Бессмертные земли

Сады перед воротами в Залы Мёртвых были окутаны сумеречной дымкой. По словам Гимли, здесь всегда было так в не зависимости от времени суток. Но несмотря на это, дубравы и тропки не выглядели мрачными. Наоборот, здесь царили покой и умиротворение. Трава была прохладной, но без росистой влажности, и в воздухе висел тонкий аромат лилий. Не будь у неё определённой цели, Тауриэль испытала бы огромное искушение просто лечь в папоротники и задремать. Наконец, они подошли к огромным воротам, высеченным из чёрного мрамора, как ночное небо, затянутое облаками, которые были вырезаны прямо в склоне громадной горы. Когда Тауриэль только вошла сюда, она не видела горной вершины, что нависала над садом, но тем не менее, эта гора была там. Открытое пространство перед воротами там, где кончалась тропинка, было абсолютно пустым. На сердце у неё стало тяжело. По дороге сюда Тауриэль снова и снова твердила себе, что это не будет воссоединение плоти и крови, как бы ей этого ни хотелось, но даже если и так, она, по крайней мере хотя бы увидит его. Но даже эта надежда теперь казалась ей чем-то несбыточным, чем-то большим, чем она могла позволить себе. Тауриэль замерла на месте, и первая непрошенная слеза потекла по её лицу. Она так и стояла бы там, рыдая, если бы Гимли не взял её за руку и легко, но твёрдо не подтолкнул к воротам, пока она не оказалась настолько близко, что могла бы дотронуться до них, если бы захотела.  — Здесь, — хрипло сказал он. Тауриэль освободила руку и вытерла слёзы с лица. И тогда она, наконец, увидела его. Силуэт был тусклым, как туман или дым, но это без сомнения был её Кили. Она узнала его одежду, ту самую, в которой он был на их свадьбе, его волосы были заплетены в две эльфийские косы, которые символизировали их обручение. Лицо Кили прояснилось, когда он увидел её. Он приблизился. Его губы зашевелились, и хотя эльфийка не слышала ни звука, ни даже дуновения ветра, она знала, что он произнёс её имя.  — Кили! Она рухнула перед ним на колени, и он протянул руку к её лицу, но Тауриэль не почувствовала ничего. И увидев его глаза, полные неудовлетворённой тоски, она поняла, что он тоже не ощутил этого прикосновения.  — Ох, Кили, hadhodeg, hadhod nín*, — продолжила она, и его тёплая улыбка уверила её, что он её слышит. Его губы опять беззвучно зашевелились, а потом, как будто вспомнив, что она не может слышать его, Кили приложил руку к сердцу. Я люблю тебя, выговаривали его губы, медленно, чтобы она наверняка смогла его понять.  — Я люблю тебя, — она повторила его слова. Кили пристально смотрел на неё, и лицо его смягчилось, словно давнее напряжение в конце концов оставило его. Он больше не пытался говорить.  — Кили, моя единственная любовь, — наконец вымолвила она, — Что ты делаешь здесь? Призрачная фигура чуть заметно качнула головой.  — Что, melleth, ты не скажешь мне? Он оглянулся и бросил на ворота у него за спиной многозначительный взгляд, потом опять посмотрел на неё и снова покачал головой, теперь уже более решительно.  — Ты не пойдёшь? Гном кивнул.  — Ох, Кили, — Тауриэль глубоко вдохнула, — Но ты должен идти. Это твоя судьба. Эти слова разбивали ей сердце, но несомненно его дух был так истомлён, так беззащитен и одинок после всех этих лет ожидания на пороге Залов, в которых он мог бы найти покой. Так как она могла не просить его о том, что было нужно для его же блага! Его губы снова зашевелились, сложившись в одно чёткое «нет». Кили пристально смотрел на неё. Тауриэль хорошо знала этот взгляд, он значил только одно: он уже принял решение, и она с большим успехом могла бы попытаться сдвинуть с места эту гору нежели заставить его передумать. Итак, она присела на корточки, глядя на него снизу вверх, пока его призрачные пальцы собирали слёзы с её лица. В эту ночь Тауриэль плакала так, как не плакала с того самого дня, когда Кили умер. ********** С тех пор Тауриэль часто ходила сюда увидеться с ним, и эти встречи рождали в ней великую печаль. Кили был всего лишь безмолвным духом, которого она могла видеть, но не могла коснуться, и казался ей в одно и то же время близким и невероятно далёким. Она столько лет жила лишь памятью о нём, и теперь видеть его глаза и тёплую улыбку было для неё радостью, которую она едва могла вынести. И всё-таки, этого было недостаточно. Она жаждала слышать его глубокий голос, чувствовать природный жар его прикосновений, вдыхать его тёрпкий запах. Она могла видеть только его феа, призрачную суть, и от этого ощущала себя ещё более одинокой и тосковала по нему сильнее, чем за все долгие годы после его смерти. И хотя его присутствие причиняло ей боль, она не хотела — нет, не могла — покинуть его, так же как и он не мог не видеться с нею. С того первого дня Тауриэль больше не пыталась уговорить его уйти. Она знала, что он не сделает этого, а разговоры об этом только мучили их обоих. Так проходили дни за днями, и Тауриэль поражалась тому, что только она одна из всех населяющих Бессмертные Земли находила причину для горя, которое даже этот благословенный край не мог исцелить. ********** Покидая укутанные мглистой дымкой сады мёртвых, Тауриэль удивлялась тому, что за их пределами существует солнечный свет. Она никогда не знала, как долго оставалась она в этом сумеречном месте, где время не имело значения. В этот раз она пробыла здесь по меньшей мере двенадцать часов, а то и больше, и эльфийка с признательностью подумала о том, что дома её наверняка будет ожидать приготовленная для неё пища. Леголас всегда оставлял еду к тому времени, когда она возвращалась. Он был очень добр к ней, впрочем, как и всегда. Она должна быть уверена, что не забудет выразить ему свою благодарность. В последнее время она слишком отдалилась от друзей. Затерявшись в собственных мыслях, Тауриэль не заметила Гимли, который поджидал её у тропинки, ведущей из садов, пока он не подошёл и не взял её за руку.  — Прости меня, — сказал гном, когда она вздрогнула.  — Ничего страшного, — заверила она его, — Мне жаль, что я не заметила тебя. Я… задумалась.  — Сдаётся мне, в последнее время ты делаешь это слишком часто.  — Мне очень жаль! — искренне повторила она, — Ты мой друг и родич и заслуживаешь от меня гораздо лучшего отношения.  — Не беспокойся, — добродушно ответил гном и взял её под руку, — На самом деле мне очень приятно, что ты до сих пор так любишь кузена Кили.  — Ох, Гимли! — Тауриэль едва не плакала. Она замерла, и Гимли остановился рядом с ней, — Боюсь, мы с ним никогда больше не будем счастливы, пока не изменится мир, — она судорожно вздохнула и продолжила, — Я исцелилась от горя, вызванного его потерей. Я верила в то, что он вместе с родными, и всеми своими деяниями чтила память о нём. Но теперь… боюсь, что здесь мне не будет жизни, потому что сейчас я ни с ним, ни без него.  — Моя дорогая, ты не должна так говорить. Не сегодня.  — Сегодня? На румяном, довольном лице гнома засияла лучезарная улыбка.  — Сам Махал призывает тебя.  — Призывает? — Тауриэль чувствовала, как в ней борются надежда и страх.  — Не надо так бояться, дорогая. Я уверен, что Создатель желает тебе только добра.  — Гимли, — продолжила она дрожащим голосом, — Он прикажет мне больше не видеться с ним. Кили задержался здесь слишком долго; Махал прикажет мне забыть о нём, а я не могу! Не могу! Слёзы обильно текли по её лицу. Гимли достал носовой платок и протянул ей.  — Может быть, — сказал он, когда Тауриэль вытерла глаза, — Но лично я в этом сомневаюсь. Дух Кили-это забота Махала, а не твоя. И если Создатель хочет, чтобы Кили двигался дальше, он сам позаботится об этом.  — Ты так думаешь? Эльфийка сложила платок и вернула его Гимли, но гном жестом предложил ей оставить его.  — Ага, — он взял её под руку и опять повёл вперёд, — Я провожу тебя, хорошо? Хоть страхи её и не улеглись, но как она могла отвергнуть доброту друга?  — Да; я пойду, если ты будешь со мной. * hadhodeg — мой маленький гном (уменьш. форма) hadhod nín — мой гном (обычная притяжательная форма)