no limit

Бан Чан разглядывает Феликса: хрупкий мальчик с осветленными волосами и россыпью веснушек на носу и скулах, точеных, острых, будто высеченных из камня умелой рукою скульптора. Полные губы на вид мягкие, налитые ярким цветом. Такие бы целовать не отрываясь. И руки. Его аккуратные маленькие ладони, они сжимают пачку бананового молока – и, видимо, сжимают чересчур: с трубочки, прямо по подбородку и дальше на футболку стекает светлое молоко. Бан Чан, кажется, очарован. А затем Феликс открывает рот: – Ну бля-ядь, – протяжное и (господи, ужас какой, какой кошмар) басовитое срывается с его языка – ну йобанаврот, только же надел новую футболку. Феликс открывает рот и матерится, как сорокалетний мужлан, но что еще больше ввергает Бан Чана в ужас – его голос, который настолько резонирует с внешностью. Наверное, где-то что-то в его мозгу щелкает, переключается с нормального режима в режим млеющей маленькой девочки, потому что дальше Чан перестает адекватно воспринимать реальность и все, чего ему от этой жизни становится нужно, это чтоб рядом сидел один Феликс и постоянно что-то наговаривал своим этим ужасным, грубым (прекрасным!), голосом ему на ухо. И не важно, что это было бы – от грязных матерных словечек до цитирования строк из сонетов Шекспира. Феликс прекращает разглядывать свою испорченную футболку и ловит на себе совершенно ошалелый взгляд Бан Чана. – Может быть у вас есть в продаже влажные салфетки? Открывать молоко не отходя от кассы и при этом одновременно пытаться сложить деньги в кошелек было заведомо провальной идеей (заведомо провальной идеей было рождаться таким криворуким и тупеньким, но это уже из другой оперы, конечно). – А, – тормозит Чан, – да, есть. Но делать хоть что-то не торопится, все еще чуть ли не с открытым ртом пялясь на чужое лицо. Ладно, на фоне некоторых индивидов Феликс, может, не такой уж и тупенький. Он раздраженно цокает, закатывает глаза: – Пачку салфеток мне, господин кассир. Пожалуйста. Пробивая салфетки, Чан приходит в себя с трудом, и вот лучше бы он не, потому что за следующие слова сам бы съездил себе разочек по роже, или даже не один разочек. – Ты очень красивый. Можно я приглашаю тебя в кино, а ты соглашаешься? Феликс упорно молчит, забирает салфетки, достает одну из пачки и с усердием принимается оттирать от футболки молоко. Он молчит, пока молочные следы на ткани не превращаются в сплошное мокрое пятно, и только после этого отвечает. Говорит спокойным тоном, ровным, и не понятно, иронизирует он или спрашивает всерьез: – У меня где-то на лбу высечено, что я гей или хотя бы би? А затем он улыбается: – Но если ты платишь, то не откажусь. Фильм не запоминается им ничем, кроме жара тел друг-друга, почти соприкасающихся коленями в тесноте зала кинотеатра, и собственным частым дыханием на фоне – почти безлюдный зал тих, и если б не редкие резкие шумы звуковой дорожки фильма из колонок, можно было бы слышать любой незначительный скрип и шорох. И может быть можно было услышать, как рука Чана накрыла руку Феликса. Феликс целуется, словно вот-вот взорвется планета и времени у них в запасе почти не остается: все счетчики сходят на нет, досчитывая последние секунды, и он жадно жмется к губам Бан Чана. Кусается в поцелуй, лижет, льнет к Чану и словно плавится и стекает по его рукам, когда они оказываются под его футболкой и мягким касанием гладят ребра. Такой податливый и нежный, что можно сойти с ума. Феликс открывает рот: выдыхает сиплое «боже», сорвавшееся с губ бархатным басовитым стоном, а Бан Чан кончается как личность. Все, чего ему хочется – это чтоб Феликс никогда не умолкал, чтоб можно было слушать его голос всегда, целую вечность. Феликс целуется, и это просто лучшее.