Всерьез

      Так вот, подсознательно я, похоже, ожидаю увидеть кого-то вроде Лори. Или мужика такого учительского вида. Или, может, стариковского вида. Академики — они ведь старые все, да?       Кого я точно не ожидаю, так это развалившегося в кресле парня в одних серых шелковых семейниках, который пьет что-то очень похожее на бренди прямо из горла хрустального графина — или как они правильно называются? — каких полно в исторических сериалах.       А Лори такой: «Здравствуй, Джаспер», как будто это нормально.       Оксфорд, чуваки. Дурдом на выезде.       Мужик тем временем просто смотрит на нас несколько секунд, ни капли не смущаясь, что расселся тут почти голый.       — О, Лори. И сопровождающее лицо. Не знал, что педерастия входит в число твоих пороков.       Лори сейчас перешел на свой фирменный суровый режим.       — Мои пороки хорошо задокументированы и тебя не касаются. Это мой… Это Тоби.       «Мой Тоби»? Сойдет.       Джаспер протягивает мне бледную изящную руку, пальцы которой безвольно свисают вниз, словно я должен к ней приложиться. Размечтался. Я ее, конечно, игнорирую.       — Э, привет.       — Безмерно рад, Тобиас.       Смотрю на него исподлобья. Есть такой особый подвид мудаков, кому нравится звать тебя не тем именем, под которым ты был им представлен.       — Тоби, не Тобиас. И раз уж на то пошло, не Тобиас, а Тобермори.       Ненавижу свое имя. Просто словами не описать, насколько ненавижу. Но прямо сейчас я охрененно рад, что мама у меня чокнутая, и скажи он: «А, как город» или, там, «А, как виски», можно будет надменно так возразить, что «Вообще-то нет».       Он снова меня рассматривает, и тут я как раз замечаю, что кроме трусов на нем надеты еще и очки. Даже не знаю, лучше это или хуже. А в итоге он выдает: «То у одной, то у другой кошки обнаруживал я выдающийся интеллект, впрочем, как бывает и с человеческими особями. Когда же я познакомился с Тобермори, то сразу понял, что имею дело с суперкотом, существом экстраординарного интеллекта».       И у меня как-то сдувается весь мой запал, потому что он, оказывается, понимает. Понимает небольшую часть меня. Какой-то товарищ, которому я, наверное, и банку консервов открыть не доверю. Но тут он мне улыбается, словно и правда безмерно рад, от чего я непонятно почему, но снова чувствую себя как огурец.       — Я что-то упустил? — спрашивает Лори.       — Всего лишь один из шедевров, душа моя. Иди обратно к своим черепам и стетоскопам. — Джаспер слишком идеально выговаривает слова, как бывает только если ты супербухое существо экстраординарного (наверное) интеллекта.       — Знаешь, Тоби, если бы мое имя было Тобермори, я бы в жизни никому не разрешил звать меня как-то иначе.       Все инстинкты просто вопят, что я попал в общество полного гондона, но когда он на тебя вот так смотрит и улыбается, кажется, что ты — самый центр невероятной сверкающей вселенной. Мама у меня тоже бывает так делает, и иногда прямо пугает, что некоторые люди обладают настолько огромной властью, и их это большую часть времени даже не колышет.       Сам не заметил когда, но я, оказывается, взял и просунул руку в ладонь Лори, как полный идиот. Нисколько не удивлюсь, если он сейчас отстранится, но ничего подобного. Он просто крепко сжимает мои пальцы, как будто больше никогда не отпустит. Я хочу быть частью только его вселенной, и, кажется, Лори таким способом сообщает, что все хорошо. Что не оставит меня плавать в космосе чьего-то чужого случайного обаяния.       Джаспер наклоняется вперед. Он очень красивый. Не сексуальный, как Лори, но пройди он мимо меня по улице, я бы точно обернулся. Честно говоря, Лори я люблю до визга и даже представить себе не могу, что мне захочется смотреть на кого-то другого больше, чем на него, но на Лори прохожие оборачиваться не станут. Для меня он магнит, но, думаю, если б я был не я, то дважды бы на него не взглянул. Нет, Лори не урод, конечно, но Джаспер… Джаспер — это колбаса отдельная.       Он еще и моложе Лори, но тут я предполагать плохо умею, поэтому не знаю, насколько. Но он весь такой мужчина-английская роза — фарфоровый, нежно розовый, с зеленовато-карими глазами и блестящими каштановыми волосами, как будто сошел со старинного портрета. Кажется, высокий, но мышц на нем почти нет, одни кости, кожа и элегантность. А теперь, когда я любуюсь видом, то замечаю и бледнеющие следы от ногтей и зубов, и красные пятна по всему его телу.        И мой не-гейдар внезапно дзынькает.       — Могу я звать тебя Тобермори? — спрашивает он.       Естественно, я разрешаю. Потому что от него это прозвучало как такой только наш с ним секрет — как что-то особенное. И Лори опять сжимает мои пальцы, будто говоря, что все по-прежнему хорошо. А поскольку Лори-то я верю, то слегка расслабляюсь. Может, и не страшно самую чуточку поддаться очарованию этого пьяного, голого… соблазнительно ранимого мужика.       Лори забирает у него графин-не графин и отставляет его в сторону. Джаспер протестующе мычит, но на самом деле не пытается как-то помешать.       — Вообще, Джей, тебе, пожалуй, стоит задуматься о том, чтобы одеться.       — Да какой в этом смысл?       — Социальные устои? Твое же чувство собственного достоинства? Нет, серьезно, мы опаздываем на ужин. Где твоя мантия?       — Не знаю. — Джаспер томно так откидывает в сторону руку. — Где-то.       И Лори можно сказать рычит в глубине горла. О-о, да, детка.       Стоп, мантия?       — Я ведь до этого уже оделся, — пытается помочь нам Джаспер, — значит, она где-то рядом.       — Только этой херни еще не хватало. Тоби, помоги мне найти его вещи.       Лори отпускает мою руку, делает шаг назад, и что-то хрустит под его ногой. Он резко отодвигается, открыв нашим взглядам несколько голубых фарфоровых черепков на ковре.       И да, сейчас, когда я смотрю внимательнее, в комнате царит полный разгром. Сама-то комната при этом просто невероятная — сводчатый потолок, деревянные панели, огромные окна с бархатными шторами. И книги. Охрененная куча книг, хотя большинство из них сейчас на полу. На полу вообще много чего валяется.       И вся обстановка наводит на мысль, что тут случилась какая-то адская жесть.       — Тебя что, — спрашиваю я, — ограбили?       — Можно и так сказать. — Джаспер уставился прямо на меня. Не знаю, в очках ли дело, или в свете, или в озлобленности, или еще в чем-то, но у него реально яркие глаза — золото на зеленом и серое на коричневом, целая палитра цветов.       Лори тем временем обнаружил какие-то изрядно помятые брюки и рубашку, и он кидает их в Джаспера.       — А где Шерри?       — Ушел.       — Разве он не идет сегодня на ужин?       — Если и идет, то не со мной. Невежественная колониальная пи… кхм, пилотка.       Я аж поперхнулся.       — Мужик, такими словами не ругаются.       — Какими — «колониальная»? А как еще назвать янки с манией величия?       — Нет, другим… Это мизогиния чистой воды, поскольку, ну… — Пытаюсь вспомнить что говорила мама: — «…в женских гениталиях нет ничего изначально неприятного, угрожающего или оскорбительного».       У Джаспера глумливые брови. Очень тонкие и изогнутые, как будто специально сделанные, чтобы гнобить тебя. В данный момент одна из них вскинута под таким охрененно издевательским углом.       — Да ты видел ли ее хоть раз, мой маленький эроменос? Пилотку.       Он меня так взбесил, что отвечаю, даже не задумываясь:       — Ага, мамину.       О, блин. Добро пожаловать в Молчание, население: все.       — Ну, не вживую, — поспешно добавляю я, — но мама ее часто рисует. Она художник.       По правде говоря, меня не слишком радует, что полмира видело… ну, вы поняли… моей матери, в самых детальных подробностях и в различных стадиях… jouissance, если брать мамин же термин, но это ж ее… ну, вы поняли… так что, наверное, она имеет право. Я не могу полностью примириться с тем, что это… ну, вы поняли… и мама… ну, вы поняли… но если очень постараться, то можно сказать, что там, ну… красиво, наверное — что-то такое фантастическое, как лабиринт, и во всех этих насыщенных красках… Аррргх, нет, моя собственная мать, не-не-не-не-не.       Джаспер опять на меня уставился. Кажется, он только что догадался, кто на самом деле моя мама. Капец.       Вот поэтому мне так нравится Лори — он во всем, что касается искусства, совершенно неокультуренный. И приходит на помощь, даже не зная, что меня надо спасать — бросает в Джаспера остатками одежды и настаивает, чтобы тот приводил себя в порядок, тем же самым голосом, каким выговаривает мне, когда я неприлично себя веду.       Зуб даю, Джаспера это тоже возбуждает. И он и правда начинает натягивать брюки и рубашку, пусть и сикось-накось и через задницу. В итоге нам приходится помогать, против чего он, кажется, и не собирается возражать, а только опирается на Лори, пока я застегиваю на нем рубашку и стараюсь не думать об его охерительно гладкой коже. Джаспера словно сама природа сделала для того, чтобы мучить.       Я еще в жизни не видел никого, кто бы так напивался. Как будто по нему и не скажешь, что бухой, а он — в зюзю, если вообще понятно, что я пытаюсь сказать. Это такое полное, холодное, пустое опьянение.       И мне было бы его жаль, да только все слишком запутано.       Стоит нам привести Джаспера в полуодетое состояние, как он тут же кульком падает обратно в кресло, словно в его теле нет ни единой кости.       — Лучше ты, чем я, — протягивает мне Лори свисающий с ладони белый галстук-бабочку.       Остается только вздохнуть. Да, не хочется снова смотреть, как Лори насилует галстук, но и в близкий контакт с Джаспером входить желания нет. Мало ли, вдруг мне… ну… понравится.       Я пробую завязать из разных приличных позиций — нагнувшись над ним, стоя за креслом и так далее, но ничего не получается. И хотя Джаспер молчит, я прямо чувствую, как в нем собирается туча издевки, как будто он дождется самого неподходящего момента и выльет на меня всякие: «Ох, право, не утруждай себя».       Нет, на хрен, все на хрен. И я залезаю к нему на колени.       — Пожалуй, лучше я сам, — вальяжно протягивает он, — если на большее вы не способны, иначе мы просидим здесь до утра.       — Тоби, какого хрена? — Лори. Серьезно возмущенный, судя по голосу. — Слезь с него.       Не обращая внимания на обоих — потому что я завяжу этого поганца, правильно и прямо сейчас — я хватаю Джаспера за его кудри мальчика из церковного хора, закидываю галстук ему на шею и завязываю. Образцово-показательно. Образцово, вашу мать, показательно.       А затем покидаю борт каравеллы ее величества «Наклюкавшийся мудила» и жму на кнопку пульта у себя в нагрудном кармане, потому что меня задело это Лорино «какого хрена» и еще потому… потому что хочу, чтобы знал, что для меня есть только он, он один. А других способов сказать нет.       Он делает резкий вдох. Напрягает плечи, сжимает ладони и хмурит брови. Но Лори и по жизни довольно хмурый и напряженный мужчина, так что не думаю, что кто-то еще заметит разницу. И это так возбуждает — охренеть просто. Ведь я-то знаю, что под выверенной позой и (вроде как) спокойным выражением лица он страдает — от наслаждения и стыда одновременно — и что часть его это ненавидит, а часть — обожает, но ни то, ни другое не важно, поскольку делает он это все для меня. Словно я его сейчас касаюсь самым интимным способом.       «Елки, только не стояк, Тоби. Только не сейчас».       Когда я решаю проявить милосердие, Лори на секунду бросает на меня взгляд, весь мягкий, зовущий к поцелуям, виноватый и мой.       Вот и хорошо.       А потом откашливается и говорит:       — Давай, Джей, пора выходить.       — Не хочу. — Джаспер даже не двигается с места.       — Из-за Шерри?       — Видеть его не хочу. — Он откидывается на спинку кресла и роняет на лоб ладонь, словно помирает от чахотки. Я и не думал, что кто-то так реально делает. Выглядит Джаспер при этом одновременно красиво и глупо, а часть его запястья выехала из-под манжеты сорочки. И я почти что залипаю на синие-синие венки.       — В чем он на этот раз провинился? — пытает Лори. Ни грамма сочувствия.       Джаспер бубнит что-то себе под нос в ответ.       — Что?       — Он. Опубликовал. Статью.       — Вообще-то у него работа такая.       — Да, но… — Джаспер наклоняется вперед и медленно сворачивается в комочек, как увядающий цветок. — Но она гениальна, — договаривает он полным отчаяния голосом. — Так… талантливо, и увлекательно, и проницательно… такой свежий взгляд. Чертовски свежий взгляд. Сукин сын. Ненавижу. — И, еле слышно, добавляет: — Я им восхищаюсь.       — Да ты в него влюблен, — чуть ли не рычит Лори. — Еще с тех пор, как он лучше всех написал экзамен.       — На его месте тогда должен был быть я.       — Господи ты боже мой. — Лори хватает его за руку и поднимает на ноги. Джаспер пару секунд пошатывается, словно ветви ивы, а потом твердо стоит на своих двоих. — Давай шевелись, балда ты моя. Тем более, сам же Шерри и пригласил.       Джаспер горестно кивает.       — Я хочу… хочу его поздравить.       Мы с Лори обмениваемся такими Взглядами. Мой сообщает, что я его люблю. Не могу прочесть, что сигнализирует он, но пусть это будет: «Как я счастлив, что ты нормальный, если не считать желания запихнуть посторонние предметы мне в задницу».       — И поздравил, очень энергично. Несколько раз, — вздыхает тем временем Джаспер, на мгновение выглядя неподдельно смешавшимся и обиженным. — А потом больше ни секунды не смог выносить даже одного его вида. Такого… такого… красивого. Он прямо лучился. Да как эта скотина вообще смеет лучиться?       Я оглядел царивший в комнате разгром.       — И после этого у вас случилась эпическая драка?       — Драка? — переспрашивает Джаспер, недоуменно моргая.       Я секунду не понимаю его непонимания. А потом до меня доходит… Мама родная.       Ни фига себе. Это прямо трах олимпийского класса.       Лори где-то обнаружил такой балахон, напоминающий плащ из оперы, и теперь продевает руки Джаспера в его рукава под аккомпанемент собственного бормотания. И наконец заканчивает с коротким «сойдет».       Я пялюсь и ничего не могу с собой поделать. Одетый, Джаспер выглядит совсем по-другому. Как будто был рожден, чтобы стоять в костюме, белой бабочке и плаще, весь безмятежный, монохромный и недоступный, как газоны.       Стоит нам выйти из комнаты, как Джаспер превращается в совсем другого человека и в темпе вальса ведет нас вниз по лестнице, а затем на другую сторону двора. Его шаги эхом разносятся по каменным плитам, а полы плаща, или что это там, хлопают на ветру. Я с ним знаком дай бог полчаса, а уже получил такой эмоциональный отклик, что странно, как у меня голова до сих пор не отвалилась.       Но тут Лори берет меня за руку. Сам. И, оказывается, это все, что мне нужно, чтобы чувствовать себя счастливым до безобразия.       В итоге мы оказываемся в профессорской. Которая совершенно не похожа на ту небольшую комнатку, что мне представлялась по названию — это уж скорее зала. Такой гибрид библиотеки и того, как я себе воображаю эксклюзивный джентльменский клуб (не как заштатный стрип-бар то есть): книги, дубовые панели, старинная мебель, кресла из красной кожи рядом с настоящим камином, в котором горят настоящие дрова… не просто другой мир, а, блин, другой век. В профессорской полно народа — в основном, мужчин, но есть и женщины — и где-то половина из них одета как Джаспер, в гаррипоттерные мантии. И еще тут стоит стол с выставленными на нем бокалами шампанского, которые можно просто подходить и брать, как на свадьбе.       Я сразу направляюсь туда, таща за собой Лори.       Он хмурится — как когда беспокоится, а не когда злится. Милота.       — Тоби, сегодня пить будем много. Постарайся распределить свои силы.       — Да ты что — это ж шампанское. Халявное шампанское.       Джаспер издает такой, как мне кажется, смешок, который он попытался замаскировать под покашливание.       — У Тобермори есть все задатки академика.       Ага, кроме той части, когда надо учиться в универе.       — Не, это не мое.       — Согласен. — Лори секунду колеблется, а потом берет и себе фужер и чокается с моим, от чего они оба поют.       Я дебильно ему улыбаюсь, потому что так люблю только вот за это чоканье наших бокалов шампанского. Наших. Мы.       — Гораздо лучше быть знакомым академика, — продолжает он, — тогда можно воспользоваться всеми плюсами научной жизни, вроде бесплатного шампанского, без всех минусов. Вроде академической деятельности.       — Погоди, кажется, у тебя тут… — Джаспер наклоняется к Лори и проводит пальцем по уголку его рта. — …крошка надменности прилипла.       Лори просто пожимает плечами. Но слегка розовеет и, судя по подергивающимся губам, пытается сдержать улыбку.       — Фу-у. — Джаспер картинно и по-гейски содрогается. — Я узнаю этот налет сентиментальщины во взгляде. В кого ты его превратил, Тобермори? Вот так взял и, не спросясь, сделал счастливым, а?       Ух ты. Сперва я просто молча смотрю на Джаспера, обалдев от невероятного подарка, который он мне так небрежно преподнес. До сегодняшнего дня я сам едва в это верил, но он прав. Я делаю Лори счастливым. Он и подобную власть над собой мне передал. А главное, другим людям тоже заметно. Заметно, что мы с ним вместе. Я в таком до нелепого диком восторге, что приходится специально изображать невозмутимость.       — А что, нельзя?       — Нет-нет, что ты. Я всего лишь… — Он вздыхает, и непонятно, притворяется при этом или нет. — …ужасно завидую. Ужасно.       Ответить я не успеваю, потому что нас засасывает вся эта вечеринка богачей, и секунды через три максимум у меня уже не получается запоминать имена и лица, и кому принадлежит какое. Но это и не страшно, поскольку некоторых из них знает Лори, а уж Джаспер знаком практически со всеми, так что я просто стою, дую шампанское и лыблюсь как идиот. Меня знакомят с президентом. В смысле не Штатов, а колледжа. Он зовет Лори «Лоренс», от чего тот начинает казаться мне инопланетянином, которого я впервые вижу, а когда президент от нас отходит, Лори стоит весь смущенный.       Но спустя какое-то время мы все же устраиваемся в углу рядом с одним из больших-больших окон, и я смотрю из него на аркады и чувствую себя королем. Джаспер уже на третьем бокале шампанского, я все еще цежу первый, потому что и правда не хочу опозориться или подвести Лори.       Не знаю, что это за марка, но шампунь первосортный. Сухой, но сладкий и мягкий, как масло, а уж пузырьков в нем столько, что я прямо весь ими армированный. Они лопаются на языке рядом с пирсингом, и мне до жути хочется поцеловать Лори прямо сейчас, пока наши рты наполнены светом.       Вместо этого я пользуюсь шансом включить ему вибратор, и он опирается спиной на каменную стену, сильнее сжимая пальцами ножку бокала.       Господи, как же хочется секса.       Лори словно бы невзначай обхватывает меня рукой поперек груди и притягивает ближе к себе. Мне так хорошо — мы, можно сказать, угнездились в оконном проеме — я спереди, а Лори крепко прижимает к себе сзади. К своему твердому члену и бухающему сердцу.       Он опускает голову, словно целуя меня в щеку, но на самом деле шепчет: «Твою мать, не начинай» — мне в ухо срывающимся голосом.       Я ерзаю. Садист потому что. А рука Лори превращается в тиски.       Глаза Джаспера поспешно съезжают в сторону, словно он догадывается, что у нас творится. Опс. Пожалуй, и правда хватит.       И как раз вовремя, как выяснилось, потому что нас кто-то окликает с американским акцентом, который слишком легко прорезает всю комнату вежливо перешептывающихся британцев. И к нам подлетает мужчина, одетый как Джаспер, только неряшливо и небрежно — все наслоено кое-как, а бабочка перекошена.       Лицо Джаспера застывает в жутко глумливой гримасе, но в глазах у него при этом жар и отчаяние.       — Шерри. — А вот у Лори в голосе неподдельная радость. — Как хорошо, что мы встретились.       — Привееет! — обнимает нас американец. Нас обоих, поскольку Лори пока еще совсем не в том состоянии, чтобы отпустить меня. Но этого товарища оно не отпугивает. Он просто охватывает нас с Лори своими огромными ручищами гориллы и сжимает, а я оказываюсь зажат посередине, как Мишутка из «Трех медведей».       — Э… — говорит Лори, когда мы все опять можем вдохнуть, — это Тоби. Тоби, это Шеридан Хантер Фицрой третий.       — Смейся-смейся, разрешаю. И зови меня Шерри, ладно? — Он смотрит так, как будто чего-то ждет.       — А, ага.       — Значит, ты у нас новый парень, да? Наконец-то я с тобой познакомлюсь, уже не терпится!       — Правда?       — Еще бы! Так, Тоби, давай рассказывай о себе, хочу знать все!       Его речь будто перемежается сплошными восклицательными знаками, а сам Шерри… это такой самый золотистый человек из всех, что я видел. Да, как один из классически привлекательных мужчин с ну очень квадратной челюстью, он, по мне, офигенно сексуален, но плюс к этому еще и… вот знаете то блестящее прозрачное покрытие, которое наносят на крашеные ногти, чтобы лак лучше держался? На Шерри тоже такое нанесли, только по всему телу. И есть еще в нем эта пугающая щедрость — он словно и правда верит, что ты — лучший в мире, и он просто не помнит себя от радости, находясь в твоей компании. Да только сам ты при этом чувствуешь, будто разочаруешь его в любую минуту, потому что никакой не лучший. А просто ты.       И для меня как раз в этом-то сейчас вся и загвоздка.       — А… Эм… — Я реально вообще, блин, понятия не имею, что сказать или как быть достаточно для него интересным. — Я просто…       — Он сын Золы, — вставляет вдруг откуда ни возьмись Джаспер.       Бесит, что он знает, хоть я и сам виноват, но в то же время чувствую какое-то даже облегчение, что меня спасли.       Шерри округляет глаза, и они настолько голубые, что прямо ослепляют.       — Серьезно? Ничего себе! Я ее просто обожаю. Мне повезло увидеть «Белые чернила» в Токио. Поразительная картина.       Я пожимаю плечами — это всегда самый лучший ответ. Но сейчас у меня есть еще и Лори, на которого можно опереться, и который тебя обнимет.       — Что я упустил? — спрашивает он.       Так и хочется ответить ему: «Ничего», но тут президент стучит вилкой по бокалу, и я внутренне готовлюсь выслушивать речь, но нет — оказывается, нас всех просто зовут к столу.       Джаспер хватает и осушает еще один фужер шампанского. И потом мы проходим через небольшую дверь и оказываемся — ей-богу не вру — на крыше. Обалдеть вообще. Там проложена деревянная дорожка, огороженная металлической сеткой, и мы очень осторожно идем по ней гуськом, как стая пингвинов. А вокруг нас светятся бледным призрачным светом башни и стены. Просто волшебство какое-то, и я так рад, что выпил всего один бокал.       Шерри прошел вперед, так что мы идем по обе стороны Джаспера, который, по правде говоря, довольно ровно стоит на ногах, но так кажется безопаснее. Он уткнулся взглядом в спину Шерри, словно пытается прожечь ее насквозь.       — Как ты можешь одновременно и любить его, и ему же завидовать? — Вообще-то я не собирался произносить это вслух, но что случилось, то случилось.       И Джаспер даже отвечает:       — Потому что иначе… я бы лишился всякого чувства собственного достоинства.       Полная бессмыслица, по-моему.       Мы спускаемся по узкой винтовой лестнице и сквозь крошечную дверь попадаем в Хогварц. Эта комната пусть не огромная, но она нехило так отделана дубовыми панелями, через потолок проходят контрфорсные арки, а все окна в витражах, словно мы в церкви. На столах расставлены лампы и свечи. Никакого другого освещения нет, поэтому еще бы чуть-чуть, и было бы мрачно, но так свет подрагивает, отражается от серебряных тарелок и приборов и превращает мрачное в магическое.       Мы вошли с дальнего конца возвышения в полу, и пока проходим дальше, остальные в комнате встают. От этого всего становится по правде страшно, и я прямо уверен, что сейчас упаду или сделаю еще что-нибудь не то, но нет, ничего такого, все нормально. Как только каждый нашел свое место — я, слава богу, надежно втиснут между Джаспером и Лори — президент стучит молотком по столу и выдает что-то на латыни.       Потом зал наполняет скрип кресел, и мы садимся.       У моего лица, наверное, странное выражение, потому что Джаспер успокаивающе похлопывает меня по руке:       — В следующий раз приезжай в воскресенье, тогда с галерки поют псалмы.       Не уверен, что хочу послушать псалмы с галерки — не исключено, что тогда мой мозг просто взорвется от объемов ненормальности — но так здорово, что Джаспер это произносит как само собой разумеющееся. Что я приеду еще.       Шерри сидит напротив нас рядом с каким-то мужчиной с темными глазами и сосредоточенным выражением лица, который представился настолько тихим голосом, что я его вообще не расслышал, и парнем помладше в реально дешевой мантии, который, судя по виду, в пипец каком ужасе от того, что пришел. Наверное, тихий — это какой-то библиотекарь, а перепуганный — кто-то вроде аспиранта.       Джаспер наливает нам воду. Передо мной стоят минимум три фужера, и я насчитываю четыре вилки, так что ужин обещает быть суперским. Даже хлеб выглядит очень аппетитно, и к нему полагается блюдце с кусочками масла в форме розочек.       Как я обожаю всю эту фигню.       — Спасибо, что взял меня, — шепчу я, нагнувшись к Лори. Он награждает меня, как выразился Джаспер, полным сентиментальщины взглядом и шепчет в ответ:       — Спасибо, что поехал.       Я замечаю неброскую карточку, спрятанную под канделябром, на которой, наверное, должно быть написано меню. Она отделана золотым по краям и увенчана гербом колледжа, как и вычурное приглашение Джаспера.       Пихаю локтем Лори:       — Слушай, ты только глянь. «Крем-суп из печеной тыквы с подрумяненными на огне тыквенными семечками и сметаной».       — И что?       — Что значит «что»? Разве у тебя не текут слюнки от одного названия?       Он оглядывает сидящих рядом с нами людей.       — Вообще-то я его кормлю, не подумайте.       — Эх ты, в предвкушении кроется часть наслаждения.       — В предвкушении еды?       — В предвкушении любых чувственных удовольствий, — вставляет, чуть ли не мурлыкая, Джаспер.       Напротив нас Шерри кашляет от попавшей не в то горло воды, и я мысленно показываю Джасперу оттопыренные большие пальцы, потому что это доказывает, что его мужика все же можно пронять.       Джаспер выцепляет меню у меня из пальцев и зачитывает его голосом, который я иначе, чем сексуальный, назвать не могу. Обещания опаленного корнуоллского сибаса, запеченного филе оленины и яблочного тарта с крошкой накрывают меня с головой, заставляя жаждать и подрагивать от нетерпения.       Да, я обжора. Мне просто та-ак нравится еда. Любая еда, если честно, лишь бы вкусная — даже самые простейшие блюда, вроде яичницы и кексов. Но иногда так приятно знать, что в ближайшем будущем тебя ждет пена из кальвадоса. Пусть я и не фанат пены в принципе. Иногда она выглядит так, будто ты исплевал всю тарелку. Это не дело.       — Как твое предвкушение, Тобермори?       Я кашляю в кулак.       — Доходит… до кондиции.       — И теперь вы понимаете, — улыбается нам Шерри, — почему у Джаспера есть собственная страница фанатов на Фейсбуке.       — Студенты, — пренебрежительно отмахивается Джаспер.       — Они его обожают. Обсуждают в Твиттере, в чем он сегодня одет и что говорит. У него даже есть свой хэштег.       Сперва кажется, что Шерри издевается, но потом я понимаю — нет. Ему нравится Джаспер. Вот нравится и все, безо всяких там усложнений. И тут мне становится немного грустно за них — казалось бы, уж тогда-то все должно просто взять и сложиться. Но не берет и не складывается.       А затем официант осторожно ставит передо мной крем-суп из печеной тыквы, который меня сразу приободряет. Недалекий я товарищ, чо. Суп отличный — густой, нежный, чуть пряный, и тыквенные семечки придают ему текстуру. Ням. Ам-ням-ням.       Разговор куда-то уплывает, пока я все внимание переключаю на еду. Кажется, сюда положили немного мускатного ореха. Ну, имбиря-то точно.       Когда я в следующий раз поднимаю голову, Джаспер изводит Перепуганного, ругая в своей изощренной манере кандидатов наук по философии, которые не приносят никакой пользы ни обществу, ни человечеству, ни университету, и, судя по выражению лица, Перепуганный уже мечтает утопиться в своем супе.       — А сам ты чем занимаешься, Джаспер? — спрашиваю я, пока уносят тарелки, чтобы спасти от него несчастного парня.       Он высокомерно вскидывает голову.       — Главным образом я работаю над историографическими рукописями эпохи Классического Средневековья на латыни, французском и английском. — Понятия не имею, что это все значит, но хмыкаю с умным видом. — Как и доктор Хантер, — добавляет он тихим натянутым голосом.       — Я пишу книгу о развитии национального самосознания англичан в Британии после великих географических открытий, — кивает Шерри.       — Книгу? — выдавливает Джаспер.       Мама временами устраивает вечеринки. Я знаю, что делать с такими разговорами.       — А вы? — поворачиваюсь я к Перепуганному.       Он что-то бормочет себе под нос.       — Что, еще раз?       — Я исследователь на отделении онкологии.       — В смысле… рака?       Он смотрит несчастным взглядом на приборы перед собой.       — Мы пытаемся лучше понять сопротивляемость опухолевых клеток на молекулярном уровне к лучевой терапии.       — Ух ты. Да-а, звучит очень бесполезно.       Лори и Шерри смеются, а Джаспер осушает целый бокал белого вина, который ему когда-то успели подать. А потом Лори практически набрасывается на Перепуганного, и они погружаются в крайне оживленный разговор о BKM120, перфузионной компьютерной томографии, 18F-чего-то и ПЭТ-КТ того-то. Джаспер и Шерри начинают обсуждать манускрипт из какого-то монастыря в Сент-Олбанс.       А я просто готовлю себя к опаленному корнуоллскому сибасу с крабами и кунжутным соусом.       О, да. Неси, детка.       Мне и правда не обидно, что меня не включают в разговор. Во-первых, еда тут заслуживает внимания, и потом я просто люблю спокойно погружаться в атмосферу. В зале шумно из-за окружающего нас дерева и стука тарелок и приборов, но в то же время обстановка кажется необычно задушевной: пузырьки разговоров в лужах туманного света свечей. Официанты, которых легко спутать с гостями, потому что они тоже одеты в черно-белое, лавируют из тени в тень и не дают опустеть бокалам.       Я весь забурился в оленину с беконом, капустой, каштанами и тыквенным пюре, когда вдруг понимаю, что Шерри обращается ко мне. Но оказывается, ему интересно, что сейчас делает моя мама, так что я рассказываю ему про выставку под заброшенным виадуком. Говорить про нее не так-то легко, потому что она называется …. В смысле, название самой выставки — это знак «…», просто и понятно, ага.       Что вообще-то гениально, наверное. Хотя я-то в этом ни хера не соображаю.       И тут по столу проходит такая волна. На нас оборачиваются, и я слышу мамино имя на губах незнакомых людей.       Блииин.       — Тоби? — спрашивает Лори, нахмурившись. — Твоя мама какая-то… известная личность?       Джаспер подленько хихикает в свою оленину.       — Немножко известная, друг мой, — говорит Шерри. — Самую чуточку.       Тихий библиотекарь поднимает на нас голову. Он очень бледный, а глаза прячутся в тенях от пламени свечей.       — Она художница, Лори. Ра-работает вместе с моим бывшим. Или, по крайней мере, работала, когда… раньше… — Пальцы библиотекаря сжимаются вокруг вилки, и, кажется, у него кончились слова.       — А как вашего бывшего зовут? — спрашиваю я.       — М-мариус?       — А, я помню Мариуса. — Высокий, горячий байронический юноша, как и большинство маминых прекрасных, художественно одаренных юношей. Блин. Надеюсь, они не спят друг с другом. — Он очень такой… пылкий?       Библиотекарь отвечает мне несчастным взглядом и утыкается глазами в тарелку, а я чувствую себя ужасно и даже не знаю, почему. Но потом кто-то еще, чьего имени я даже не помню, перегибается через Лори и спрашивает:       — У тебя правда трое отцов?       — Э-э… нет. — Я делаю секундную паузу, поскольку уже далеко не первый раз отвечаю на этот вопрос. — У меня их пять.       Лори разворачивается ко мне так резко, что едва не влетает локтем в масло.       — Пять? В каком смысле пять?       — Да ничего такого. Мама просто спала с целой кучей народа, когда забеременела, и это, наверное, даже к лучшему, поскольку ей тогда было пятнадцать, так что никто, по крайней мере, в тюрьму не попал.       — Господи боже, — бормочет себе под нос Лори. И мне уже как-то неспокойно от мыслей о его возможной реакции, но раз уж начал, то надо закончить.       — В общем, потом часть из них вызвалась помогать, потому что это все было ну очень скандально и заманчиво, и где-то пятеро умудрились не отсеяться и остались на таком нерегулярном графике.       — И вы даже не подумали сделать анализ ДНК? — Не нравится мне осторожный тон Лори.       — Слушай, да плевать, чей был сперматозоид. Мне хотелось просто, чтобы кто-то шагнул вперед и сказал: «Я». Лет в девять где-то меня это так забодало, что я собрал их всех и, такой, поставил условие: «Больше никаких отцов на полставки. Выбирайте». — Надо куда-то деть руки, поэтому я делаю большой глоток вина, которого даже не хочу. И с широкой улыбкой рассказываю самый смак: — И никто не остался.       Тогда я после этого пошел к деду. Обревелся у него на плече. Сейчас даже не знаю, с чего так расстроился — ведь дед-то у меня был.       — А твоя мать? — спрашивает Лори.       — Да ей было все равно. К тому времени они все стали друзьями по большей части, но, в общем-то, она с ними тогда уже покончила. — На меня все смотрят в любопытстве и нетерпении. Так что приходится, вздохнув, рассказывать им то, о чем они так хотят услышать. — Она не верит, что ты должен спать больше одного раза с тем же самым человеком. Потому что… иначе это как ксерокопировать произведение искусства.       Лори реально закатывает глаза.       — Твоя мать не верит в ксероксы?       — В механизмы массового производства. — Я набираю в грудь воздуха и монотонно зачитываю: — «Даже в самой совершенной репродукции отсутствует один момент: здесь и сейчас произведения искусства — его уникальное бытие в том месте, в котором оно находится».       Вот так я и начинаю массовые беспорядки, когда все одновременно говорят об искусстве и его смысле, природе аутентичности и прочей стандартной фигне.       Лори молчит. Пытаюсь поймать его взгляд, и когда получается, он говорит мне одними губами: «Ты вообще кто?»       А я ему в ответ, тоже губами: «Я твой».       И мы держимся за руки под столом, пока не вносят яблочно-айвовый тарт с крошкой. Пена из кальвадоса выглядит ничего, а на вкус это полный улет. Мне хочется слизнуть ее с пальцев Лори. Божечки. Лори и еда. Две мои самые любимые вещи.       — А ты, Тоби? — разрезает мой личный гастрономическо-похотливый туман голос Шерри.       — А? — Господи, только не спрашивайте меня об искусстве, мне на него покласть.       — Ты тоже художник?       — Э-э, нет. — Я включаю Капитана Очевидность: — Это по наследству не передается.       Он так мило улыбается, что даже немного чувствую себя сволочью, что так сорвался.       — Просто подумал, что у тебя, наверное, тоже есть к этому интерес.       — Нет, я работаю в кафешке.       — Ужасно богемно с твоей стороны, — протягивает Джаспер.       Ёпт, иногда тебя опустят несмотря, блин, ни на что.       — Угу. Близнецы Крэй вроде как вышвыривали оттуда людей прямо из окон.       — Дай угадаю: днем ты изучаешь человеческую природу, а по вечерам работаешь над своим романом?       — По вечерам я езжу к деду и жду выходных, чтобы увидеться с Лори. — И теперь у всех на лицах разочарование. Ну, у всех, кроме Лори. Эх. — Раньше мне хотелось стать поэтом, ясно?       — И почему передумал? — Я уже плохо соображаю, кто смотрит, а кто спрашивает. Пожимаю плечами в ответ.       — Слишком люблю поэзию.       Джаспер отодвигает в сторону свой чуть надкусанный тарт — преступное расточительство, по-моему — и придвигает бокал с вином. Он опирается локтем о стол, чего вообще-то делать не положено, и подпирает ладонью подбородок, изучая меня своими красивыми глазами и улыбаясь едва заметной, загадочной улыбкой.       — Я тебя решительно обожаю, Тобермори. Каким поэтам отдаешь предпочтение?       С ним так легко забыть, что кроме него существует еще целый мир.       — Да всяким, на самом деле.       — Только не надо кокетничать. Тебе не идет.       — Ну ладно. Мне нравятся… метафизики, особенно Донн и Марвелл. И граф Рочестер. И Франсуа Вийон. И Байрон. И Джерард Мэнли Хопкинс.       — Значит, любишь стихи пожестче и побрутальней.       — Как и мужчин.       На Лори нападает приступ кашля.       — Просто нравится, когда звучание тоже составляет немалую часть картинки, понимаешь?       — Понимаю, — серьезно отвечает Джаспер. И, кажется, не шутит.       — Я люблю и Уилфрида Оуэна. И Мину Лой — она единственная из модернистов, кого я переношу. И Бренду Шонесси. И Ли Ян Ли. И Эдуардо К. Коррала. — Мне уже становится неловко, словно части моих внутренностей показались наружу. — А, и Дона Маркиса.       Джаспер смеется, но так по-доброму, что я, можно сказать, в шоке.       — Toujours gai, Арчи, toujours gai.       Тут я, кажется, куда-то выпадаю, потому что в следующий момент уже нет ни стихов, ни мягкого ритма голоса Джаспера, а Лори тянет меня за локоть.       Вместе с нами встает и вся комната. И вот вам показатель, как быстро начинаешь принимать странное за само собой разумеющееся, потому что я не удивляюсь ни на секунду. А скоро начну ожидать, что окружающие будут прыгать вверх-вниз, смотря, что именно я делаю.       Чувствую, что Лори весь напрягся, но не могу понять, почему.       — Следующая часть тоже традиционная, — говорит он с резкой ноткой в голосе, подталкивая меня к боковой двери. — Мы сядем в круг, по которому будут пускать напитки. Всегда наливай тому, кто справа, и передавай графин тому, кто слева. Подливать будут, пока не перестанешь осушать свой бокал, поэтому я тебя умоляю, не забывай о том, чтобы остановиться, иначе мы просидим там вечность.       — Хорошо. Передавать налево. Потом перестать пить. Ясно. — Улыбаюсь ему, но он не отвечает мне улыбкой.       — И боюсь, сидеть мы будем по-отдельности.       — Что? Почему?       — Не знаю. Просто так получается.       Надеюсь, он не в духе потому, что не сможет пить бренди, держась со мной за руку, хотя и не уверен. Вроде я его нигде не опозорил.       Мы все набиваемся в другую комнату — для разнообразия не обшитую дубом, но с большой хрустальной люстрой. Все кресла расставлены в форме подковы вокруг камина, и на входе нас так разделяют по разным направлениям, примерно как пассажиров на Титанике.       Я очень хочу вцепиться в Лори, но не могу. Иначе буду смотреться как дятел.       Кажется, это задумано как такая особая социальная алхимия, потому что меня проводят к нужному креслу как на праздник. В следующем уже сидит какой-то мужик, и надо же — кажется, он счастлив видеть, кто ему достался. Пока я сажусь, мы пожимаем руки и представляемся, его зовут Харрисон Уитвелл.       Он тоже американец, о чем я мог догадаться уже из имени и фамилии, которые можно поменять местами, а смысл не изменится. Что у Америки за фишка такая с именами, которые выглядят как фамилии, и наоборот? Нет, ну правда? Харрисон оказывается юристом и почетным иностранным членом. Не уверен, что именно это значит, но он вроде гордится. И мантия на нем не такая, как у остальных — с хардкорно-алыми полосами по краям.       Сначала я немного… ну, не прямо стесняюсь, но чувствую себя неуверенно. Вообще, пугает, когда тебя вот так дают другому человеку и ожидают, что ему захочется с тобой разговаривать. Но только он и правда хочет поговорить со мной или, по крайней мере, очень хорошо притворяется. Он очень приятный, не слишком напористый, и, кажется, я ему интересен. Он задает кучу вопросов и рассказывает множество смешных историй. Когда до нас доходят графины, он за мной ухаживает и наливает сладкое белое вино и рубиново-красный портвейн в маленькие фужеры. Но я помню, что говорил Лори. Помню, что надо остановиться, и передаю графин сидящему слева.       Самое лучшее, это когда вино доходит до дальнего края подковы. Там сделан целый механизм, который перевозит его обратно на другой край.       Графины позвякивают на деревянных направляющих, и я прямо не могу оторвать от них взгляд.       — С ума сойти, ведь кто-то же сел и все это реально придумал.       — Учитывая, где мы, меня это совершенно не удивляет, — хитро улыбается мне он.       Мы оба смеемся, а потом его рука как бы плавно переходит на мое колено. Неужели меня сексуально домогаются? Честно говоря, в чем-то это даже приятно. Я не привык думать о себе как о человеке, которого кто-то захочет сексуально подомогаться. Наверное, Харрис (как мне разрешено его называть) слегка со мной флиртует, но очень ненавязчиво и галантно, что мне… эм, прямо нравится. Я совершенно не чувствую себя в опасности. Просто особенным. Не так, как это может сделать Лори (ну, иногда, когда он забывает, что не имеет права считать меня особенным), но все равно по-хорошему.       Так что рука Харриса остается на моем колене, и мы разговариваем и разговариваем, а графины ходят и ходят по кругу, и обстановка как-то гипнотизирует. Мы обсуждаем все на свете, и я ему слегка подыгрываю. Он постарше Лори, и не скажу, что у меня такой фетиш на людей не по моему возрасту — к которым и Лори не относится, он просто Лори — но в Харрисе есть много того, что мне нравится. Уверенность в себе, теплое отношение к людям и интерес к Тоби Финчу.       Похоже, когда дело доходит до последнего пункта, я превращаюсь в такую бесстыжую потаскуху.       По кругу посылают не только бухло, но и фрукты с шоколадом, а ближе к концу еще и красивую коробочку, которую Харрис открывает для меня.       — Понюшку?       — Господи, что, серьезно? — Кажется, я это произношу громче, чем рассчитывал, потому что разговоры как-то стихают.       — Хочешь попробовать?       Ну. И пусть никто не говорит, что Тоби Финч отказывался что-либо пробовать.       — Э-э, может быть, но не знаю, что нужно делать.       Он знает и проводит для меня мини-лекцию о нюхательном табаке для чайников, перед тем как насыпать чуть-чуть на ладонь между большим и указательным пальцами и предложить ее мне.       Гулять так гулять, да? Я нагибаюсь и занюхиваю. Осторожничаю — и что-что, а резко втягивать все в ноздрю точно не положено — но в итоге табак попадает в нос, так что, думаю, мой первый опыт все же не окончился провалом. В мозгу возникает такая бледная вспышка, как от правильной дозы васаби.       Мне даже аплодируют за храбрость — круто.       Вот только Лори не выглядит довольным. Его глаза настолько холодные, и в них ходят такие тучи, что он уже кажется не моим Лори, а тем человеком, которого я впервые увидел в клубе — отстраненным, диким и на порядок выше моего уровня.       Может, не стоило нюхать? Он же доктор и, наверное, имеет свое непререкаемое мнение насчет веществ, вызывающих привыкание. Но не превратит же меня одна понюшка в табакомана.       В конце концов нам разрешают закончить распитие и снова идти общаться с остальными. Харрис вручает мне одну из своих визиток, которые он держит в такой серебряной коробочке, и просит позвонить ему, если вдруг окажусь в Чикаго или захочу дать юриспруденции второй шанс. Он говорит, что из меня вышел бы хороший юрист, что, конечно, приятно, но ни в жизнь.       И тут Лори хватает меня за плечо и разворачивает лицом к себе.       — Ты что, совсем…       — Пойдем выйдем. Мне надо с тобой поговорить.       Он даже не оставляет мне никакого выбора, просто тащит за собой к выходу и в тишину крытой аркады.       Мне слышно его дыхание, такое же тяжелое, как и во время секса.       — Какого черта, Тоби? Нет, какого черта, а?       Кажется… я его почти боюсь. Ощущение охрененно странное, скажу я вам. И к никотину у него какая-то нездоровая ненависть.       — Ты о табаке?       — Обо всем.       — Я только чуть-чуть понюхал.       — Да хер с ним, с табаком, я о… о…       — О чем? — удивленно моргаю я.       — У тебя что, какой-то… гейский комплекс Электры? Фетиш на мужчин постарше? Нереализованные чувства из-за отца? Что?       У меня отвисает челюсть. Не могу понять, злость это или обида. Ну, чувствую и то, и то, но не знаю, чего из них больше.       — Господи, Лори, ты что себе позволяешь?       — А ты что себе позволяешь, когда вертишь хвостом перед половиной моего долбаного колледжа?       — Я не…       Не дав закончить, он толкает меня к стене, вжимает в нее всем телом и запечатывает мой рот своим. Ёпт, сильный какой. И пышет яростью, как жаром, а сам поцелуй довольно злой и суматошный, со вкусом сладких и серьезных вещей.       И вот как это расшифровывать?       Хотя. Погодите. Нет. Мать моя женщина.       Я не могу по-нормальному от него оторваться — по крайней мере, не уверен, что хочется — но поворачиваю голову, чтобы ему было сложнее целовать.       — Лори, ты что, ревнуешь?       Снова сгущается тишина, а он уже чуть менее сильно прижимает мое тело к стене.       — Твою мать. — Всего пара слов, но в них столько поражения.       — Ничего страшного.— Поднимаю ногу и закидываю ее ему на бедро, прижимая ближе. Надеюсь, он поймет и снова вернется к жесткому совращению меня. — В смысле, я не пытался заставить тебя ревновать, и вообще, нашел о чем переживать. Я же весь твой. Но это дико заводит.       — Дурацкая подростковая истерика не должна заводить, Тоби. Боже, да что со мной такое?       — Я тебе нравлюсь — вот что с тобой такое. И ты не хочешь даже в мыслях меня представлять с кем-то другим.       Его пальцы двигаются очень нежно, когда он убирает ими челку мне со лба.       — Ты был обворожителен. Неудивительно, что они все тебя хотят.       Может, в этом есть что-то нездоровое, но я сейчас так охеренно горд, что сердце крутится где-то вокруг вершины одного из шпилей. Наверное, в безумии ревности и плохо представляя, что с этим делать, Лори преувеличивает. И я, естественно, ничуть не пытаюсь его расстроить, но мне нравится, насколько он меня хочет. Насколько не в силах сейчас этого отрицать.       — Ну, им меня не получить. Потому что я твой.       Он кивает.       — Скажи, — подталкиваю я его бедрами.       Медлит. Дольше, чем когда-либо. Дольше даже, чем когда я выцеплял что-то, чего Лори не хотелось хотеть, и заставлял о нем умолять.       Я от этого нервничаю, хотя с другими его паузами такого никогда не было. Наверное, потому что сейчас все не игрушки.       — Потому что… — В темноте сложно прочесть чьи-то чувства по лицу, мне виден только блеск глаз. — Потому что… — Во второй раз слова звучат сипло, словно он на грани слез. — Потому что… ты мой.       — Твой. Только твой. — Закидываю руки ему за шею и чуть не падаю, потому что для опоры остается только одна нога, но Лори меня крепко держит между ним и пятисотлетней каменной стеной.       Его щека трется об мою, чувствую кожей первые намеки на щетину. Несмотря на пену из кальвадоса и сотни лет цивилизации, Лори до сих пор дик и неприручен.       — Боже мой, Тоби, прости меня, пожал…       — Даже не вздумай извиняться. Мне так понравилось.       — Понравилось, значит? — В его голосе появляются новые нотки — игривость и намек на угрозу, от которого меня прошибает возбуждение. Отвечаю ему широкой улыбкой.       — Ага. Я же грязная вертихвостка, забыл?       Он хватает мои запястья и вытягивает их у меня над головой, бережно держа ладонями, чтоб я не поцарапался о камень. Не скажу, что фанат наручников и прочих цепей-веревок на своей персоне, но с Лори это почему-то все равно воспринимается как что-то, что он мне дает — всю свою мощь в обмен на все, что мне пожелается с ней сделать.       Награждаю его взглядом грязной, надеюсь, вертихвостки.       — Так я ставлю сильных мужчин на колени.       Он глубоко и беспомощно стонет, и этот звук нашего внезапно слишком интимного момента эхом отражается от стен галереи. А потом Лори утягивает меня от двери подальше в тень, и мы снова целуемся, неуклюже шаря руками в темноте, и весь мир сводится к одним прикосновениям, звукам и секретам.       Лори двигается грубо — по-хорошему грубо — как будто не способен себя до конца контролировать. Он опять прижимает меня к стене всем телом, но я держу руки свободными, чтобы можно было запустить их ему в волосы, огладить натянутые мышцы спины, впиться пальцами в задницу. Нащупать пульт у себя в нагрудном кармане и нажать кнопку, заставить Лори дрожать и извиваться, уткнувшись лицом в мое плечо, чтобы приглушить крики. После чего он становится еще бешенее и разворачивает меня лицом к стене, нагибая над бортиком аркады.       Я упираюсь руками в холодный камень. Лори нависает сверху, проходясь зубами мне по шее у затылка, и из самой глубины горла у меня вырывается сдавленный стон.       Смотримся мы, наверное, охеренно. Сцена разврата в арочном проеме залитой лунным светом галереи.       Я это обожаю: представлять нас вместе, пока мы в процессе. Все, чем мы отличаемся и все, в чем мы одинаковые, все способы, которыми наши тела подходят друг другу и способы, какими я могу заставить его уступить.       Пальцы Лори забираются мне под пояс. Пуговица на брюках смокинга со звяканьем отрывается и куда-то укатывается — цок-цок-цок — после чего один безжалостный рывок, и вот я уже стою с голой жопой в высшем учебном заведении с мировым именем.       По правде, это вроде как пьянит — я далеко подвинулся со времен парня, которому казалось, что трахаться головой к изножью кровати это прямо из ряда вон — но в то же время и вроде как нервирует.       Вот только мы стоим прямо позади всего, на улице темно, и уж наверное Лори бы не стал так делать, если б был какой-то риск.       Так что я просто кручу перед ним задницей и выгибаюсь, и мне так нравится, насколько сильным себя чувствую, превращаясь в грязную вертихвостку, которой я ему казался.       Лори снова стонет, а потом слышу, как он сплевывает в ладонь, и этот звук здесь такой инородный, настолько развратный и возбуждающий. И пугающий, потому что Лори, эм, приличных размеров, а моя задница просто монстр по расходу смазки. И точно знаю, что я содомит не такого высокого уровня, чтобы он тут прошел на честном слове и на одной слюне. Его ладонь ложится мне между лопаток, не давая подняться, и он проводит смазанным членом между моих ягодиц, что — учитывая, сколько раз тот член там побывал — не должно так шокировать, но тем не менее. Возможно, задница у меня в этот момент несколько ранима, и я сдерживаю слабый всхлип, зная, как у Лори сейчас стоит, как он меня хочет, и сам изнываю от этой спешки и такого выставления себя на всеобщее обозрение, от странной грани между угрозой и желанием.       И тут Лори просовывает колено между моих ног, а член — между моих бедер. Ё-мое, вроде по сравнению с остальным ничего особенного, а вот, тем не менее, особенно… и еще как. Есть что-то очень первобытное в этом подобии слияния, от чего живот ходит ходуном, а ноги подкашиваются. Кожа бедер вокруг его ствола вся такая нежная и влажная, словно это и не бедра вовсе, а, скажем, мой рот, словно Лори внутри, а не снаружи, и я стискиваю все так туго, чтобы у него пальцы на ногах поджались, а дыхание перехватило. Он толкается… об… в?.. меня, и его член натирает мне мошонку — не слишком нежно, но от этого по всему телу рикошетят заполошные мурашки.       Он обхватывает меня рукой, приподнимает с бортика и тянется к моему члену. Я вообще весь день сегодня перевозбужденный: сначала дразнил Лори в поезде, потом пальцами довел его на столе до того, что он умолял и изнывал от желания, да еще и пробка в заднице, которую сам же и поставил, а теперь и это — а я ведь и в лучшие времена не отличаюсь железной выдержкой. Так что даже немного гордился, если хотите знать, тем, как себя сегодня контролирую, но сейчас, стоит Лори меня коснуться, и я тут же слегка съезжаю с катушек. Он успевает прикрыть мне рот второй рукой аккурат на крике.       Елки. Его рука. Член. Тело, камни вокруг нас. Жаркое дыхание. Холодный воздух. Арки.       Он крепче зажимает мой рот, потому что я даже дышать тихо не могу, только издаю такие хрипло-стонущие звуки, пока он мне надрачивает и трахается промеж ног, и все так потно, липко, чуть неловко, но от этого еще совершенней. Темное, дикое и немного безобразное, и я кончаю, кусая Лори за ладонь и всхлипывая, потому что мне так хорошо, так охерительно хорошо.       Он даже не дает дыхания перевести и просто берет и опять нагибает над бортиком.       — Скажи. — Жаркое рычание над ухом.       — Что сказать? — Я не заигрываю. Мой оттраханный мозг правда ничего не соображает.       И наступает эта пауза. Секундная и бесконечная. Как глаз бури. Серое вещество в голове наконец-то находит достаточно кислорода, чтобы родить мысль. Я уже открываю рот, чтобы сказать, что принадлежу ему или что он мой и тому подобное, когда он шепчет:       — Скажи, что любишь меня.       — Я люблю тебя. — Боюсь даже думать, но я, кажется, на грани рыданий. Знаю, что Лори меня хочет в сексуальном плане, но здесь замешано столько всего еще. Он же хочет именно меня, никого другого.       В кармане лежит пульт с кнопкой, которой я подрываю Лори изнутри. Вообще, я собирался нажать ее, как только он подойдет близко к оргазму, но просто забыл. Забыл обо всем на свете, кроме слов, которые ему нужно услышать, и он кончает не с диким ревом, но так мягко. Дрожит всем телом, сжимая меня в объятьях, а я все твержу и твержу, как люблю его.       После этого наступает, ну, не минутка блаженства, а, скорее, минутка лихорадочного натягивания брюк и неумелого приглаживания волос. Мы оба пошатываемся и чувствуем хоть и не стыд, но смущение. Все еще открытые друг другу, как будто секс продолжается.       Лори приходится вытирать меня и каменные плиты платком из нагрудного кармана, и, нагибаясь, он морщится от боли.       — Тоби, мне нужно… Пожалуйста, можно?.. Там все такое чувствительное.       — Ой, блин, прости. Да, конечно.       — Ничего-ничего, все нормально, надо только ее вынуть.       Он, прихрамывая, проходит через арку в сторону Нового здания, и я слегка виновато плетусь за ним. В кустах обнаруживается спрятанный там туалет — не, реально — и Лори ныряет в одну из кабинок, захлопнув за собой дверь.       — Э, может, помочь?       — Нет. Ни за что. Ты не подождешь снаружи?       — Конечно.       Я жду снаружи, и несколько минут спустя Лори выходит, уже больше похожий на себя.       — Все нормально, да? Я тебе ничего там плохого не сделал? — нервно оглядываю его я.       — Ты заставил меня идти на официальный ужин с анальной пробкой. Да, Тоби, кое-что плохое ты сделал. — Кажется, он улыбается. — Но все хорошо.       — И я тебе ничего не порвал или еще что?       — Нет. Просто смотреть, как я достаю из себя пробку, это уже слишком.       Тут я спохватываюсь:       — Э-э, а кстати, где она?       — В мусорке, милый. Я отказываюсь ходить с анальной пробкой в кармане.       Мы шагаем по залитым лунным светом дорожкам, и я подхватываю его под руку.       — Да это просто отмазка такая, чтобы не пришлось больше ее носить.       — Да, ты меня подловил.       «Ага» — думаю я. «Я тебя поймал». И прислоняюсь к его плечу. Я такой довольный и уже начинаю клевать носом, но не хочу, чтобы моя магическая ночь древних традиций, хорошей еды и перепихонов в крытых галереях заканчивалась.       Он высвобождает руку и вместо этого приобнимает меня за плечи, что даже лучше.       — Там уже все кончилось? — спрашиваю я. — Или нам надо вернуться?       — Можем, если хочешь. Большинство гостей уже разошлись, но кто-то еще должен быть.       — Да не, не надо. Мне так больше нравится.       Мы идем обратно через галерею в передний двор. Наши шаги звенят на каменных плитах дорожек.       — Я о тебе столького не знаю, правда? — И его голос очень тихий, когда он это произносит. Только для меня.       Так странно, ведь я, можно сказать, восьмерки в воздухе делал, лишь бы Лори мной заинтересовался, а теперь он спрашивает, и чувствую, что не готов отвечать. Теперь я рискую слишком много всего потерять. Он слишком много мне дал.       Сегодняшний день… у меня еще ничего лучше не было. Вдвоем с Лори. Почувствовать себя частью его мира, его жизни. Быть тем, кого он так хочет и так ценит, что ревнует к другим.       Да, это не любовь, но достаточно близко к ней, верно?       Но что случится, когда он поймет, что нечего тут ревновать? Что если правда обо мне — о моей жалкой дерьмовой жизни — снова все изменит? И это когда мы наконец-то приблизились к той точке, в которой я хочу находиться.       Так что бросаю ему широкую улыбку.       — Спроси меня как-нибудь.       — Мог бы хотя бы о своей матери рассказать.       — Ну, а вдруг мне нравится быть для тебя просто Тоби.       — Да разве ты можешь быть кем-то еще, глупенький мальчик? — Его голос звучит как-то раздраженно, но в нем слышится и еще что-то. О чем у меня даже никаких намеков на предположения нет. Тут Лори останавливается и разворачивает меня лицом к себе. — Понимаешь, дело в том…       Господи, он же совершенно серьезен. И я так боюсь, что сейчас возьмет и начнет требовать ответы — «Почему ты не учишься? Как умудрился все так похерить? Я что, правда встречаюсь с парнем, который жарит яичницы за минималку? Да как вообще такая заурядность вроде тебя может быть отпрыском такого знаменитого гения, такой бунтарки?» — что в панике пускаюсь в квикстеп.       Лицо у Лори, конечно, пока я тут прыгаю, это да-а.       — Тоби, какого черта?       — Не знаю… Просто мне так хорошо, а по камням так здорово стучится, что захотелось потанцевать.       — Мы не в фильме времен золотого века Голливуда, Тоби.       Я протягиваю ему руку, и луна поливает светом мой смокинг.       — Зато черно-белые.       Тени пляшут на его лице, пока он смеется.       — Не знал, что ты умеешь танцевать.       — Слушай, ну я же тебе не варвар. Меня дед научил.       Предлагаю ему руку, но он просто взирает на нее, как на дохлую рыбину, а потом вообще отодвигается.       — О… Я не умею. Не умею танцевать.       — Что, вообще-вообще? Даже когда слышишь АББу?       — Я прилагаю все усилия, чтобы никогда не слышать АББу.       — Да я покажу, тут все просто.       Но он качает головой.       — Не надо, правда не надо, Тоби.       Я прохожу слоу-квик-квик-слоу по… как его там правильно?.. двору-каре с воображаемым партнером. И раз Лори смотрит, фасоню, добавляя еще парочку румба-кроссов, и постепенно через правые повороты и поступательные шассе выруливаю к нему. Я даже слегка запыхался — двор здесь очень даже большой.       — И ты называешь себя джентльменом?       — Я себя джентльменом никогда не называл. — Голос у Лори строгий, но потом он улыбается и легонько меня целует. — Мне понравилось смотреть, как ты танцуешь.       — Станцуй со мной. Это куда веселее.       Снова пробую предложить ему руку, и в этот раз Лори ее принимает. Очень нерешительно, и сама ладонь чуть вспотевшая. Неужели боится? Господи, ну просто ми-ми-ми.       Поставить его в нужную позицию оказывается так же нелегко, как заставить Железного Дровосека двигаться, не смазав маслом, но в итоге у меня получается. В соревнованиях Лори, конечно, не победить, но могло быть и хуже. В смысле, теоретически должны существовать и менее удобные и грациозные позы, которые может принять человек. Пусть и сам я их не представляю.       До этого я планировал, что вести будет он, как куда более высокий, но теперь понимаю, что однозначно нет. Лори напряжен, как доска, а та ладонь, что держит мою, превратилась в перепуганную клешню.       А я-то думал, что сильнее полюбить его просто не в состоянии.       Так что вспоминаю, как у меня получалось успокаивать во время секса — как вот когда он затих, прикованный цепями к кровати — и повторяю тут. Говорю Лори, что все будет хорошо. Что он красивый. Потому что для меня он на самом деле красивый, и больше всего как раз в именно те моменты, когда делает что-то, что вообще-то не слишком хотел бы.       Боже мой, какой же я маньячина.       Ну и пусть. Когда взамен получаю такое, меняться я не собираюсь ни за какие коврижки.       Объясняю Лори основные шаги, а потом вместе с ним их повторяю. Сперва он не доверяет мне, не доверяет себе, не хочет или не может расслабиться, спотыкается об мою ногу, о свою ногу, о часть абсолютно ровной поверхности и наступает мне на пальцы. Не раз.       Я уже начинаю думать, что совершил ужасную ошибку, когда он… по-другому и не скажешь… он сдается, и мы танцуем. Слоу, слоу-квик-квик-слоу, слоу-квик-квик-слоу, слоу-квик-квик-слоу. Он даже дает мне изобразить парочку правых поворотов и локов назад без застывания, спотыкания или вминания моих туфель в пыль.       Я увеличиваю темп. Это ж все-таки квикстеп, а не напуганный-и-несколько-медленный степ, и Лори даже выдает пару смешков, пока мы галопируем по двору в объятьях друг друга. Получается процентов на пять грациозно и на десять — умело, но какого хрена — танцуем же. И чем быстрее, тем ближе к тому, чтобы взлететь.       В конце концов Лори спотыкается, и мы замираем, хихикая, ловя ртами воздух и тискаясь.       — Ну, теперь нам осталось только повторить под музыку, — говорю я ему.       — Ну, теперь мне осталось только где-нибудь прилечь. Желательно с мокрой тряпкой на лбу.       Я притворно зыркаю на него.       — Не так уж и плохо вышло.       — Я же сказал, что танцевать не умею.       Притягиваю его обратно в позицию.       — Не-е, ты просто не танцуешь. Чувствуешь разницу?       — Для меня — никакой разницы.       Пытаюсь вспомнить что-нибудь, подходящее для квикстепа и напеваю начало «Walking on Sunshine». Лори превращается в статую.       — Особенно не под Katrina and the Waves.       Нет, стало быть. Поглядываю на него исподтишка — на мужчину, которого люблю, но не могу звать своим парнем. Вспоминаю, как он стоит на коленях. Как касается меня. Как смотрит. Вспоминаю его грусть и тайную радость, которой он делится только со мной. Все способы, которыми заставляет меня почувствовать себя сильным.       Все то, что он обо мне не знает.       И теперь понимаю, подо что нам нужно танцевать.       «Dear, when you smiled at me, I heard a melody…»       И Лори улыбается, и мы танцуем, и это просто адский пипец. Раз мне как бы надо частично сосредоточиться на песне, считать в то же время уже не получается, и Лори постоянно сбивается с ритма, а наши тела будто вообще забыли, как двигаться в унисон.       И я уже готов махнуть на все рукой, как…       «Zing! Went the strings of my heart».       Ко мне присоединяется еще один голос. Куда лучше поющий — непринужденный тенор от человека, у которого вообще-то есть слух и вокальные данные. Джаспер, прислонившийся спиной к арке, которая ведет к крытой галерее, с бокалом вина в одной руке и сигаретой в другой.       Мы с Лори врезаемся друг в друга. И оба таращимся на Джаспера. А он непринужденно так дает отмашку рукой — мол, продолжайте — словно это абсолютно нормальное зрелище.       Так что мы снова кладем друг на друга руки. Я веду, Лори следует, а Джаспер поет, и нас освещает луна, и мы танцуем и танцуем, пока не начинаем летать, а мое сердце до того надзиньканное, что вообще просто.