no limit

Бан Чан проминает своим телом кроватный матрас, утопает в нем всем собой, будучи полностью расслабленным, и безучастно пялится в противоположную стену: там завитки на обоях складываются в незатейливый узор; но даже это остается без внимания, его взгляд – стекло, и смотрит он сквозь. На другой стене висят часы, сделанные под музыкальную пластинку, красивые, из темного полупрозрачного стекла с фиолетовыми разводами внутри. Чану не нужно на них смотреть, чтоб знать, что они там, и как именно они выглядят – достаточно слышать мерное их тиканье, отмеряющее каждую прожитую секунду, и ассоциативный ряд услужливо подкинет картинку. Он думает ни о чем и обо всем одновременно. Мысли, поверхностные, скользят потоком сознания, в прочем, не задерживаясь надолго, его голова остается восхитительно пуста. Только на периферии, где-то над ухом, раздражающим комариным писком звучит голос Чонина. Чонин шумный, больше шумный, чем Чан согласился бы терпеть, и он не затыкается почти никогда, продолжая нести какую-то чушь. Чушь извергается из его рта, – словно проточная вода из-под крана, который забыли закрыть, – примерно двадцать четыре на семь, с редкими перерывами на сон, еду и туалет. И Чан так устал, так смертельно устал. Слушать его, отвечать ему. Смотреть на него. У Чана разве на лбу не написано капслоком яркими горящими буквами: «господи я так заїбався»? Или там из-за спадающей до самых бровей блондинистой челки не разглядеть? Тогда шах и мат, аметисты, вот вам белая футболка с надписью на русском «иди на хуй». Совпадение? Даже близко нет. Чан чувствует себя... никак. А под аккомпанемент голоса Чонина ему вовсе хочется, ну, не быть, что ли – просто перестать существовать, и все. Без рождения, проживания (не)счастливой жизни и последующих за ней похорон. Чтоб такого человека, как Бан Кристофер Чан, не существовало никогда в природе. Чтоб даже намека никакого не было. Чтоб жалкий зародыш его сперматозоида остыл и загнил еще где-то в пределах латексных стенок использованного презерватива. Чтоб на его месте был совершенно другой человек. Чонин продолжает вести монолог, его голос звучит навязчиво, заполняет собой все пустующее в голове Чана пространство, и как бы Чан ни старался отвлечься – да вот хотя бы на тики и таки секундной стрелки своих любименьких часов, – у него нихуя не получается. Чонин вдруг говорит: – Ты меня не любишь. Чан открывает было рот – это стоило ему огромных усилий, губы от долгого молчания словно прилипли друг к другу, да так и высохли, ссохшись – но Чонин опережает его, не давая вставить и слова поперек. Чонин говорит: – Совсем не любишь. Чонин г о в о р и т : – А если и любишь, то недостаточно! И Бан Чан, если честно, охуевает от услышанного. Его рот, так и не изрыгнувший ничего, что хотя б отдаленно было похожим на связную по смыслу успокаивающую фразу, закрывается, захлопывается со звонким лязгающим звуком – насколько вообще может громко захлопнуться охуевающая челюсть – и переводит взгляд на Чонина. Взъерошенного, раскрасневшегося от злости и обиды, переполняющих его, готового вот-вот лопнуть от этих своих эмоций. На вдруг замолчавшего Чонина. И в комнате наступает такая оглушительная тишина, такая долгожданная, что Чан сам испугался звука собственного закрывшегося рта. Любить недостаточно – это, простите, блядь, как? В понимании Чана это что-то вроде: ебашить со всей силищей человека башкой об стенку и приговаривать при этом «любименький мой, хорошенький, ты у меня такое золотце, такой сладенький, люблю тебя до луны и обратно»; вот так как-то. А не отсутствие романтики в их совместной жизни и розовых соплей в сахарном сиропе. Чан немного заебался, с кем не бывает; иногда ему хочется одиночества и чтоб никто не лез в его личное пространство, да, даже любимый человек, неужели это, блядь, настолько фантастическое и непонятное желание, которого вообще не должно существовать в природе? Неужели Чонину иногда самому не хочется того же? Без всех этих поползновений в сторону его личного пространства. Просто немного спокойствия и ебучей прокрастинации на кровати в одиночестве, пожалуйста. Бан Чан молчит, и Чонин истолковывает его молчание по-своему. Его глаза поддергиваются влажной поволокой – верный признак того, что с секунды на секунду он начнет реветь. И Чан на самом деле не знает, что хуже: вечно несущий всякую чушь Чонин, не затыкающийся ни на минуту Чонин, или вот как сейчас – ревущий Чонин, вытирающий (остервенело трущий, если на чистоту) замызганным рукавом толстовки свое лицо, слезы с него, от чего оно краснеет еще больше прежнего. Чана порядком достали его истерики, которые происходят раз в пару недель. Чан перестает даже силиться произнести хоть пару слов опровержения, он просто переводит взгляд с мокрого лица Чонина обратно на дебильный вихрастый узор на блеклых обоях, и ему смертельно сильно хочется перестать быть. Просто, блядь, исчезнуть хочется.