Рефлексия

Марти мечтает о сырных Doritos и незаурядной компании, но приходится довольствоваться вчерашней овощной запеканкой и Брэндоном. — Дорогуша, ты хоть смотрел «Доктора Хауса»? — Марти спрашивает. — Чего ты возишься со мной, как с девстенницей? — Я здесь недавно, понял? — защищается санитар. — Помолчи, будь умницей. — Просто ты хреновый врач. — Как скажешь. Брэндон говорит себе: не реагируй. Расслабься, выровняй дыхание, вспомни о существовании симпатичных пациенток с тревожным расстройством, и жизнь наладится. (Раздобыть для Кортни прозрачный блеск для губ и свежий Cosmopolitan. Дать Элис позвонить) Марти вздыхает, сотрясаясь телом, как пожилая оперная прима, жадная до драм. — Не дергайся, — просит Брэндон, — если не хочешь остаться парализованным. — Я безмятежен, точно покойник. У Марти на скулах веснушки, делающие его похожим на отредактированную фальшивку с рекламного билборда на Вуд-стрит, и это ненормально. У Марти дурной вкус, занятная медкарта и ни грамма совести. Должно быть, начинает день с глинтвейна, подогретого в микроволновке, и никогда не извиняется. Должно быть, устраивает мелкие поджоги и спит с кем попало. Этой мысли достаточно, чтобы шприц, зажатый между пальцами Брэндона, выскользнул и трусливо закатился под койку, блеснув напоследок узкой иглой. Не реагируй. — Клянусь, я отправлю тебя в карцер, если ты сейчас откроешь рот. Испорченный инструмент — второй за сегодня — поглощает мистическая темнота хромированного мусорного бака. Брэндон стаскивает перчатки, прилипшие к коже. Неудачник. У Марти беспокойные пальцы, отбивающие незнакомый ритм на поверхности матраса, и безобразные рыжие патлы, которые мозолят Брэндону глаза. Стены в сестринской серые, как постельное белье, как диваны в комнате отдыха, как посуда, которую стерилизуют кипятком. Как лица тяжелых пациентов, не способных подтереться самостоятельно. — Я позову кого-нибудь другого. — Или, — энергично предлагает Марти, вытягиваясь на кушетке, — сегодня ты не будешь колоть мне эту гадость. А? — Ещё даже десяти нет, а ты уже всех поставил на уши. Рыжий пожимает плечами. — Я не виноват, что у меня активная социальная позиция. — У тебя дефицит внимания. Из-за этого ты здесь. Марти выглядит иначе без улыбки. Старше. Опаснее. Брэндон отступает неосознанно, неуклюже запутывается в собственных ногах. — Ты всегда слушаешь мамочку Элли, не так ли? Завтра она скажет, что Землю сотворил барашек Шон, и ты проглотишь это с благодарностью. Брэндон мысленно считает до десяти. Так учили на курсах. «Не позволяй больному себя вывести.» — Приятно оставаться, Марти. — Кевина Крамба держат на третьем этаже. Кейси Кук — на втором. Санитар останавливается в дверях. — И что с того? — Ты имеешь дело с чертовой Лигой Справедливости, детка. Брэндон сокрушенно качает головой. — Я позову другого медика, — он говорит. — С меня хватит. Марти желает ему удачи. Марти нравится эта психушка. Если сравнивать с кризисным центром для подростков на юге Филадельфии, где накуренные медбратья стравливают детей с биполярным расстройством, Рейвен Хилл — летний лагерь для скаутов. Санитар возвращается с Элли. Она просит его спуститься вниз и заняться бумагами. — Прости, что так вышло, — говорит она. — Не успела предупредить персонал. Доктор Элли Стейпл крепко держала Марти за яйца, но это сложно назвать волнующим опытом. Он продавал футболки в GAP, когда люди из Ордена нашли его. Они сказали: мы знаем, что ты сделал. Сказали: для тебя есть работа. С тех пор Марти из кожи вон лез, чтобы пополнить их шоу уродцев. — Наша организация разыскивает единомышленников по всему миру, — сказала Элли в их первую встречу. Она как будто предлагала ему должность в Google. — Поверьте, вы не одиноки. Я знаю, вы искали ответы, изучали форумы… Они отслеживали подозрительную активность в Мэне, или в Джорджии, или в Алабаме, или в Пенсильвании. Странные убийства, нераскрытые дела. Иногда — анонимные акты героизма. Без разницы. Марти сболтнул лишнего в интернете. С этого всё началось. Мне кажется, я долбанный супер-герой. LOL. — Вы похитили меня из-за дурацкого поста на Reddit? — спросил Марти в тот день. — Круть. Он не умел читать мысли и не мог остановить ладонью автобус, зато быстро сходился с людьми и плохо понимал концепцию морального выбора, потому что плохо понимал мораль. Он подходил идеально. Марти не знал, что делают с бедолагами после отлова (у ищеек нулевой уровень доступа), и воспринимал это как разминку для воображения. Безумные опыты? Промывка мозгов? Лоботомия? Кто знает. Другие парни из его отдела никогда не сближались с «объектами» — такое водилось только за Марти. Над ним посмеивались, снисходительно хлопали по спине и называли гомо-эротичной версией лягушонка Кермита из «Улицы Сезам». Сначала. Тебя интересуют только дефектные, рыжик? К счастью, Организация игнорирует внутреннее насилие, если ты представляешь ценность. Толстовку с эмблемой из «Стартрека» на груди пришлось выкинуть. Так и не отстиралась. — Дай мне хотя бы неделю. Дай мне позависать с Росомахой, Элли, не будь стервой. Марти многое сходило с рук, потому что он был законченным психом. Он был психом, сколько себя помнил, и теперь это по-настоящему окупилось. Некоторые сдавались, запачкавшись этой работой, и пытались соскочить — в итоге пропадали без вести или заканчивали в сумасшедших домах. Другие решали убить себя. Это не возбранялось. Рассудок Марти не мог пострадать ещё сильнее, и он отдавался делу всей душой. Его совсем не мучили кошмары, даже наоборот. Марти спал как младенец. — Я могу отчаливать, мэм? Я бы ещё погостил, но мне пора кормить черепашку. — Иди. Я уже подготовила речь. У Картера из CID* вчера родился сын, ты слышал? Речь — бессвязный сборник сказочной хреноты, который Орден вываливает на прессу после спецоперации. — Этот молодой человек оказался ещё одной жертвой больного разума Кевина Крамба, — скажет она после. — На данный момент полиция завершила расследование, не найдя признаков причастности Марти Тернера к делу. Элли прижимает пальцы к вискам. — Этот шум с ума меня сводит. — Ты в подходящем месте, чтобы свихнуться, — улыбается Марти. — Что за шум? — У вас, миллениалов, слишком много свободного времени. Демонстрация возле больницы. — Ты к ним выйдешь? — Надеюсь, не придется. Увидимся, Марти. Спасибо. Деньги получишь завтра. Вскоре он обменивает скомканный больничный комплект на свою одежду, пропахшую Lucky Strike. — В этом дебильном плаще тебя скоро задержат и привезут обратно, — говорит Брэндон. От рыжего веет злостью и свободой, музыкальными фестивалями, что заканчиваются поножовщиной. От него веет легкими наркотиками и лосьоном для бритья, полицейским участком в полвторого ночи, гаражными распродажами. По какой-то причине это вызывает обиду. — Как будто ты не будешь рад. — Помру от счастья. Почему тебя вообще отпустили? Ты до чертиков напугал миссис Коллинз. Миссис Коллинз семьдесят четыре! — Я просто ей подыграл, — отмахивается Марти. — Она приняла меня за своего сына. Видимо, он был красавчиком, пока ему не раздробило голову. Пока не разбился поезд. Никто не встречает его, зато провожающих — тьма. Сумасшедшие толпятся у окон, пихают друг друга локтями. Марти — спасшийся. Он — доказательство. Я тоже когда-нибудь выберусь. Стану почтальоном, женюсь, по выходным буду играть на бонго и ругаться с соседями. Вылечусь. — Хрен вам, ребята, — говорит Марти. — Каждому своё. Протестующие оборачивают к нему нагретые солнцем подвижные лица. «Правительство погубило Билли, правительство погубит Кевина»**, — кричат их плакаты. — Мы пытаемся доказать, что все эти убийства отчасти спровоцированы недостатками в медицинской и образовательной системе. Подпишите петицию? Он говорит: нет, спасибо. В голове звучит упрекающий голос Джейд. Все рыжие такие жалкие или ты самородок хуев? Марти усмехается, хлопает по карманам плаща. Липкие обертки от конфет, ключи, телефон, помятая пачка сигарет. Он закуривает. Бездомный на остановке бормочет что-то про Конец Света. Подъезжает автобус. — Береги себя, чувак, — говорит Марти. — Передавай привет всадникам Апокалипсиса. У бездомного яркие голубые глаза, почти как у Кевина (почему ты всё ещё помнишь Кевина?), правый затянуло катарактой. Он говорит: — Я тебя знаю. Он вопит: — Я тебя знаю! Двери автобуса съезжаются вовремя.

***

— Она не хотела этого, — говорит Дэннис. — Понимаете? — Вы к ней привязаны? Первый урок, который Дэннис выучил, касался общения с матерью Кевина. Он выяснил: если подбирать нейтральные слова и не показывать, что больно, она быстрее потеряет интерес. — Я существую не для привязанностей, а для защиты, — отвечает он осторожно. — Нельзя держать её здесь, среди психопатов. — Могу вас заверить, что безопасности Кейси ничего не угрожает. Вам станет легче, если убедитесь в этом лично? Он замирает, и замирает всё в нем. Бессмысленные грубые мысли останавливаются на полпути. Дэннис знает: они касаются её грязным, насильственным образом, и он не может остановить это. Он ничего не может. Кто-то другой заставляет её снять рубашку, потому что всегда есть кто-то другой. В какой-то момент Дэннис научился выделять их в толпе. Тех, кто любит делать это жестко. Сейчас он не уверен — вообще ни в чем. Сначала подозреваешь санитаров, следишь за охранниками, прислушиваешься к разговорам о уровне холестерина. Постепенно добираешься до секретарей и пожилых женатых психиатров. Хочешь выбраться отсюда, Кейси? Из кабинетов обычно не доносится ни звука. Патриция называет его параноиком. Он никак не называет Патрицию. Кейси. Онемевшие губы шевелятся механически, и он по привычке облизывает их. Чувствительность притупилась. Хорошо. — Когда? — Я сообщу вам позже. Дэннис раздражается от звона тарелок, хохота больных, далекого пищания аппарата искусственной вентиляции легких. Он достигает немыслимого уровня напряжения, но всё равно держится за свет. Ей ведь это не нужно, думает Дэннис по кругу. Иногда одиночество — лучше. — Она тебе точно обрадуется, — встревает Джейд. — Как радуются пожару, землетрясению, урагану с красивым женским именем… Он предлагает ей выбрать другую жертву, более ранимую, но девчонка и не думает отступать. — Она обрадуется тебе, как менингиту, сердечному приступу, сонному параличу, слепоте, язве желудка… Джейд успевает сравнить его с гепатитом С и отравлением рыбой фугу, когда доктор Стейпл останавливает это. Она спрашивает, готов ли он. Нет. — Я не имею права оставлять вас одних, но и мешать не стану. Представьте, что беседуете один на один. Договорились? Кейси уже там, в комнате с розовыми стенами, неловко сидит на стуле, как хулиганка в кабинете директора. Она поднимает глаза, темные и мягкие, и он чувствует себя так, словно кровоточит, пачкая под собой плитку. Ты грязный, неряшливый мальчик, Кевин Венделл Крамб! Он заставляет себя идти вперед, к ней, но всё равно застывает поодаль. Позади него — гипнотический свет и скучающая группа охранников. Это ловушка. Кейси говорит: — Привет, Дэннис. Он думает о тонком нежно-розовом платье, которое зажимал в кулаке, мастурбируя. — Твоя одежда чистая. — Так и будешь там стоять? — Кейси не хочет быть жестокой, но теперь она такая. Она стала такой, потому что настоящие семейные проклятья не снимаются поцелуем истинной любви, антидепрессантами или годовым абонементом на антигравитационную йогу. Она говорит: — Сегодня я вспомнила, что моя мама покончила с собой. Слюна у него во рту — горькая, вязкая. Его пальцы вздрагивают от потребности дотронуться. Не трогай. — Она была хорошей женщиной? — Мне кажется, да. Он кивает. — Она выпила очиститель для труб, словно это Dr Pepper. Мне тогда сказали, что она заболела. Когда представление о мире ограничивается детской площадкой и обучающими карточками с Винни-Пухом, родители кажутся влюбленными, молодыми и безупречными. Потом вспоминаешь крики отца и беззвучные мамины слезы. Вспоминаешь, как папа одевает тебя наспех и сажает в машину. Это запутывает, потому что наступило время вечернего купания. — Ты ведь любишь охоту, Кейси? Поедем прямо сейчас? Ты спрашиваешь, будет ли мама в порядке, и он говорит: — Маме сейчас немного нездоровится, но ей обязательно станет лучше. Возьмем с собой дядю Джона? Пожалуйста, не надо. Дэннис говорит: — Пенелопа, мама Кевина… Она делала неправильные вещи. С ним. Со мной. — Я забыл, что она… Делала кое-что конкретное, — он говорит, не справляясь с голосом. — Потом начал рефлексировать, и… — На хрен рефлексию. Кейси едва улыбается (ему?), и притупляется боль от признания. Дэннис задерживает дыхание, кружится голова. — На хрен рефлексию, — повторяет он. — На хрен всё это. Они поворачивают головы на звук — сработала карта-ключ. Никто, кроме них, не реагирует, и в Дэннисе немедленно просыпается злость. Инстинкт. Защити их. — Ублюдок, — говорит вошедший. — Ты убил мою девушку. Кейси помнит гигантский букет роз в ярко-синей крафтовой бумаге, переплетенные пальцы, недорогое кольцо-обещание, которое ещё не от Cartier, но когда-нибудь — обязательно. Помнит его теплую куртку на её плечах и милые безделушки ко Дню Святого Валентина. Кулон-сердечко был заляпан кровью, когда его сфотографировали и кинули в zip-пакет. Энди. Он целовал Маршу с нежностью доброго мужа и каждый божий день покупал ей ланч. Она всё время забывала поесть. Кейси таращилась на них, обрастая новыми шрамами, никак не могла насмотреться. — Всё ещё мечтаешь о тройничке, Кук? — громко спрашивал он, оборачиваясь в школьном коридоре. Марша только качала головой и пихала его плечом. Улыбалась. Такой придурок, и весь мой. Когда Джон задерживался на работе (приготовь что-нибудь к восьми, — распоряжался утренний стикер на холодильнике), Кейси убегала с последних уроков и запиралась в ванной. Она касалась своего ни для чего не пригодного испорченного тела, представляя себя Маршей. Я выбираю тебя первой. Кейси представляла свои бедра женственными и тяжёлыми, скользкими от пота. Она представляла себя соблазнительной, целой. — Перестань, Энди, — говорила Кейси в пустоту, облизывала губы, кокетливо поправляла влажные волосы. — Ещё раз? Ты серьезно? Перестань, дядя Джон, перестань-перестань-перестань. Кейси пробовала вводить пальцы, но боль оглушала её, поэтому она плакала, пока не охрипнет, затем вытиралась и оставляла это позади. До следующего раза. Рутина. — Доктор Стейпл? Что происходит? Ноги не слушаются, когда она встает. Кейси пытается сделать что-нибудь, хоть что-то, но Дэннис смотрит на неё через плечо, и этого взгляда хватает, чтобы услышать его. Ничего не делай. Ничего не говори. Она концентрируется на его спине, чтобы не сойти с ума. — Что ещё ты сделал с ней? — кричит Энди. — Отвечай! Скажи: ничего. Может быть, выживешь. Дэннис не двигается. — Я хотел, чтобы она станцевала для меня. — Мудак! — Помните, о чем мы договаривались, Энди? Стейпл чудовищно спокойна. Энди опускает кулак, едва занеся его. Он дрожит. — Что ещё ты делал? Ты трогал её? — Да. Энди всхлипывает. Здравствуй, карма.