no limit

Бан Чан резко хватается за край компьютерного стола – пальцы впиваются в столешницу до белеющих костяшек – и пытается отъехать на стуле как можно дальше. Онлайн-трансляция в самом разгаре, а он на пару секунд забывается и совершенно охеревше разглядывает бесцеремонно устроившегося меж его ног Хенджина, чьи ловкие руки, конечно, не дают Чану отодвинуться от него хоть на пару приличных сантиметров. Мелкий пиздюк нагло и совершенно по-кошачьи улыбается, а в его темных, мазутных глазах, поблескивающих из темноты укромного места под столом, угадывается чистейшее, ничем не разбавленное безумие. Чан прочищает горло, делает вид, что роняет блокнот с набросками плана на пол, извиняется перед зрителями, и ныряет вниз, чтоб схватить Хенджина за волосы на затылке и максимально угрожающе прошипеть в самое ухо, обдавая кожу горячим дыханием: – Когда все закончится, ты труп, Хван Хенджин. И в самый последний момент, не удержавшись – очевидно, заразившись чужим сумасшествием – прихватывает зубами мочку. Ощутимо, но не больно. И выныривает из-под стола с виноватой улыбкой, обращенной в камеру. В любой ситуации всегда спасает умение держать лицо: трансляция продолжается, Чан не прекращает рассказывать всякую чушь. Его речевой аппарат словно живет отдельной жизнью – рот раскрывается, извергая поток слов, которые на выходе образовываются в связные предложения и даже цельный текст, какую-то самостоятельную историю, которая даже не выбивается из темы плана. Чушь несется так ровно и без запинок, будто мозг Чана и его тело – два раздельных организма. Под столом Хван Хенджин умело берет в рот его член. Чан улыбается в камеру, хотя все, чего ему хочется – сию же секунду закончить трансляцию, растечься по стулу, и как следует трахнуть Хенджина в рот. Притянуть его голову за уши и толкнуться в горячую глотку до упора. Или, наоборот, оттянуть за волосы подальше от члена и провести по влажным хенджиновым губам головкой, со вкусом размазывая по ним выступающую смазку. Чан не отводит взгляда от камеры и улыбается зрителям, а в горле комом застревает стон. Все, что он может позволить себе, пока Хенджин интенсивно вылизывает его, помогая себе руками, это выдохнуть украдкой, втянуть сквозь стиснутые зубы воздуха, и продолжить пиздеть, как еще никогда в своей жизни: его язык становится совсем без костей. Что-нибудь про осознанный выбор или принятие себя; короче, что-нибудь заумное и долгое, способное как следует запудрить мозги всем смотрящим на него по ту сторону экрана. Страшно хочется заглянуть под стол. Увидеть, насколько раскраснелось у Хенджина лицо, как взмокла его челка, прилипнув ко лбу рваными прядями, и сколько безумия в его полуприкрытых глазах – вязкого и томного, затягивающего в это болото, если смотреть слишком долго. Все, что Чан может позволить себе – это опустить одну руку под стол, запутаться в мягкость волос и, сжав их в кулаке, притянуть Хенджина к себе совсем близко, чтоб носом уткнулся в его живот. Кажется, Хенджин стонет – по члену проходится вибрация – и его тонкие прохладные пальцы, скользнув под ткань домашних шорт, впиваются Чану в бедро. Кажется. На сто процентов он не может быть уверенным. Он продолжает улыбаться и пиздеть. Хенджин продолжает старательно насаживаться ртом на его член. Наверное, Чан сдох и разгуливает сейчас по какому-нибудь из кругов ада. Он заканчивает трансляцию ровно тогда и на том моменте, на котором – по своему дебильному плану из блокнота – и рассчитывал. Автономно. Словно андроид, запрограммированный на выполнение определенных действий, он благодарит и прощается со зрителями, желая им хорошо питаться и не забывать про солнцезащитный крем перед выходом на улицу. Это занимает у него не больше трех минут. Экран компьютера гаснет. Хенджин о-оочень старательно кончиком языка оглаживает уздечку его члена, проходится по всем выступающим венкам и снова заглатывает по основание. У него отлично получается. Чан рывком отодвигается от стола, совершенно точно намереваясь сделать ему серьезную выволочку. – Ну что, наигрался, блядь? Хенджин вынимает член Чана изо рта и небольшая ниточка слюны, смешанная с предэякулятом, тянется от головки до его губ. Розовых. Сочных. Он обрывает ее, вытираясь ребром ладони, и невинно хлопает глазами. Он говорит: – Кончи мне на лицо. Голос его слегка осипший, так бывает, когда горло начинает саднить. Чан откидывается на спинку стула, пряча в ладонях лицо, и сокрушенно стонет. Совершенно точно, он умер и его душа переместилась в самый отдаленный и темный угол ада.