no limit

Хенджин смотрит на Чанбина в ответ, скользит взглядом по его лицу — скуластому, острому, с раскосыми глазами и тонкими губами, напряженными и белеющими — и за сотую долю секунды, даже не отдавая себе в этом отчета до конца, раздражается. Просто, блядь, бесится, заводится с пол-оборота: кажется, продолжи он так смотреть — его руки потянутся к чужой шее, чтоб сдавить ее, а он и не заметит. Но если заметит, то только сожмет пальцы сильнее. До хруста костей. О, ему точно хватит сил и злобы, чтоб переломать чертову шею чертового Чанбина голыми руками. Или схватить его на затылке за волосы и с силой припечатать его бесящее смазливенькое лицо прямиком в стену. Или дотащить по коридору до ванны и там уже вписать в фаянс унитаза. Разнести его башкой белую керамику. И его череп размозжить тоже. И возвышаться потом над еще трепыхающимся телом, наблюдая, как вместе с кровью и мозговой жидкостью из Чанбина вытекают остатки жизни. Хенджин смаргивает наваждение, прогоняет картинку, навязчиво и сладко маячащую перед глазами. Чанбин трогает его за запястье — точнее, бесцеремонно обхватывает, да с такой силищей, будто заключает Хенджина в тиски, не оставляя шанса на маневр для побега. И пялится этим своим отупелым взглядом сдыхающей рыбины. Пялится-пятится-пялится. И молчит. Только костяшки пальцев белеют с каждой секундой все больше по мере его усиливающейся хватки. — Пусти, — шипит Хенджин на него, но Чанбин игнорирует. Игнорирует очень зря, потому что все его действия еще немного, и точно доведут Хенджина до греха. И тогда уже он не будет отвечать за последствия. Чанбину понадобилось какое-то время, чтоб до него дошло, что он делает Хенджину больно. Он осекается, ослабляет хватку, но наступает ближе. Его лицо буквально в паре сантиметров от хенджинова, и его дыхание касается мягкой кожи, обдает жаром. Хенджину хочется извернуться, и не чувствовать. — Я люблю тебя, — выходит у Чанбина на редкость жалко, — я так сильно тебя люблю. И он делает то, что делает: сокращает оставшееся между их лицами расстояние и вжимается влажными губами в губы Хенджина, проталкивает свой язык ему в рот. Мокрый, скользкий, мерзкий. Хенджина разрывает от двух желаний, и он не уверен, какое преобладает: убиться самому или убить Чанбина. Тот с упрямством насилует его рот, хватка с запястья перемещается на подбородок. Давит пальцами на щеки, на челюсть, не позволяя Хенджину сомкнуть зубы. Он гладит языком хенджинов язык, небо, да почти до глотки достает. Вклинивает меж хенджиновых ног колено и давит бедром ему на пах, сам прижимается к его ноге своим и трется. И Хенджин с ужасом понимает, что у Чанбина стоит. На него. На его, по всей видимости, беспомощные попытки сопротивляться. Да не важно, на что конкретно — сам факт происходящего настолько потрясающ в своей кошмарности, что Хенджина почти тошнит. Он отталкивает от себя Чанбина — тот оступается, едва не завалившись назад — и мажет по его скуле кулаком. С такой силой, что после его удара остается ссадина, а собственные костяшки саднят. — Никогда, — буквально выплевывает он, — слышишь? Никогда в жизни не смей меня больше касаться. Особенно вот так. Его слова — яд, смертельная доза, и он сочится с губ прямо под ноги. Вот же сука бесячая, думает про себя Хенджин. Бесячая сука. Сука-сука-сука.