Рефлексия

— Назовите свое имя ещё раз, пожалуйста. Это для записи. — Дэннис. — Сколько вам лет, Дэннис? — Тридцать пять. Дэннис душит в себе раздражение. Они установили штативы, настроили камеру. Они попросили его «держаться естественно». — Мисс Патриция утверждает, что это была идея Зверя — снова похитить Кейси Кук. Так и есть? — Да. Дэннис отвечает на вопросы спокойно. Он не грубит, как Йен, не запутывает доктора метафорами, как Патриция, не выводит из себя больничный персонал, как Джейд. Он просто делает свою работу. — Вам известно, какой у него мотив? Относительно девушки? — Нет. — Когда мы обнаружили Кейси, она была несколько… Она была раздета. Можете объяснить, почему? У него перехватывает горло. — Зверю это безразлично. То, на что вы намекаете. Дэннис успокаивает себя, как тогда на Свету, когда его щеки были красными от ногтей и пылали, если он промывал царапины водой. Когда кожа на голове чесалась и поднималась буграми, а выдранные волосы лежали рядом с ним на полу, который он не успел почистить, как сбившиеся комочки пыли. Тогда он говорил себе: однажды я стану сильнее чокнутой матери Кевина, и это закончится. Сейчас он говорит себе: я не просил её снимать одежду. Но он просил. Он умолял. Он приказывал. Не сейчас. В тот раз. — Однако вы полагаете, что в нем больше первобытного, чем во мне или в вас. Верно? Зверь — высшая форма человеческой эволюции, а не гребанный кокер-спаниель, но Дэннис не спорит с ней. Элли замечает его безучастность и меняет тему. — Как хорошо вы помните свое детство? Вы ведь были ребенком? Дэннис кивает. — Я помню всё. — Вас принуждали к сексуальному контакту в то время? Пенелопа Крамб или другие люди? Дэннис отводит взгляд. Стены здесь окрашены в розовый. В столовой они голубые. В комнате отдыха — бледно-желтые. Дэннис предпочитает черное. — Дэннис, я спрашиваю об этом не для того, чтобы унизить вас, — говорит Элли Стейпл. — Я хочу помочь Кевину. Он не реагирует. Недавно вымытый пол влажно блестит под лампами. Люди из съемочной группы подгоняют его липкими взбудораженными взглядами, как цирковую лошадь подгоняют хлыстом. Люди из съемочной группы молчаливо выпрашивают новую грязную историю, которая возвысит их над ним. Все любят грязные истории, пока они про кого-то другого. Дэннис чувствует себя старой больной гиеной за двойным стеклом, которое продавливают пальцем. Ему почти удалось забыть руку, ползущую под резинку пижамных штанов, но кое-что засело глубоко. Это то, что тебе нужно, мелкий ублюдок? Это оно? В конце концов он говорит доктору, что не готов обсуждать свою личную жизнь. — Хорошо. Можете рассказать о Рейчел подробнее? Сначала были слезы — бесконтрольные, удушающие. Не способные тронуть его. Они сделали это снова. Забрали нечестивых дев. Выдернули их из мягких постелей, родительских объятий, уютных кукольных домиков. Девушка рыдала безостановочно. Он хотел попробовать трагедию Рейчел на вкус, выпить её всю, осушить. Он почувствовал себя успешным, сильным и совершенно вменяемым, когда эта мысль пришла. А потом она начала задыхаться. — У Рейчел астма, — сказала одна из них. — Ей нужно лекарство? — Да! Пожалуйста, сэр! Она может умереть. Забавно. Она здесь как раз для этого. Рейчел хрипела и дергалась, у неё текло из носа. Она смотрела на него так, словно это он душил её, и в покрасневших карих глазах Рейчел он нашел стыд. И беспомощность. Он нашел безнадегу и ярость, которую ни на ком не можешь выместить, потому что слишком слабый, маленький и жалкий, чтобы пытаться. Так я смотрел на Пенелопу, мать её, Крамб? Так что да: он купил ей ингалятор. Патриция не возражала, а до остальных ему не было дела. — Мы не мучали их. Девушек, — сообщает он доктору. — Я знаю, что говорят в новостях, но мы пытались сделать всё цивилизованно. — Едва ли это цивилизованно — превращать Кевина в массового убийцу. Дэннис смотрит вниз, на свои ноги, чтобы никто не заметил, как увлажнились его глаза. Он не хотел этого. Не хотел. — На сегодня достаточно, — Элли сдается. Она просит санитаров увести его. — Я призываю вас к сотрудничеству, Дэннис. Дайте Кевину шанс на реабилитацию. Дэнниса выводят. Его встречают нагретые бактерицидные лампы. Четверо крепких мужчин — двое шагают впереди него, двое сзади — горячо обсуждают новенькую. Они ведут себя так, будто его здесь нет. — Говорю вам: настоящая красавица. Есть в ней что-то от молодой Кэтрин Хепберн. Серьезно, парни. Дэннис не разбирается в красотках старого Голливуда, поэтому не может представить себе Кэтрин Хэпберн, но по какой-то нелепой причине он убежден, что у неё темные волосы. — А по-моему, обычная. Ничего особенного. — Я слышал, ей то ли пятнадцать, то ли шестнадцать лет. Оно тебе надо? Хочешь работы лишиться? На одно кошмарное мгновение его прошибает догадкой. Она не может быть здесь. Это неправильно. Дэннис говорит себе: она ещё ребенок. Они расскажут Кейси Кук о вреде совместных автомобильных поездок с извращенцами, убийцами и адептами культов, а после отправят домой. Ведь так?.. Дэннис замечает грязь у себя под ногтями — кто-то из них намертво вцепился в грунт, согнувшись на коленях, когда по глазам ударил гипнотический свет. Паника медленно поднялась вверх, от живота к горлу, и он понял, что не может вздохнуть. Что случилось с Кейси Кук? Один из мужчин говорит: — Выглядит она вполне готовой. Дэннис чувствует злость и тошноту, чувствует знакомый импульс к насилию, сжимает кулаки. Коридор всё никак не закончится, как в бредовом лихорадочном сне. Они идут и идут. — Думаю, парни, я влюблен. — Ну ты и баба, Брэндон. — Сколько девчонок ты перелюбил за этот месяц? Четверых? Они смеются. — Просто у меня большое сердце, — объясняет Брэндон. — Чего не скажешь про твой член. Они гогочут опять. Дэннис стискивает зубы. Дом, милый дом.       Патриция винила во всем Кейси, Джейд винила Марти, Сэмуэль винил всех подряд без разбора. — Это не имеет значения, — сказал им Дэннис. — Теперь мы здесь. — Теперь мы здесь, — повторила Патриция. — Прискорбно, что ты снова взялся за старое. — О чем ты? — Кейси Кук обещана Зверю, ты помнишь? Он помнил, но не понимал. — Я ничего не сделал. — Помимо прочего, ты был груб со Священной Едой. Это недопустимо. Дэннис пытается выяснить, что конкретно ей известно, но Патриция наказывает его тишиной. Дэннис знает, что не трогал Священную Еду, но вдруг… Вдруг он просто вытеснил это. Если бы он все ещё вел видеодневник, как велела Карен Флэтчер, то описал бы свое состояние как максимально нестабильное и близкое к истерии. Жизнь рушилась. Кевин снова уснул. Зверя удерживали нейролептиками и дурацким световым прожектором. Кейси Кук снова могла нарваться на неприятности, с её-то удачливостью. Хуже того, Кейси Кук могла попасть в беду из-за него. Орда теперь полностью контролировала сознание. Они вцепились в свою первую настоящую власть, как бездомная псина в дохлую ворону, и некоторым из них — например, Джейд — откровенно наплевать, с кем и за что бороться. Он тоже был таким. Только хуже. Дэнниса рвет, когда он думает о своей несдержанности, о своих мерзких руках, задирающих красную чирлидерскую юбку, и ему снова дают лекарство. Он принимает таблетки три раза в день. Первые полчаса после этого он настолько заторможен, что это почти что кома. Он хочет спросить у кого-нибудь, что случилось с Кейси Кук и другими девушками, но боится, что это прозвучит как издевка, если он действительно потерял контроль. Вместо этого он держит ладони под горячей водой. Он едва видит свои руки из-за близорукости и пара. Его руки красные. Они застрелили её. Они точно застрелили её. Дэннис не может объяснить это логически, он просто знает. Он шипит от боли. Мыльная пена затекает в трещины от отбеливателя. Они накрыли её тело простыней и бросили в заднем отсеке скорой помощи. Из-за него. Дэнниса с трудом оттаскивают от раковины. — Успокойся, приятель. Всевидящее око камеры видеонаблюдения всё время мигает красным.

***

Они даже не позволили ей одеться. Кейси вышагнула из своего тела, как когда-то в детстве, и едва помнила себя, когда её выволокли из полицейской машины. Она больше не чувствовала к себе ничего — ни злости, ни жалости. Слишком оцепенела от страха потерять его. — Пожалуйста, пойми: это не принудительное лечение, — говорит доктор. — Мы отпустим тебя домой, как только всё выясним. Договорились? — Могу я позвонить своему опекуну? — Мы уже связались с ней. Видишь ли, Ребекка взволнована твоим интересом к Кевину. Твои показания, история браузера… Черт. — Она вправе принимать подобные решения, пока тебе не исполнится восемнадцать. Знаю, это может показаться несправедливым, — сочувствует доктор, — но эта женщина желает тебе добра. — Мне было интересно, что он за человек. Это преступление? — Разумеется, нет. Больше всего её беспокоит, что ты, кажется, снова причиняешь себе вред. Это правда? Кейси проснулась этим утром с четкой и бесстрастной мыслью наказать себя. Её слабое использованное тело ответило на агрессию Дэнниса жаркой готовностью. Так бывает иногда с жертвами сексуальных преступников. С жертвами. — Это просто защитная реакция, — сказал её психотерапевт. Они обсуждали Джона. — Ты не виновата, Кейси. Ты не сумасшедшая. Ты всего лишь пыталась адаптироваться. Кейси не могла оставить всё как есть, не могла взять и поверить незапачканному золотому мальчику с гарвардским дипломом над столом. Не могла тогда и не смогла сейчас. Она полоснула бритвой по внутренней стороне бедра, вот и всё. Крови было мало. Ребекка не могла узнать. Как она узнала? Доктор Стейпл говорит: — Мы поселим тебя в отдельном крыле для особых пациентов. Ты не будешь жить рядом с преступниками. Я хочу, чтобы ты понимала это. Бояться нечего. Она хочет спросить: в каком крыле ты поселила Кевина, стерва? Она ничего не говорит. — Обустраивайся, ладно? Тревога захлестывает её в этих коридорах — электрически-светлых, полупустых, принудительно-дружелюбных. Нервозность Дэнниса заражает, забирается прямо внутрь черепа. Она чувствует себя так, будто никогда больше не увидит солнечного света.       Когда социальная служба вернула Кейси обратно в семью — простуженную и истощенную после двух октябрьских ночей на улице — Джон сказал, как только за социальным работником захлопнулась дверь, что ей, блять, лечиться пора. Он сказал, что будет счастлив, когда наконец избавится от неё. Он сказал: ты забудешь собственное имя и начнешь пускать слюни. Сказал: никто не приедет навестить тебя. Никогда. У тебя никого нет, девочка, только я. Ты без меня там подохнешь. Школьный психолог предлагал «щадящую схему лечения» в Центре Ментального Здоровья, но Джон отказался. — Как же я отдам свою племянницу непонятно кому? — возмутился он тогда. — Кейси у нас, как известно, ранимый подросток. Долго приспосабливается, долго привыкает к людям… Кого я буду трахать в её отсутствие, кто будет мне готовить, кто будет выслушивать мое нытье и получать оплеухи? Может быть, вы, мистер Джефферсон, сэр?! Он не отпустил её. Конечно, нет. Там — врачи и надежда, тыквенный сок и высокие чистые окна. Она резала себя, ввязывалась в драки. Она приветствовала учителей поднятым вверх средним пальцем. — Знаете, я ведь пообещал её отцу, — говорит Джон напыщенно. — Пообещал заботиться о ней. Кейси сидела прямо там, в этом самом кабинете. Вросла раскрашенной синяками спиной в соседнее кресло. — Давайте так: я сам найду ей терапевта, идет? Я возьму отпуск, стану более внимательным. Я работаю по сорок пять часов в неделю, чтобы обеспечивать нас, — он сказал. Посмотрел на неё с заученной пластмассовой нежностью. — Спасибо вам, мистер Джефферсон, сэр. Спасибо за ваше участие. Он не отпустил её. Довольна теперь, Кейси Кук? Элли Стейпл не обманула: палата была ничего. Отдельная ванная комната и фен. Небольшая книжная полка. Узкая кровать. Свежее полотенце и запечатанная зубная щетка. Зеркала не было — не полагается пациентам, склонным к самоповреждению. Неплохо. Палата для психов со средним достатком. Одежду забрали и выдали новую. Большая желтая футболка и брюки из хлопка, обувь на мягкой бесшумной подошве — настоящий больничный шик. Невесомое платье с выпускного осталось Дэннису. Сожги его. Хмурая немолодая медсестра прикатила тележку с ужином, таблетками в безымянном контейнере и стаканом воды. — Что это? — Седативные. — Ладно. Медсестра поставила тарелку на прикроватную тумбочку. — Когда меня выпустят в общий зал? — Когда закончится карантин. — Понятно. Медсестра ушла, и ключ немилосердно провернулся в пустом чреве замка. Бекка, должно быть, готовит девочек ко сну, расплетает им косы. Кейси поймали вместе с Ордой, словно незрелую Бонни с Клайдом-каннибалом, и её терзал стыд. Как же она вернется теперь в светлый, веселый дом Ребекки, чтобы собрать в рюкзак вещи и навсегда попрощаться? Нет, она не вернется. Кейси испугалась радости, вспыхнувшей в ней, когда мужчина вошел в комнату. Выглаженная форма санитара, бейджик, болтающийся на шее, короткие светлые волосы. На ламинированной карточке — дурацкое имя. Не то имя. Он говорит: — Привет. Извини, не хотел тебя пугать. Я Брэндон. — Что тебе нужно? — Я надеялся, что ты не спишь. Обычно никто не спит в первую ночь. Кейси жмется к стене. Стена холодная. Тело Дэнниса было теплым, когда он вытаскивал её из машины отца Клэр, чтобы подкормить мессию для неудачников. Тело Дэнниса было теплым, когда он держал её на руках, едва не покалеченную на улице, испуганную до смерти. Это не было спасением. Но было защитой. — Я это… стажер здесь. — Не повезло тебе. — Я просто хотел сказать: если тебе нужны сигареты, ну, или ещё что, я могу это устроить. — Я не стану ничего делать для тебя взамен. — Мне не нужно. Я не такой парень. Она ничего не говорит. — Слушай, не злись, ладно? Я не какой-нибудь извращенец. Я уже месяц меняю старухам катетеры. Похоже, ты пока не поняла, но здесь реально тоска. — Мне семнадцать. — Ну…я и не претендую. Мне двадцать два. Брэндон, оказывается, мечтает отрастить волосы до плеч и набить татуировку «с жирнющей надписью на гребанной латыни», потому что теперь, спасибо медицинскому, он её знает. Брэндон мечтает побывать в Африке и попробовать серфинг. Брэндон любит потрепаться. Когда Кейси говорит, что устала и хочет спать, он всё понимает правильно. Ключ проворачивается опять. Холодно.

***

— Какого черта? Кейси совсем ребенок в этой широкой больничной футболке, и всё, что он хочет, — это защитить её. — Я не знаю. Они столкнулись в холле. В холле психиатрической клиники. Оба — измотанные, потерянные, надломленные души. Оба под конвоем. — Тебе нельзя быть здесь. — Кевин в порядке? Это не ревность, просто выдалась поганая неделя. Его бьет мелкая злая дрожь. По крайней мере, она жива. Успокойся. — В порядке. — Заканчивайте, ребята, — говорит сопровождающий. — Мы не можем торчать здесь весь день. Она тянет к Дэннису открытые руки, словно он не разрушил опять её жизнь. Их пальцы едва соприкасаются, но его дергают за плечи назад: не трогай. — Кейси. — Что? Его оттаскивают. Агрессия кипит у него под кожей, но Дэннис не сопротивляется. Приходится договаривать глазами, уступчивым наклоном головы. Прости меня.