Я тоже умею смотреть

— Сыграете с нами в футбол, Симон? — повинуясь непонятному, кольнувшему изнутри импульсу, спросил у Боне Лекс. — Мне кажется, втроем получится веселее. Нянь удивленно округлил на работодателя медовые глазищи и, явно испуганный подобным предложением, спиной попятился обратно к двери. — Я… э-э-э, — начал он, часто-часто заморгав, — вы уверены, Господин Шарапов? Футбол — игра весьма жесткая и травматичная. Получите пинок в косточку — не разобидитесь? К суду меня потом за причиненный вашему здоровью вред не привлечете? Он, стройный, скромно одетый блондинко, очень вкусно пах земляникой даже из некоторого удаления, и Лекс невольно шагнул следом за источником соблазна, трепеща ноздрями. — Не привлеку, — альфа, на мгновение напрочь позабыв про собственную невъебенную, по отцовской линии, родовитость и богатство, послал парнишке весьма призывную короткую улыбку. — Клянусь. Чиркнуть тебе соответствующую бумажку? Момент… — и дернулся в сторону заваленного бумагами стола. Миловидное, очкастое лицо Боне заметно вытянулось: кажется, Лексу удалось уже не просто удивить омегу — поразить. Прижав к груди ком Лексовых спортивных одежек покрепче, нянь вздернул брови милым домиком и сразу похорошел еще больше. — Ну, раз не привлечете… — парнишка понаблюдал, как Лекс пишет документ, и наконец вернул на место отвалившуюся было челюсть, — тогда ладно, сыграем, — и выпятил подбородок. — Встречаемся за домом на лужайке через двадцать минут, — сказал негромко, — и я предупреждал. В ровном, мелодичном голосе омеги прозвучала скрытая угроза, или Лексу примерещилось? — Ваши вещи, — нянь сунул альфе вещи. — Переодевайтесь и спускайтесь. Кроссовки найдете на полу за дверью, чистые носки — в кроссовках, — развернулся на пятках и покинул кабинет. Коля шмыгнул за ним, с мячом подмышкой, и Лекс остался один. — Что происходит, а? — озадаченно вопросил мужчина с грохотом захлопнувшуюся дверь. — Альфы моего положения не гоняют в футбол с прислугой… — послушал тишину и, хмурясь, принялся расстегивать брючный ремень. Переодевание заняло минут десять. Сменив строгий деловой костюм на футболку и шорты, Лекс придирчиво осмотрел себя в спрятанном за портьерой настенном зеркале и остался недоволен увиденным. Вместе с пиджаком и галстуком исчезла привычная солидность, шорты аж до середины бедра открывали на всеобщее обезрение изрядно волосатые мускулистые ноги. — Ты гопник, — укорил отражение мужчина. — Не хватает лишь, пожалуй, сигареты в зубы и банки с пивом. Сто лет не пил баночного пива, эхма… Со времен… со времен колледжа! — и поморщился — так вдруг захотелось этого пива, именно из жестянки — холодного, пенистого, плебейского. Рот наполнился жадной слюной. — Хочу и выпью, — решился Лекс, посомневавшись. — После футбола. Коля и Симон ждали именно там, где условились — за домом на лужайке. Сидели на траве, одетые примерно так же, как и хозяин дома — в футболки и короткие шорты. Коля держал между голых загорелых, расцарапанных коленей мяч и приветствовал отца небрежным взмахом кисти. — Ты копался недолго, — ребенок подобрался, готовясь вскочить. — Кого поставим на ворота? Ворота… Альфа сейчас едва слышал сына — облизывал заинтересованным взглядом икры и щиколотки Боне. «У Симона ладные ножки, — подумал. — Прям аристократичные, ровненькие. Обовьет ими меня вокруг торса — будет сладко»… Пока альфа представлял разное неприличное с участием Боне, парнишка встал и принялся отряхивать сзади шортики от налипших травинок. — Ворота — мне, — без очков он смотрелся не столь строгим, как в очках. — Или можно кинуть жребий, кто вратарь, кто нападающие. Ваши пожелания? Лекс словно во сне медленно поднял правую руку и подушечкой большого пальца аккуратно коснулся собственной переносицы. — Контактые линзы? — вздохнул. — Боишься, разобъем тебе в игре очки? Симон кивком подтвердил: да, линзы, да, боюсь и уставился в пространство над взлохмаченной русой макушкой Коли, чем-то озабоченный. Передумал гонять мяч, но стеснялся отказаться? Вряд ли. Тут таилось нечто иное. И запах, запах земляники… Не нянь — сплошная загадка. Где, ну вот где Лекс встречал его раньше?! Коля дернул отца за руку, и мужчина очнулся. Нигде. Примерещилось. Точка. Мало ли на свете похожих омег? — Ворота — твои, — милостиво улыбнуся он няню уголками губ, впрочем, особо не теплея зрачками. — Коля, готовсь — наврубаем Боне голов?

***

Наврубать Симону обещанных голов у Лекса и Коли не получилось: юркий, прыгучий блондинко «брал» чуть ли не любой мяч, как катящийся по земле, так и пущенный по воздуху бешено вращающейся кометой. Практически тщетно проатаковав его ворота минут сорок, альфы, взрослый и ребенок, притомились и захотели пить. Оба обиженно сопели. — Ты — вратарь от Бога, — сказал парнишке Лекс, заваливаясь с бутылочкой минералки на траву отдышаться. — В юности играл в студенческой сборной, да? Присевший напротив альфы — тоже, естественно, на траву — Симон не спешил с ответом. Ноги — голые, длинные и стройные, ага — омега вытянул перед собой и скрестил в щиколотках, крутил в пальцах желтый березовый листик. — Я, — вымолвил он после изрядно затянувшегося молчания, — дитя улицы. В дворовых боях навострился, — и загадочно-загадочно прищурился. Похоже, врал, или намекал на нечто известное лишь одному ему. А еще — впервые с момента прибытия в дом Шараповых принюхивался к Лексу без видимого отвращения. — Смеркается, — парнишка вдруг отшвырнул листик прочь. — Коле пора в душ, ужинать и спать. Присоединитесь к нам за столом? Лекс пока не чувствовал голода, но кивнул, мол, не возражает. Есть вместе с сыном он был не обязан, выпьет чашечку чая с кусочком кекса, и все. — Тогда — подъем, — Симон улыбнулся уголками губ. — Не знаете, прислуга помогает Коле при мытье? Лекс не знал, и омега неодобрительно сморщил нос. — Что вы вообще знаете о собственном ребенке? — вздохнул, трагически заламывая брови. — Произвели на свет и кинули на чужих людей. А, ладно, — парнишка отмахнулся. Миг, и он пружинисто вскочил. — Коля! — позвал пинающего в пустые ворота мяч воспитанника, — вечер уже, пошли в дом! Коля в дом не хотел, только разогрелся, и протестующе затряс головой. — В до-о-ом? Зачем? — удивился. Симон объяснил, и непривычный к какому-либо режиму альфенок немедленно надулся. — Спать рано! — возмутился в голос. — Я требую второй матч! Мальчишка переживал из-за проигрыша и жаждал отыграться. Закатит истерику — мало не покажется никому. Вмешаться Лекс не успел — прекрасно понявший, что к чему, сам, Симон с готовностью протянул Коле раскрытую ладонь. — Кто теперь на воротах? — поинтересовался омега. — Давай твой отец? Играем до десятого гола, потом сворачиваемся. Коля согласно засиял, и сделку скрепили рукопожатием. — Отя, ты на воротах! — крикнул альфенок Лексу. — И смотри, не зевай! Утомленный первым матчем Лекс подчинился без особой охоты, утешаясь мыслью: ловить мяч — не бегать, и принялся наблюдать за носящимися по лужайке Симоном и Колей. Болел мужчина, естественно, за сына. А впрочем, без разницы — ворота в любом случае одни. «Неправильный у нас футбол, — кручинился он, — не командный. Где бы взять еще человека, поставить на вторые ворота? Наверное, придется позвать кого-то из прислуги помоложе, садовника, например»… Мяч свистнул мимо лица мужчины и влетел в сетку, слух резанул спаренный возмущенный вопль. Коля и Симон, азартно сверкая глазами, орали на редкость слаженным хором, ругали проморгавшего гол горе-вратаря. — Отя! — пронзительно верещал альфенок. — Не поддавайся! — Господин Шарапов!!! — не менее громко звенел Симон. — Вы ослепли?! Так нечестно!!! Переигрываем!!! Лекс растерянно полупал по очереди на сына и на его няня и сообразил — попал, душ и мирное чаепитие в кругу семьи отменяются на неопределенное время. Ну и здорово, пожалуй, ну и ладно. Семья — это святое. Раскрасневшийся, запыханный, нетерпеливо подпрыгивающий Боне нравился альфе до звездочек и огрушительно благоухал вкусной земляникой. Проклятая блондинистая, гонористая дырка… — А дырка ли, — тихо-тихо прошептал Лекс, наконец хотя бы частично признавая очевидное — Симон не принадлежит к разряду продажных, и впервые улыбнулся ярящемуся няню по собственной воле, весьма виновато. — Ох, не дырка… Тут чеки с нолями не помогут… Осознание — Симон не шалава — почему-то согрело альфу изнутри, будто мягкий, пушистый мурчащий котенок потерся щечкой о сердце. Странное ощущение, приятное, с которым Лекс разберется позже, укладываясь набоковую в пустую холостяцкую, предназначенную для двоих кровать.