я решил не думать, как это все выглядело с их стороны.       Какое-то время Грейс молча смотрела. Затем промаршировала ко мне и отвесила шлепок по плечу.       — Я волновалась, ты, скотина. В следующий раз бери, блин, трубку, и мы не будем врываться к тебе в явно самое неподходящее время.       — Ничего страшного, — вставил Тоби, не слишком спасая положение, — мы все равно, считай, закончили.       Сэм зажал ладонью рот, совершенно не сумев при этом подавить ржание.       Грейс бросила взгляд из-под ресниц на Тоби.       — Даже не думай, что твоя милая улыбочка спасет его от моего гнева.       — Слушайте, я извиняюсь, что не позвонил, — вздохнул я. — Вы остаетесь или как?       — Мы к тебе перлись через весь Лондон, — сказал Сэм. — Естессно, остаемся, ёпт.       Грейс повела нас в гостиную, и пока мы рассаживались, я всех представил.       — Я вас помню по «Извракратии», — кивнул Тоби.       — Поверь мне, — улыбнулась Грейс, — тебя мы тоже не забыли.       — А почему волновались за Лори?       — Это не важно, — перебил я. — Чаю кто-нибудь будет?       — Потому что ты пропадал хер знает где, — объяснила Грейс. — И он был никакущий.       — Правда? — Тоби метнулся через весь диван и практически залез ко мне на колени. — Правда-правда?       Я убрал челку с его глаз.       — Правда. Я же тебе говорил. И знаешь, радоваться, когда слышишь, что кому-то было плохо, не слишком прилично.       — Да, но мне без тебя тоже было плохо, так что это успокаивает. И чтоб вы знали, — повернулся он обратно к Сэму и Грейс, — я не пропадал. У меня, ну… случилась одна вещь, а телефона Лори я не знал.       Я чувствовал заинтересованность друзей, словно жар. Она не мешала, но определенно не давала о себе забыть. Их любопытство и беспокойство можно было понять, да мне и самому надоело прятаться. Я стал таким осторожным после Роберта. Жил словно шакал — складывал счастье в копилку и трясся над каждой крупицей, будто его в любой момент могли украсть. Я обнял Тоби одной рукой и притянул покрепче к себе под бок, где он и должен быть.       — У него умер родственник, и я сам виноват, что он не мог со мной связаться.       — Я-то просто рада, что больше не надо переживать за тебя, потому что вот откровенно говоря, — красноречиво ткнула себя в грудь Грейс, — лично мне есть, чем заняться и без этого.       Сэм кивнул:       — Ага, теперь, когда переживания за Лори сняты с повестки дня, у тебя появилось время на целое новое хобби. Может, попробуешь себя в… Как вы бриты его называете — когда все прыгают и лупят друг друга палками?       — Секс?       — Садоводство?       Он щелкнул пальцами.       — Танец моррис. Вот его попробуй.       — Я, — отчеканила Грейс холодным тоном, — такое даже пробовать не буду.       Я кашлянул.       — Прости, что заставил тебя переживать.       — Ну, сам знаешь, — пожала она плечами, — любовь. Дружба. Они накладывают свои обязательства.       — И спасибо, что зашли.       — Я не собиралась, конечно, смотреть «Когда Гарри встретил Салли», пока ты рыдаешь в ведро мороженого, и тому подобное. Думала вытащить тебя сегодня на вечеринку и попробовать свести с кем-нибудь для секса.       — Тогда слава богу, что он вернулся.       Я чуть сжал Тоби в благодарность, но очевидно у него по этому поводу были другие мысли:       — О-о, вечеринка. Вечеринки я люблю.       — Зато я не люблю.       — Так, слушайте. — Внезапная серьезность в голосе Сэма заставила всех нас удивленно вскинуться. — Простите, ребята, но кто-то должен об этом сказать, а не вежливо делать вид, что все нормально. — Он наклонился вперед, свесив руки между колен и переплетя пальцы. — Лори, от тебя разит сексом, а на бровях налип… лимонный соус, кажется. Может, в душ сходишь, братишка?       Меня вынесло из комнаты под их смех.       Когда я вернулся, Тоби разливал чай, а в центре журнального столика стоял лимонный пирог.       — Нас заверили, — сказала Грейс, — что секс у вас происходил вблизи от пирога и с участием только его компонентов, но сам пирог не затронул. Так что мы дали согласие продегустировать. Хотя, оказывается, сперва еще надо дождаться, чтобы он остыл.       День прошел в приятной компании друзей, любимого человека и лимонного пирога с безе. Мне показалось, что Тоби немного нервничал — как и поначалу в Оксфорде — но вскоре расслабился. С Сэмом было настолько легко, что его по праву многие считали человеком, которого нельзя не любить, а Грейс… Грейс — это Грейс.       К тому же, как оказалось, пирог вышел невероятным. «Оргазмически вкусным», если цитировать Грейс. Хотя мне больше понравилось есть его с пальцев Тоби.       Они ушли в районе семи, чтобы успеть подготовиться к вечеринке, и — по настоянию Тоби — оставили ее координаты на случай, если я передумаю.       — Ты опять меня стыдишься? — спросил он, как только за друзьями закрылась дверь, а мы начали убирать посуду со стола. — Не хочешь никуда водить?       — Нет, просто на такие вечеринки я ходил до того, как встретил тебя.       — Такие — это какие?       Я стер пальцем небольшую полоску безе с тарелки, где был пирог.       — Закрытые вечеринки, Тоби.       — Что, в смысле секс-вечеринки? Фигасе. — Я думал, что это его остановит, но тут он продолжил: — А если мы пойдем, нам обязательно, ну… что-то там делать?       От одной мысли тут же затошнило. Не то чтобы я протестовал против самой идеи — после Роберта мною делились и сам я участвовал в дележе других достаточно охотно — просто… Тоби принадлежит мне, а я — ему, и мне больше никогда не хотелось снова выбирать между сексом и близостью.       — Совершенно не обязательно.       — Так… — Тоби округлил глаза и умоляюще воззрился на меня. — …можно мы пойдем?       — Не пойму, почему тебе вообще хочется.       Он ответил мне одним из своих фирменных «разве не понятно» взглядов:       — Чтобы можно было потом говорить, что я ходил на секс-вечеринку, естественно.       — И по-твоему, эта тема может подняться в разговоре?       — Кто знает, — пожал он плечами. — Просто не вижу никаких причин, чтобы не пойти.       Я бы мог перечислить ему штук двадцать, но в то же время видел, что мое нежелание вместо того, чтобы отбить охоту, наоборот все больше интригует. И я же только этим утром пообещал: будем делать все, что он хочет. Поэтому пришлось сдаться:       — Хорошо, давай сходим. — Он восторженно взвизгнул. — Но, Тоби… Мне нужно… Прости, но… Мы можем поговорить о некоторых вещах?       — Лори, мы можем поговорить о чем угодно.       Я закрыл глаза. Как инфантильно. Постыдно. Я же должен был бы разрулить этот вопрос с куда большей искушенностью. Тоби еще молод. Ему полагались приключения. Но инстинкт и опыт подсказывали: искать их следует не со мной.       — Тоби, я не могу… не хочу, чтобы ты… Послушай, ты должен мне пообещать, что не… отдашь меня никому.       Он ошарашенно раскрыл рот.       — Ты же не баночка «Тик-така».       — Знаю, но я твой… ну, ты же понимаешь… — Мне даже произносить эти слова не хотелось. Я их ненавидел. Саб. Дом. Влюбленные, вот мы кто. — Там от тебя могут ожидать иного.       Он серьезно смотрел на меня. Своими синими-синими глазами.       — Лори, я обещаю. Это вообще не мое. Если уж совсем честно, я жадный что пипец. Ты мой, и я тебя никуда не отпущу.       Я надеялся, что прав был он, а не я.                     Но как только мы попали внутрь, я понял, что приходить не стоило.       Как я и предупреждал Тоби, это была комната, полная чужих людей, которые трахались и били друг друга. Кругом стоял довольно сильный запах дезинфицирующего средства. Но Тоби осматривался с любопытством и без отвращения, и это заставляло задуматься, что именно он видел в такой картине, которую я про себя давно считал просто показухой.       Сексуальную свободу. Декаданс двадцать первого века.       Раскрепощение, принятие, реализацию.       Целый мир?       Мы проложили себе путь между движущихся тел, пока не добрались до зоны для отдыха. Ладонь Тоби спряталась в моей.       — Ты как, нормально? — спросил я.       — Вроде бы. — Он нахмурился, сморщив нос. — Просто дико как-то, скажи? Как вот знаешь, когда, ну, ты трезвый, а вокруг все ужрались — тут то же самое, только с потрахушками.       Я нашел свободный уголок и потянул его вниз на гору ярких подушек.       — Когда сам участвуешь, не так дико. Но это не мое.       — Я сейчас себя чувствую наивным сельским мальчиком. — Он вытянулся, положив голову мне на колени. — В «Извракратии», конечно, тоже кое-что происходило, но там это было как ночной клуб с сексом. А тут просто люди ходят туда-сюда, кто-то из них со всеми причиндалами напоказ.       Я бездумно расчесывал пальцами его волосы.       — Знаю, выглядит, как сексуальная анархия, но в действительности тут существует свой этикет, правила и границы дозволенного. Тебе не обязательно быть… таким… шведским столом для каждого. Можно просто оставаться только со своим партнером или друзьями. Большинство из этих людей уже знакомы друг с другом. Они, на самом деле, довольно эксклюзивная группа извращенцев.       Он хмыкнул, подаваясь навстречу моим пальцам — для поддержки, наверное, не меньше, чем для удовольствия.       — А ты их знаешь?       — Почти всех, но плохо. Друзьями я бы их не назвал.       Несколько минут спустя нас нашли Грейс и Сэм. Последний был голый по пояс и со свежими следами от ногтей, краснеющими на его руках и плечах. А Грейс — в платье в горошек, держащемся на одной лямке через шею, снять которое представлялось делом двух секунд.       Она уперла руки в боки:       — Нет, ну вы себя вообще видели? Прямо как те два старикашки из театральной ложи в Маппетах.       — Статлер и Уолдорф, — подсказал я.       — Тоби, может, Лори и хлебом не корми — дай побрюзжать на празднике жизни, но это не значит, что ты обязан повторять за ним. — Она протянула ему руку и подняла на ноги, забрав от меня. — Сегодня же твой первый раз, так?       Он кивнул, переминаясь с ноги на ногу.       — Тогда слушай сюда, юный падаван. Все вечеринки, в сущности, работают по одному и тому же принципу, хоть с сексом, хоть с кинковым сексом, хоть с алкоголем, хоть с игрой в слова, раз уж на то пошло. Специально развлекать тебя никто не будет, веселье каждый находит себе сам. Перестань обращать внимание на кислую морду лица и хроническое недовольство Лори, и тогда вполне сможешь хорошо провести здесь время, если хочешь.       Тоби — надо отдать ему должное — бросил на меня беспокойный взгляд. Кажется, для него перестать обращать внимание на мою кислую морду лица оказалось не так просто, как для Грейс. С другой стороны, он и знал меня куда меньше.       Она взяла его под локоть.       — Вы же обсудили границы дозволенного?       — Ага, — закивал Тоби, словно сдавал экзамен, к которому знал все ответы. — Мы не хотим ничего делать с другими, и мне нельзя его кому-то отдавать, чего я и так бы делать не стал. Потому что… ни в жизнь.       — Значит, друг с другом можно. — Она послала ему свою нахальную улыбку. — Мне кажется, многие люди, и я в том числе, с удовольствием бы на это посмотрели.       — И я! И я! — взлетела вверх рука Сэма.       — О… об этом мы не говорили. — Тоби густо покраснел. Не знаю, смущенно или польщенно, или от какой-то смеси и того, и другого. — Я… я не уверен…       — Ничего страшного. Свобода — это право согласиться или отказаться.       Он ответил ей одной из своих самых убийственных улыбок уголком рта, и я приложил все возможные усилия, чтобы не задохнуться от ревности. Может, мне и стоит трахнуть его — или дать ему трахнуть меня — прямо перед всеми. Показать, что он мой. О господи, ну и кому из нас после этого девятнадцать? Менее здоровой причины для секса на публике и придумать сложно. Грейс права. Я и правда хронически чем-то недоволен.       И мне хотелось быть дома. С Тоби.       — Ты когда-нибудь видел саундинг? — спрашивала тем временем она, словно это совершенно нормальный вопрос для парня другого человека.       — Видел… саунд…       — О-о, Тоби! — Она подпрыгнула — не самое безопасное движение в этом конкретном платье — и потянула его за руку. — Ты с ума сойдешь. Пойдем, моя подруга Элис говорила, что хочет провести демонстрацию.       В итоге мы столпились вокруг какого-то парня и смотрели, как ему экспертно запихивают стержень из хирургической стали в мочеиспускательный канал. По крайней мере, Тоби смотрел. Я же смотрел на Тоби. Он весь внимал с горящими глазами и склонялся к Грейс, чтобы послушать ее комментарии о том, как это работает и какие надо соблюдать меры предосторожности.       Мои собственные чувства представляли собой один невозможный клубок противоречий.       Мне не хотелось оставаться, но хотелось порадовать Тоби. А он в данный момент, кажется, был очень доволен, что пришел, хотя его зарождающаяся дружба с Грейс, скорее всего, не сулила мне ничего хорошего. Не в качестве причины для ревности, естественно, просто Грейс имела свойство… вдохновлять.       Незнакомый парень захлебывался в экстазе, умоляя Элис вынуть скорее, нет-нет, не вынимать, позволить ему кончить, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Несмотря на все усилия, меня все-таки пробила дрожь. Слишком легко оказалось представить руки Тоби на своем теле и плавное, неспешное вторжение металла.       Роберт никогда со мной этого не делал. Он любил контроль, а Тоби любил залезать мне под кожу. Ему хотелось проникнуть внутрь — в мое тело и мысли. В мое сердце. Они были так похожи и в то же время так принципиально отличались друг от друга — двое мужчин, которых я любил.       Мы дали Элис и ее спутнику — или, может, ее спутнику только на эту ночь — побыть вдвоем и перешли в другую комнату. Все помещение для вечеринки, на самом деле, представляло собой подвал, который наш хозяин, не жалея средств, переоборудовал в череду небольших темниц. Я бы, может, высказал что-нибудь шепотом Тоби о демонстрации такого полнейшего отсутствия воображения, но не хотелось становиться тем самым брюзгой на празднике секса, в чем меня обвиняла Грейс. К тому же, Тоби до сих пор восторженно обсуждал только что увиденное, засыпая Грейс и Сэма вопросами. Они шли чуть впереди меня, и поэтому их разговор с трудом слышался за стандартным звуковым сопровождением таких вечеринок: трением выделанной кожи по телу, звяканьем цепей, спорадическими ахами или надорванными вскриками.       Вдруг Тоби замер как вкопанный с восхищенным «ни фига себе».       Без всякого даже намека на подвох, который хоть как-то бы подготовил и защитил, я повернулся и увидел, что же его так привлекло: высокого мужчину с широкими, блестящими от пота плечами, который так виртуозно хлестал двумя плетками раскрасневшуюся спину, что, казалось, он не тратит на это ни грамма усилий. Хвосты взлетали и падали в том самом жестком, диком ритме, который когда-то предназначался только мне.       — Обалдеть просто. — Тоби все еще не мог отвести взгляд от двух мужчин, запертых в круговороте желания взять и жажды отдать, доверия и принятия. — С ума сойти как охеренно.       Голос у него звучал буквально благоговейно. Мой же собственный словно доносился откуда-то издалека:       — Это называется Флорентийская флагелляция. И, как и все остальное, просто вопрос наработанного навыка.       — Э-э. — Грейс попыталась утянуть его в другую сторону. — Пойдем лучше куда-нибудь еще.       Но Тоби как будто пригвоздили к месту.       — Ни за что. Я хочу посмотреть — это же просто поэзия. Вы его знаете? Можно мне с ним потом поговорить? Может, он покажет, как это делается?       — Его зовут Роберт, — сказал я.       Он работал парой черно-зеленых плеток из бычьей кожи. Которые ему сделали на заказ. Я был под ними. И знал их не хуже, чем самого Роберта — эти жесткие продолжения его рук, его доминирования, его любви. Его… любовник… висел на Андреевском кресте, широко раскинув руки. И эти ощущения мне тоже были хорошо знакомы — чувство, что ты открыт физически, одновременно наделяющее силой и беззащитностью, ожидание, что сейчас тебя преобразят. Тело передо мной уже обмякло в глубоком подчинении, словно он погружался в каждый удар плети, словно сделал их частью себя. И, наверное, даже не осознавал, какие звуки издает — низкие мурлычащие стоны не боли, не удовольствия, а опьянения незамутненными ощущениями, свободой и покорностью, едва различимые за свистом рассекаемого воздуха и шлепками кожаных ремешков.       Я пропустил окончание их сессии, затерявшись в прорехах между прошлым и настоящим. И когда в следующий раз посмотрел в ту сторону, они уже обнимались, и руки Роберта баюкали его нового партнера, как меня когда-то, а ходящая ходуном грудь прижималась ко всей этой горящей, роскошно раскрасневшейся коже.       Интимно практически до невыносимого.       Но до того как я успел бы отвернуться — уйти, сделать хоть что-нибудь — Роберт поднял голову, встретился со мной глазами и улыбнулся.       И пришлось улыбаться ему в ответ.       Пришлось ждать, пока он снимет своего любовника с креста. Ждать, пока они поцелуются, прошепчут нежности, мягко и привычно найдут друг друга руками. Ждать, пока подойдут и присоединятся к нашей компании.       Я не заметил когда, но вокруг уже собралась толпа. Роберт всегда собирал толпы, с тех пор как начал выносить БДСМ-ные игры на публику. И легко понять почему. Он был мастером своего дела, а притяжение между ним и… Ноа, Ноа его звали… никто бы не смог отрицать. Они красиво смотрелись вместе.       — Лори. — Он все еще улыбался на этих словах, на его лбу все еще блестел пот, а в глазах горело возбуждение. — Сколько ж мы не виделись. Как ты? Ты ведь помнишь Ноа, да?       Он всегда так говорил. Не думаю, что это задумывалось, чтобы помучить меня, но вряд ли можно допустить, будто я позабуду человека, которому сейчас принадлежало все, что когда-то было мне дорого.       — Да, помню. Ноа. Я… Ты… Это…       Я исчерпал запас слов, что мог бы ему сказать.       Тоби громко откашлялся. Его ладонь скользнула в мою, и я крепко сжал вокруг нее пальцы.       Сделал глубокий вдох.       — Э, наверное, ты еще не знаешь… Еще не встречал, наверное… Эм. Это мой… партнер — Тоби.       Я ждал стыда, триумфа, гордости, да хоть чего-нибудь. Но остались одни голые и неоспоримые факты: когда-то мы с Робертом любили друг друга. Теперь Роберт любил Ноа. А я любил Тоби.       По собравшейся кучке адептов кинка прошла волна чего-то — удивления, любопытства, веселья. Мы с Тоби совершенно не походили на Роберта с Ноа. Не выглядели парой, смотрелись неправдоподобно, нелепо. Мои вкусы здесь прекрасно знали, равно как и мою доступность, предпочтение ни к чему не обязывающих встреч. И ради Тоби хотелось, чтобы этой осведомленности не существовало. Чтобы у меня не было такого прошлого. От него я себе казался вышедшим в тираж и отработавшим свое — слишком неравным обменом для всей его страсти и искренности.       Я боялся, что выставлял его в невыгодном свете. Что делал смешным.       И ненавидел себя за это.       Роберт тронул меня — мою руку — словно мы друзья, словно с какого-то хера имел на это право.       — Я счастлив за тебя. И рад знакомству, Тоби.       Я же до сих пор не знал, что сказать. Хотелось, чтобы он ушел, исчез вместе с Ноа и их гребаным хэппи-эндом и оставил меня и то, что было между нами с Тоби.       — Спасибо, — раздался в тишине голос Тоби. Понятия не имею, о чем он думал. Как вообще себя чувствовал. Ненавидел ли меня. — Мне так понравилась эта твоя техника с плетками. Просто офигенно.       Роберт ответил своей легкой улыбкой. Для него все было легко.       — Попробуй на Лори, он от нее без ума.       Я молча и умоляюще посмотрел на Роберта. «Пожалуйста. Не надо. Не надо, пожалуйста». Самое ужасное, что он не пытался поиздеваться, не думаю. Просто Роберт ушел так далеко от меня, от нас, что все это для него ничего не значило.       Но Тоби ответил смехом:       — Мужик, да мне бы с одной плеткой не облажаться, куда уж тут с двумя.       Это заразило смехом всех собравшихся. Большинство из присутствующих тут домов даже не мечтали когда-нибудь признать что-то подобное. И вот перед ними был маленький Тоби, который знал либо слишком много, либо слишком мало, чтобы стыдиться своих неудач, своей неуверенности, своей прекрасной и неидеальной человечности.       — То есть, — спросил чей-то чужой голос, который я то ли узнал, то ли нет, — ты его ни разу не порол?       — Они не так давно вместе. — Кажется, это была Грейс.       — О, Тоби, — сказал Роберт, — надо. Ему без плетки никак.       Я покачал головой, внутренне закипая от того, как беззастенчиво обсуждают мою персону, раскрывают все личное, выносят на публику, но, похоже, на меня никто не обращал внимания.       — Он так красив под хлыстом. Просто прекрасен.       — Он всегда красивый. — Мой Тоби. Такой до абсурдного верный. До абсурдного упертый. — И не бойся, дойдет и до плеток, как только буду твердо знать, что достаточно набил руку.       — Могу дать тебе пару советов, если хочешь.       Краем уха я улавливал одобрение аудитории. Кто же не любит поглазеть?       — Уверена, он и так справится. — Снова Грейс.       — Да ладно тебе, парень. — Это сказал какой-то незнакомец, с которым я, возможно, переспал или имел сессию. — Не стесняйся. Покажи класс.       За ним последовали другие комментарии — в большинстве своем сделанные из лучших побуждений, но все же унизительные из-за одной своей уверенности, будто Тоби должен тут что-то доказывать или зарабатывать какие-то погоны.       Его — или моя — рука вспотела. Мне отчаянно хотелось сказать, что он не обязан всех их слушать, что именно такого его я и хочу, такой Тоби мне и нужен, но я не знал, как найти слова. Как не сделать его слабым — слабее — в глазах всех этих людей.       — Так. — Я услышал нервное колебание в его голосе. — Это, конечно… э-э, здорово и все такое, но решать Лори.       Хуже ответа не придумать, даже если попытаться. Надо было что-то делать. Я плевать хотел, что окружающие думали обо мне, но мне не все равно на их мнение о Тоби. Точнее, становилось противно от самой мысли, что он им покажет себя — свое бесстрашие, свою ранимость — а они из-за этого перестанут его уважать, абсолютно не замечая ни силы, ни нежности, ни сладкой жестокости — всего, что делало его достойным самого искреннего подчинения, что я мог дать.       И я нашел слова и произнес, чтобы все слышали:       — Я сделаю все, что ты хочешь.       Что воспринялось как наше обоюдное согласие.       Я не стал возражать. И сказал правду — для Тоби я все, что угодно, сделаю. В том числе и это. И не позволю им высмеивать его или пренебрежительно смотреть.       Пренебрежительно смотреть на нас.       Нам расчистили место вокруг креста. Я унял дрожь в руках, расстегнул рубашку и скинул ее на пол. Конечно, собравшиеся наверняка видали и не такое, но все равно по телу забегали мурашки.       Роберт передал Тоби одну из своих плеток. Она неловко легла ему в руку — наверняка это совсем не его вес и длина. И не знаю, что именно он сделал — может быть, попытался найти центр тяжести или просто попробовал приноровиться — но ремешки хаотично взметнулись и закрутились вокруг его запястья. Он вскрикнул:       — Етить твою. Э… слушай… Я не…       Не смейтесь над ним, сволочи. Не смейте даже открывать ваши поганые рты.       — Она потяжелее, чем то, к чему я привык, — пробормотал Тоби.       Роберт протянул руку и мастерски распутал хвосты.       — Это бычья кожа, удар глухой, тяжелый, с небольшим весом. У Лори эта плетка была одной из самых любимых. Для тебя длинновата, но я покажу, как можно скомпенсировать.       — Или, — раздался другой голос, — он просто может взять что-то более подходящее для своего роста и веса. — Дом, который дом, протиснулся к нам сквозь толпу. Облаченный, как обычно, в кожу и с плеткой с короткой рукоятью в руке. Я отчаянно желал, чтобы он не был свидетелем происходящему, но, возможно, сам же и заслужил такое. Ведь все же тогда плохо с ним обошелся. — Попробуй вот эту… Тоби, да?       Тоби несколько неуверенно поменял плетки, а затем поднял глаза на Дома и расплылся в улыбке:       — Ух ты, лежит суперски.       Улыбку Тоби, наверное, стоило засекретить на государственном уровне. Дом — и тот слегка порозовел.       — Это, э, олень. Скандинавский олень.       — О-о, ну, слава богу, что я знаю, откуда именно был олень.       — Да, его звали Свен, — хмыкнул Дом. — Боюсь, это все, что у меня здесь есть с короткой рукоятью, но она утяжеленная дробью, так что должна подойти тебе по балансу. Кожа помягче бычьей, но бьет все равно неплохо.       — Понятно. Спасибо. — Тоби подправил хватку и выполнил пару восьмерок.       К плохо скрываемому удивлению окружающих в них не нашлось недочетов. Хвосты легли так, как надо, движение запястья было плавным и расслабленным. Впервые с тех пор, как Роберт вложил ему в руку плетку, Тоби выглядел спокойным. Уверенным в себе. Но только я заметил изгиб его губ, блеск в глазах. Ему и правда нравилось.       Раздался всплеск аплодисментов.       А затем он прошел к месту, где я его ждал, приподнялся на цыпочки и поцеловал меня.       — Ты как, нормально?       Нет. Я кивнул. Он прищурился.       — Уверен? Мы не обязаны ничего делать. Для меня имеешь значение только ты, а что они тут подумают — это не важно.       — Мне важно.       — Ладно. Так… — Тоби бросил взгляд мне за спину, на крест. Не уверен, как бы я выдержал, привяжи он меня к нему на глазах у Роберта, Дома и всех этих людей, которые уже раньше проделывали со мной вещи куда хуже. Но я смогу. Найду способ. Для него. — Давай ты просто как-нибудь подержишься? Как когда на мне показывал.       Я едва не задыхался. Так что опять кивнул, повернулся и просто схватился. Попробовал расслабиться, стать податливым, как Ноа, но мышцы окаменели в мучительном нежелании, и я не смог.       Тоби, должно быть, почувствовал, что что-то не так, поскольку он провел ладонью мне по плечам и вниз по спине.       Я любил его прикосновения, но в этот момент они стали невыносимы. Эта близость, которую я не мог себе позволить. И уж точно не желал демонстрировать ее толпе зевак.       — Давай, — сказал я ему. — Просто сделай и все.       Он отступил, оставив меня одного. Раньше я уже позволял чужим людям проделывать с собой подобное перед еще более многочисленной публикой. Сейчас не было никаких причин для страха. Никаких причин для подавленности.       Я привалился головой к руке у плеча и ждал.