Я тоже умею смотреть

Ви крепко, без сновидений проспал целых семь часов и поднялся свежим и полным сил. Тело ощущалось легким, чуть ли не невесомым, каждая мышца словно звенела, взывая к каким-то непонятным действиям. Хотелось смеяться, петь и скакать на одной ножке. Еще — есть и пить. — Какое замечательное утро! — сказал омега своему сияющему отражению в зеркале, в ванной. — Сегодня, наверное, случится что-то очень хорошее! — и, глупо, счастливо хихикнув, потянулся взять с полочки зубную щетку. Едва он успел покончить с гигиеническими процедурами, в дверь спальни постучали. Разумеется, это был Коля. Хмурый, непричесанный, почему-то одетый лишь в трусики альфенок недовольно дул губки. — У меня неприятность, Симон, — сообщил малыш няню с порога, шевеля бровками. — Стыдная и досадная. Поможешь застирать простынь? И оте ничего не говори, ладно? Вот так Ви узнал — Коля до сих пор периодически писается в постель. — Много напрудил? — омега сочувственно потрепал подопечного по вихрастой макушке. — Матрас сушить надо? Коля ответил неслышным вздохом: не надо, там клеенка, и мучительно покраснел, уставился в пол. Просто потерянный шестилетка, которому не хватает любви… Ви порывисто наклонился и обнял чужого ребенка за жалко поникшие, не по возрасту широкие плечи. — Где развесим простынь на просушку? — прошептал, прижав палец к губам — мол, тихо. — Тут, у меня? Тогда придется найти веревку… Коля не отпихнул няня, сопел носишкой. — А ты лучше, чем я думал, — выдохнул он вдруг омеге в ухо. — Понимаешь — я нечаянно. Другие няни ругались, — и обнял Ви в ответ. — Веревка есть, — сказал, — нормальная, длинная, в моем ящике для игрушек закопана. Идем, покажу. Припрятанный Колей — с пока неизвестными Ви целями — отрезок бельевой веревки оказался аккуратно, ровными, плотными витками намотан на цветной карандаш. — Здесь три метра, я измерял, — сообщил альфенок няню. — На твою комнату хватит. Куда привяжем концы? Отя не разрешает забивать в стены гвозди. Ви не знал, пока еще не успел достаточно изучить отведенную ему спальню на предмет различных выступающих скоб и крючков. Если как-нибудь зацепить один конец веревки за шкаф, а другой — закрепить на шпингалет оконной рамы… — Когда в вашем доме завтрак? — вдруг вспомнил про время омега. — Нас прислуга за стиркой не запалит? Коля не разбирался в часах и минутах от слова совсем, испуганно округлил глаза. — А мы запремся, — выдвинул предположение альфенок, поразмышляв пару мгновений. — На задвижку. На двери твоей комнаты есть задвижка, забыл? И постираемся в твоей ванной. Ви согласился кивком. Оставив веревку воспитаннику, омега ловко собрал с детской кроватки промоченную посредине простынь, сложил в несколько раз и сунул подмышку. Потом, наклонившись, подобрал с пола скомканную, попахивающую мочой Колину пижамку. Не стирка — ерунда, прополоскать в раковине под краном. Лишь бы высохло до вечера. Веревку удалось зацепить именно так, как планировалось — один конец за шкаф, с помощью куска принесенной Колей медной проволоки, второй — за шпингалет. Тщательно отжав Колину уже чистую пижамку через собственное полотенце, Ви повесил ее поближе к распахнутому окну. Рядом с пижамкой растянул частично застиранную простынку, полотенце отправил проветриваться на спинку кровати и расслабился — ура, дело сделано. — Красота, — оценил результат Коля. — Ты — хозяйственный омега, Симон… Вырасту — женюсь на тебе, пожалуй. Неуклюжая, но искренняя похвала альфенка насмешила Ви преизрядно. Буквально вчера, у муравейника, младший господин Шарапов вдохновенно толкал речи за обет безбрачия. С чего такая перемена? — Симон, — Коля нетерпеливо дернул хихикающего в ладонь няня за край футболки. — Мне кажется, ты нравишься оте. Почему, я пока не разберу, но… нравишься. Смотри, поаккуратней с ним, пожалуйста! Заревную! Ви резко оборвал смех, нахмурился, моргая на воспитанника сверху. Пустой желудок омеги громко, требовательно забурчал на всю комнату. Желудок просил пищи. Сердце же омеги странно трепыхнулось под ребрами, словно пропуская удар. Сердце не волновали ни хлеб, ни супы, ни мясо с рыбой, его, вроде бы, волновали запретные, ранее всегда вызывающие аллергию апельсины. Эх, глупое омежье сердце. Не подвластное разуму. — Хочу тарелку горячей овсяной каши, — брякнул Ви в эфир первое выскочившее на язык, чтобы разрядить обстановку. — Коль, давай пять, и потопали на кухню. Попытаем повара, когда завтрак. Коля не возражал, с готовностью протянул растопыренную пятерню, и нянь с воспитанником сплели пальцы в замок, словно заключая некую, пока не озвученную никем из них тайную сделку.

***

Лекс на завтрак не появился, наверное уже укатил в офис. Отсутствие альфы и обрадовало Ви — не придется обонять апельсины, и немножко огорчило по той же причине. Ведь апельсины, если отбросить аллергию, на самом деле пахнут очень приятно. Вот как, спрашивается, наслаждаться их ароматом, если почти сразу начинаешь чихать и задыхатся? Элементарно — нюхать Шарапова-старшего. Покончив с кашей, на этот раз не овсянкой — манкой, щедро сдобренной сливочным маслом и клубничным вареньем, психолог, вздыхая, подождал припаздывающего с едой Колю, после — вместе с воспитанником собрал, отнес на кухню и помыл грязную посуду. — Теперь покормим муравьев булочкой? — спросил у няня альфенок, ставя мокрые тарелки в сушилку. — А потом — за чтение? Ви согласился вялым кивком. Утро почему-то перестало казаться омеге замечательным, за окнами будто бы потемнело, хотя небо оставалось абсолютно ясным. «Пожалуй, Петр прав и мне нужно провериться на беременность, — озабоченно размышлял парень по пути к муравейнику. — Подобные резкие перепады настроения ненормальны. Плюс головокружения и обмороки»… Коля что-то громко, эмоционально рассказывал — погруженный в мысли о возможной беременности Ви бессовестно пропускал беспрерывную трескотню альфенка мимо ушей. Совсем недавно, буквально месяц назад он хотел родить своему жениху малыша. Точно хотел, без всяких сомнений. А сейчас, кажется, вдруг перехотел. Странно. Да и жених, веселый русоволосый зубоскал, стал представляться омеге через некую дымку холодной отстраненности. Столько дней и ночей провели вдвоем, аж три огненные течки, и чужие… — Симон, стой! — детский крик застал Ви врасплох. — Ты куда! Мурашей потопчешь! Тормознув с разгона, психолог смигнул и принялся, в недоумении, озираться. Вокруг него был сад Шараповых, цветущий и ухоженный, пели птички. Под ногами суетились едва не сгубленные муравьи. Так глубоко задуматься, что не помнить дороги сюда?! Оу… Медленно выпустив через ноздри воздух, омега попытался совладать с расшалившимися нервами. Скрипнул зубами, пребольно ущипнул себя за бедро и частично вынырнул. — Где булка? — повернулся к Коле корпусом, двигаясь неуверенно, как подвыпивший. — Отломи-ка мне половину — раскрошу нашим подопечным букашечкам. Альфенок с непонятной, судорожной готовностью протянул требуемое, правда, целиком. Он смотрел пристально, не моргая — видать, почуял неладное. — Тебе опять плохо? Позвать садовника? Колин дрожащий, полный страха голос донесся до Ви словно через слой ваты. — Мне нормально, — с напряжением ответил омега воспитаннику. Миг, и мгла в его мозгах действительно принялась рассеиваться. — Солнце в глаза просто, щурюсь. Конечно, Коля поверил словам няня. Улыбнувшись с явным облегчением, ребенок уверенно разломил булку посередине и всучил Ви одну из половинок. — Держи, — сказал, отрывая первый маленький кусочек мягкого белого мякиша. — Твое. Накормив муравьев, Ви и Коля с четверть часа побродили по саду, нюхая распустившиеся за ночь розы и лилии, и вернулись в дом, прямиком в детскую. Обоих ждала книжка. — Я хочу попробовать срисовать с картинки пчелиную матку, — без пауз вещал альфенок. — С кладкой яиц. Симон, а как нарисовать белые яйца на белой бумаге белым карандашом? У меня в папке есть еще черная бумага. Может, возьмем черную? Будет как в настоящем муравейнике — черным-черно. Тебе нравится идея, Симон? Идея Ви понравилась, и ободренный Коля немедленно метнулся воплощать ее в жизнь. Покопавшись на полках, он достал потрепанную по углам картонную папку-скоросшиватель внушительных размеров и толщины, впрочем, уже знакомую няню со вчера. Подул на нее, с серьезным выражением, шмякнул на стол и открыл. — Яйца рисовать замучаешься, — мурлыкнул с показавшейся Ви знакомой напевной интонацией и четким французским картавым прононсом, похоже, подражая о-деду Мирею, — охо-хо, вейз мир. Карандашом придется чиркать много-много. Так лень — ужас-ужас… Переклеивший с покойным сынишкой сотни апликаций Ви лишь загадочно хмыкнул, присаживаясь рядом с альфенком. Коле не придется много-много чиркать карандашом. Да здравствует лень, ну и ножницы.