Survivors

Каждый прошёл через что-то, что изменило его.

      Ваня упорно отказывалась осознавать произошедшее. Стоило только закрыть глаза, как перед ней снова стояла окровавленная Эллисон, хрипящая её имя. Седьмая тут же жмурилась и мотала головой, прогоняя кошмарное видение. Она не хотела верить, что это правда.       Но как в подтверждение всему её ошеломлённое сознание вдруг начало подбрасывать забытые моменты из раннего детства. Какие-то из них были совсем уже смутными, и представлялись как затёртые картинки без конкретных дат, однако остальные воспоминания… Они оказались необычайно яркими, а оттого и страшными: даже будучи совсем ещё маленькой, своими способностями Ваня делала с людьми ужасные вещи. Страшнее этого была лишь нынешняя действительность, в которой она убила одну из своих сестёр и, скорее всего, серьёзно покалечила вторую.       Спустя несколько часов после событий в загородном домике всё стало казаться ей каким-то больным бредом. Номер Семь честно не понимала, что на неё тогда нашло. В один миг злость и обида просто взяли верх над её разумом, и это привело к непоправимому.       Ваня не заметила, когда именно они с Леонардом успели переступить порог его дома. Весь обратный путь в город она была глубоко погружена в свои переживания, совершенно не обращая внимания на болтовню мужчины. Он довольно много говорил, видимо, стараясь отвлечь её, но Седьмая не улавливала сути разговора. Существовали только она и её страх.       Больно — до синяков — щипая себя за руку, Ваня очень надеялась, что всё происходящее окажется очередным ночным кошмаром, однако проснуться так и не удавалось. Вновь и вновь она видела, как по взмаху её руки отлетает Долорес, с глухим стуком ударяясь спиной и затылком о деревянную стену. Видела, как с ужасом во взгляде оседает на пол Эллисон, держась за горло и тщетно пытаясь остановить тёмную кровь, хлынувшую фонтаном.       — Я… Я особенная.       Голос Вани был тихим и бесцветным. Она лишь тупо повторила слова за Леонардом, который уже усадил её в ванную, и теперь заботливо отмывал чужую кровь с её рук. Он не знал, что Номер Семь проговаривала эту фразу вопреки собственным мыслям.       «Я монстр».       — Вот так, — улыбнулся мужчина. — Повтори-ка ещё раз.       — Я особенная.       «Я чудовище».

***

      До города удалось добраться гораздо быстрее благодаря удаче и находчивости Пятого, который рискнул срезать дорогу и не прогадал, выиграв лишний час времени для Эллисон. Та, несмотря на попытки Долорес не дать ей уснуть, всё равно потеряла сознание: сказалась большая потеря крови.       Сама Лола тоже не единожды была на грани того, чтобы отключиться, но не могла позволить себе подобной роскоши. Вопреки головокружению и отвратному общему состоянию, девушка продолжала держать руки на шее сестры, ведь знала, что стоит ей разжать пальцы — Третья просто истечёт кровью и умрёт во сне. Поэтому, собрав остатки мужества, она лишь стискивала зубы, пережидая приступ. У неё давно вошло в привычку игнорировать собственную боль, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.       Однако Клаус, в очередной раз нервно оглянувшись назад с переднего сидения, даже в мелькающем свете фонарей всё же заметил её усталость.       — Эй, девочки, потерпите немного, мы скоро приедем, — ободряюще сказал он, протянув руку и осторожно смахнув со лба Долорес тёмную прядь волос, упавшую на глаза.       Не в силах ответить вслух, она медленно моргнула, тем самым показав, что слышит его.       Судя по некоторым симптомам, в частности болезненной пульсации в затылке, Лола могла предположить, что заработала сотрясение мозга, когда Ваня отбросила её к стене своей способностью. К счастью, густой парик несколько смягчил удар, позволив избежать серьёзных последствий, но менее ощутимым ушиб от этого не стал.       Всю дорогу домой разум Долорес занимал не столько сам апокалипсис, сколько события этого дня, которых было слишком много. Гигантский пласт информации, лёгший на её плечи, породил тысячи догадок, меняющихся и вытесняющих одна другую с поразительной скоростью.       То, что Лола выяснила о своей настоящей семье, равно как и то, что видела в воспоминаниях Эллисон, меняло абсолютно всё… и ничего одновременно. Все её стремления и цели остались прежними, так как спасение мира — это то, ради чего они с Пятым проделали долгий и чертовски сложный путь. Однако теперь, зная о беспечном детском поступке Третьей, Долорес справедливо засомневалась в себе и подлинности любых своих чувств к мужу. Одна лишь мысль об этом пробуждала в её груди удушающую тоску, осевшую на кончике языка горечью невысказанных слов.       Но вскоре рациональная сторона её характера возобладала над эмоциями, напомнив, что на фоне всех прошлых и грядущих событий данные переживания — наименьшая из бед, и это подействовало крайне отрезвляюще. Да и размышлять о том, что все эти годы её вела не собственная воля, а отголоски чьей-то глупости сейчас совершенно не хотелось. Что действительно было важно, так это найти Ваню и вырвать ту из лап Дженкинса до наступления апокалипсиса.       Тот факт, что Номер Семь оказалась одарена, как и все они, до сих пор несколько шокировал Долорес. После произошедшего с Третьей она вообще не имела понятия, как поделиться этой информацией с кем-то ещё. Ей было странно осознавать, что их всегда безобидная, тихая сестра теперь представляет потенциальную опасность для любого.       Бесспорно, Лола злилась на Ваню из-за Эллисон, однако в то же время ей, как никому другому, был знаком этот гнев на всю их чёртову семейку. Она и сама прожила так всё детство, пока не наступил момент, когда пришлось собственноручно хоронить четверых из них: тогда обиды исчезали с каждой брошенной горстью земли на могилы братьев и сестры, растворяясь в слезах, пролитых над ними же.       Но Седьмая не знала этого, как и не знала многого другого, во что Долорес намеренно не захотела её втягивать. Детская ревность, вспыхнувшая с новой силой, едва девушка увидела Ваню рядом со своим мужем, ослепила, не дав мыслить рационально. А решение части существующих проблем заключалось лишь в том, что им с Пятым нужно было изначально отнестись к сестре-одиночке так же серьёзно, как и к остальным членам семьи, а не отметать её в сторону, чем подло воспользовался Дженкинс.       Чувствуя вину перед Ваней, Долорес обдумала всё и решила не рассказывать всей семье о случившемся прежде, чем не обсудит это с Эллисон, когда та придёт в себя. Ведь, так или иначе, её молчание являлось некой мерой предосторожности для Седьмой: Лола догадывалась, что как только вскроются истинные обстоятельства ранения Номера Три — Лютер придёт в ярость и кто-то может пострадать. Этого она допустить никак не могла.       Скорость автомобиля снизилась, когда за окном показались очертания знакомой улицы, утонувшей в тумане и жёлтом свете фонарей. Обе машины притормозили у парадного входа академии. Дальше все действовали на удивление быстро и слаженно: Эллисон максимально осторожно извлекли из салона и внесли в дом, а Диего по ходу дела известил о ситуации Грейс и Пого.       Как только бессознательное тело Третьей уложили на операционный стол, Долорес вновь прижала края пореза на её шее, опасаясь возникновения нового кровотечения. Руки Лолы нервно дрожали, и Пять, увидев это, подошёл и молча убрал её ладони, заменяя их своими. Она благодарно кивнула, на краткий миг встретившись с ним взглядом, и отступила назад.       — У неё глубокая рана гортани, один из вас должен сдать кровь, — будничным тоном произнесла Грейс минутой позже, готовя инструменты. Невзирая на критическую обстановку, она и Пого вели себя крайне собранно, собственно, как и всегда ранее.       Долорес помнила, что когда-то давно, если маленький супергеройский отряд получал травмы в ходе тренировок или выполнения очередных заданий, именно они вдвоём занимались детьми. Ещё Грейс часто брала себе в подмогу её, Лолу, и лишь иногда — Ваню. Но Седьмая была искренне благодарна и за это, хватаясь за любую возможность оказаться полезной.       Сейчас, с высоты прожитых лет, Долорес понимала, что привлекать их — девочек-изгоев — к любой коллективной работе и помощи было хитрым и вполне мудрым ходом, учитывая с какой радостью они обе выполняли все поручения, особенно заботясь о братьях и сестре. Однако узнав о некоторых страшных поступках отца, мотивы которых пока ещё оставались неизвестными, она понимала и то, что сэр Реджинальд никогда и ничего не делал просто так, и от этого ей становилось жутко.       — Я сдам, — отозвалась Лола, но её голос утонул в хоре других: каждый из братьев готов был стать донором для Эллисон. Даже Пятый, который ещё вчера лежал в горячке и без сознания из-за случайного осколочного ранения.       — Я это сделаю! — с готовностью заявил Лютер, снимая перчатки.       — Боюсь, это невозможно, дорогой мой… — Старый шимпанзе шагнул вперёд, опираясь на трость. — Твоя кровь больше совместима с моей.       — Эй, не парьтесь! — всплеснул руками Клаус. — Спокойно, сейчас всё будет, мужик! — успокоил он Первого, обойдя операционный стол, и начал растирать сгиб локтя. — Давай, обожаю иголочки!       — Нет, мистер Клаус, — мягко возразил Пого. — Ваша кровь… сильно загрязнена.       Четвёртый заметно сник после этих слов, на секунды приобретя крайне виноватое выражение лица.       — Раз Клаус не подходит, то давайте я, — опять предложила девушка, и тут же слегка качнулась из-за резкого головокружения. Стоявший вблизи Диего удержал её за локоть, подозрительно прищурившись, однако не сказал ни слова.       — Это исключено, мисс Лола. Вы не можете быть донором.       — Да какого хрена? — выругалась она, впервые в жизни повысив тон на своего учителя. — Вы с мамой издеваетесь что ли? Почему? Что со мной не так? Я ведь могу помочь!       Все в комнате с недоумением переглянулись, явно удивившись столь бурной реакции.       — Не спорьте, прошу вас… Ваша кровь не подойдёт никому, так же как и вам не подойдёт чья-либо. Вы слишком особенная, — чуть слышно проговорил шимпанзе, отведя её в сторону.       — Объясни! — столь же тихо потребовала она, но Пого отрицательно покачал головой:       — Я не могу. Это не моя тайна…       Его речь прервал Второй, который сам вызвался для сдачи крови, не желая терять драгоценное время. Тем не менее, смелость Диего закончилась, едва блеснула игла шприца: он рухнул в обморок, вызвав смешок со стороны Клауса.       — Колите его, — кивнув Грейс, распорядился шимпанзе, следом спешно удаляясь из помещения.       Долорес хотела было догнать его, однако головокружение снова застало её врасплох. Сглотнув, она посмотрела на свои руки, покрытые коркой засохшей крови, а затем почуяла знакомый металлический запах, теперь показавшийся необычайно отвратительным. Её замутило.       — Ты!.. — вдруг опомнился Лютер, прямо-таки подлетев к сестре, и крепко схватил её за плечи. Лола поморщилась: ещё до конца незажившая рана от пули тут же отозвалась тупой болью. — Ты видела, кто это сделал? Видела? — Каждое своё слово он сопровождал резким движением рук, неосознанно встряхивая хрупкое тело.       — Какого чёрта тебе надо? — зашипела она, пытаясь оттолкнуть его, однако Первый не отступал:       — Скажи мне, Номер Ноль! Скажи!       С яркой вспышкой голубого света рядом с ними оказался Пятый, перехватив огромную руку брата за запястье.       — Убери от неё свои лапы. Живо! — угрожающе процедил он.       — Она должна мне всё рассказать!       — Отпусти. Мою. Жену. — Чеканя каждое слово, Пять подарил мужчине взгляд, обещающий скорую смерть. — Больше повторять не буду.       Номер Один взглянул на него и нехотя разжал хватку, но не отступил назад.       — Кто это был? — продолжал допытываться он, однако его тон сменился с требовательного на умоляющий. Лола готова была поклясться, что ни разу в жизни не видела Лютера таким жалким, как в этот момент.       — Догадайся с одного раза, — неопределённо ответила она, отходя подальше во избежание новой вспышки чужой агрессии.       — Дженкинс? — нахмурился Первый, и следующая его фраза прозвучала почти что с укором: — Тогда почему он не тронул тебя? Почему ты цела?       Ощутив сильное давление в висках, Долорес с отвращением стащила с себя чёрный парик, не позаботившись вынуть невидимки, которыми он был скреплён с её волосами. Затем она облегчённо вздохнула, даже несмотря на то, что несколько русых прядей так и остались болтаться на парике, вырванные с корнем.       — Ну… — Скривившись, Лола дотронулась до саднящего участка на затылке, где давно чувствовалось жжение и стянутость, после чего посмотрела на окровавленные пальцы и показала их остальным. — Если это по-твоему — «цела», то прости, что не сдохла. Может, так и впрямь было бы проще всем… — Она сняла испачканную засохшей кровью куртку Четвёртого, бросив ту прямо на пол, и развернулась к выходу.       — Я ещё не договорил с тобой! — громыхнул ей вслед большой брат, неосознанно подражая интонацией покойному отцу, отчего девушку передёрнуло, но она не остановилась.       — Да отъебись ты уже, Лютер! Отъебитесь от меня все! — не оборачиваясь, огрызнулась Долорес, под конец сорвавшись на крик, и вылетела из операционной, громко хлопнув дверью.       Тишина, воцарившаяся после этого, длилась считанные мгновения, далее прерванная крайне возмущённым сопением Первого и боем часов в гостиной, отсчитывающим три часа ночи.       — Замечательно! — злобно выдохнул Номер Пять, оглядывая комнату. — Просто, блядь, потрясающе! ***       Клаус чувствовал себя отвратительно. Очередной приступ ломки, вызванный переживаниями за сестёр, застал его врасплох, окатив ушатом неприятных ощущений: от головокружения до ноющей боли во всех мышцах. Появляющиеся то тут, то там мертвецы никакой прелести данному состоянию не добавляли.       В любой другой день его обязательно позабавила бы скандальная сцена, разыгравшаяся между роднёй, но не тогда, когда в этом принимала участие Долорес — последний настолько близкий ему человек. И пусть семейная перебранка закончилась гораздо быстрее, чем он успел что-либо сказать или предпринять, однако Четвёртый заметил то, чего не заметил никто другой: Лола была сама не своя.       Он прекрасно понимал, что не может с уверенностью утверждать, будто полностью знает свою сестру, ведь их разделяли без малого сорок пять лет, но ему было достаточно и тех годов, которые они провели плечом к плечу.       Клаус помнил все жестокие уроки отца, для которого он был сущим разочарованием, и то, как, несмотря на страх наказания, Лола тайком приводила Бэна к склепу, где сэр Реджинальд запирал Четвёртого. Пускай недолго, но Шестой разговаривал с братом через каменную дверь, и это помогало тому не сойти с ума от постоянных воплей неупокоенных душ вокруг.       Помнил Клаус и то, что даже спустя целую жизнь Долорес не раздумывая бросилась ему на выручку, стоило агентам Комиссии похитить его. И ещё — как потом она попала из-за него во Вьетнам, и как осталась воевать ради того, чтобы присматривать там за ним.       Лола оберегала его, однако он не смог уберечь её в ответ, за что позже рассчитался сполна. Судьба распорядилась так, что Четвёртый был рядом, когда сестра приходила в себя после изнасилования, а она была рядом, когда его возлюбленный, Дэйв, упал на поле боя, сражённый пулей, и больше уже не поднялся.       Пережив это, Номер Четыре стал испытывать к Долорес благодарность, граничащую с сожалением за все свои глупые проступки, совершённые по отношению к ней. И хотя они с сестрой стали близки лишь перед её с Пятым исчезновением, Клаус отлично знал, что почти год совместного пребывания на войне сплотил их достаточно, чтоб он научился определять её эмоциональное состояние лучше всех остальных в семье.       Оттого он и стал единственным, кто обратил внимание на сумасшедшую усталость, что сквозила в её безжизненных, потухших глазах и слышалась в охрипшем голосе, так резко контрастировавшем с невинным обликом. За короткие минуты ссоры с Лютером, вместо юной девушки перед Четвёртым предстал отчаявшийся человек с бесконечной виной в глазах. И он сразу узнал этот пустой взгляд, потому что видел его каждый божий день, глядя на собственное отражение в зеркале.       — Обычно я стараюсь быть более терпеливым, но сейчас мне тоже хочется хлопнуть дверью, — насупился Бэн, глядя вслед Лоле. Он сложил руки в замок на груди и проворчал: — Можешь, кстати, передать Лютеру, что он придурок…       — Знаешь, на сегодня в нашей семейке жертв и без меня предостаточно, — невесело улыбнулся в ответ Клаус, тем самым привлекая к себе внимание Пятого: тот посмотрел на него как на недоразумение, изогнув бровь, а затем опять принялся разглядывать свой заляпанный кровью пиджак.       Далее, покачав головой и поджав губы, Пять развернулся, собираясь уходить, но его остановил голос Грейс:       — Пятый, милый, не уходи далеко, тебе необходимо сделать перевязку.       — Подождёт, — буркнул он, всё ещё изучая свой внешний вид, а потом задрал край вязаной жилетки, видимо, чтобы взглянуть на свой раненный бок. Номер Четыре увидел на рубашке брата потемневшее багровое пятно, проступившее аккурат на месте повязки. — Ладно, но не раньше, чем решу кое-какие вопросы и приведу себя в порядок, — неохотно согласился Пятый, поправляя пиджак, и спешно покинул операционную.       — Слушай, что-то не нравится мне его настрой, — отметил призрак. — Как бы он не пошёл выяснять отношения с Лолой…       — Да чтоб меня… — пробормотал Клаус, выбегая из комнаты следом за Пятым. — Эй, hermano, погоди!       — Чего тебе? — обернулся тот с крайне уставшим и одновременно недовольным выражением лица.       «Та же интонация, что и у неё…» — подумал Четвёртый, в который раз отмечая про себя некоторое сходство в поведении между братом и сестрой.       — Ты ведь идёшь к Лори, верно? — Он слегка замялся, подбирая слова. — Я хотел попросить … В общем, ты не дави на неё, ладно? Не ворчи за побег и всё такое. Она хотела как лучше…       — Выгораживаешь её, потому что за свою жопу боишься? — перебив его, прищурился Пять. — Так вот скажи спасибо, что мне сейчас некогда, иначе я бы охотно выбил из тебя всю дурь за то, что с ней случилось или могло случиться.       — О, так ты хочешь врезать мне, братец? Всего-то? — на секунду расплылся в улыбке Номер Четыре, театрально взмахнув руками. — Я согласен, полностью заслужил. Но на неё не ори, будь добр, — ей и так тошно.       Пятый раздражённо фыркнул.       — Да неужели! Может, ты меня ещё учить будешь, как правильно разговаривать с моей женой, м?       — Не нагнетай конфликт, — предупредил внезапно появившийся слева Бэн. — Он на взводе и агрессивнее обычного. Будь деликатнее.       Превозмогая новый приступ дурноты из-за ломки, Клаус утёр тыльной стороной ладони холодную испарину со лба и мысленно поймал себя на желании закурить. Перемявшись с ноги на ногу, он начал:       — Видит Бог, я не эксперт в отношениях… И ты можешь язвить по этому поводу сколько угодно, но это не изменит того факта, что мне со стороны многое видится лучше.       — И к чему ты клонишь? — В кои веки Номер Пять выглядел озадаченно.       — К тому, что тебе нужно остановиться хоть ненадолго, старик. У тебя же нет никого ближе Лори. А ты нужен ей — больше, чем она показывает. За час-другой мир никуда не исчезнет, а вот она — вполне. Так что мой тебе совет — иди к жене и поговорите уже наконец. Побудьте вдвоём. Кто знает, когда ещё доведётся, — подытожил Четвёртый, после чего быстро зашагал по коридору в сторону своей комнаты, оставляя «младшего» брата наедине с собственными мыслями. ***       Пятый готов был придушить буквально каждого в этом доме: начиная с Лютера, который полез к Долорес со своими идиотскими расспросами, заканчивая Грейс, абсолютно не к месту начавшую напевать хит 50-х годов, пока занималась обработкой раны на шее Эллисон.       «Господи, какие же вы глупцы! Как же вы не понимаете?..» — разочарованно думал он, мельком окинув взором тех, кого имел несчастье называть семьёй.       Возвращаясь домой, Пять, конечно, ожидал, что всё окажется не так, как ему хотелось бы, однако действительное положение вещей стало полнейшим фиаско. Вместо доблестной команды героев он нашёл просто кучку недоумков: громилу с комплексом «отличника», незыблемо уверенного в своей лидерской позиции; маменькиного сынка, хватающегося за ножи при любом удобном случае; наверняка посредственную актрису с проблемной личной жизнью да наркомана с полным отсутствием силы воли и каких-либо принципов. Ваню — одиночку, по сей день живущую отщепенцем в обнимку со скрипкой — он в расчёт не брал.       Смерть отца отчасти объединила их, собрав в одном месте, но этого определённо было недостаточно, чтобы остановить надвигающийся Армагеддон. Требовались расчёт, дисциплина, ответственность и заинтересованность в спасении людей — словом, всё, чем его семья больше не обладала. И Пятый был вне себя от злости, когда они не восприняли слова об апокалипсисе всерьёз, выставив их с женой чуть ли не сумасшедшими. А теперь, едва им всем наконец удалось сработаться и достичь хоть чего-то, всё повисло на волоске. Стоя в шаге от гибели мира, он больше не знал, что делать дальше.       Вид лежащей на операционном столе Эллисон, с её посеревшей кожей и плотно сжатыми синими губами, заставил Пятого испытать неподдельный ужас. Глядя на неё, он словно возвратился в тот самый день, когда они с Долорес, будучи ещё совсем детьми, нашли трупы семьи на развалинах здания академии: тогда Третья выглядела почти так же, за исключением длинного пореза поперёк глотки. А сейчас она была живым олицетворением липкого страха, годами преследовавшего его в кошмарах, — страха того, что всё вновь повторится, и он снова не сможет никого спасти.       Желая скорее сменить окровавленную одежду, а после найти жену и объясниться с ней, Пять вышел в коридор, однако там его догнал Клаус. Короткий разговор с ним, как и искреннее беспокойство, плещущееся в глазах брата, — всё это вызвало у Пятого крайнюю степень недоумения. Возможно, он просто слишком отвык от чужого общества, равно как и от любого проявления заботы со стороны семьи, но эта беседа смутила его, вынудив задуматься о чём-то, кроме конца света.       Погрузившись в размышления, Пятый переместился к себе, собираясь переодеться, однако сняв верх костюма, он обнаружил, что кровь Третьей пропитала пиджак насквозь и успела кое-где засохнуть. Обычно не теряющий самообладания практически ни в какой ситуации, в этот раз он судорожно стаскивал одежду, морщась от нетерпения скорее избавиться от прохлады влажной ткани, прилипшей к коже.       Недолго думая, Пять взял в шкафу последний чистый комплект формы и перенёсся прямиком в ванную на третьем этаже, смежную с комнатой, в которой он спал прошлой ночью. Пятый хорошо помнил, как когда-то давно ему неделю пришлось ходить перемазанным в крови мёртвых родственников, которых они вдвоём с Долорес похоронили на руинах академии, так что стоя под горячим душем, он готов был поблагодарить Вселенную за блага ещё не погибшей цивилизации.       Тихий скрип полов в спальне привлёк внимание Пятого. Наспех натянув шорты и накинув рубашку, он вооружился ножницами, что нашёл на полке у зеркала, и приготовился устранить любую вероятную угрозу. Но едва Номер Пять увидел, кто именно пришёл, его пыл сильно поубавился: у окна, приложив ладонь ко стеклу, стояла Долорес, наблюдая за бурей.       — Ты почему здесь? — С растерянным видом он опустил занесённую для удара руку.       — Мама просила перевязать твою рану, — отстранённо ответила она, поворачиваясь, и Пятый заметил, что теперь девушка выглядела куда привычнее, чем полчаса назад: на лице больше не было следов косметики, а чистые, ещё слегка влажные волосы она собрала в небрежный хвост.       «…У тебя же нет никого ближе Лори. А ты нужен ей — больше, чем она показывает. За час-другой мир никуда не исчезнет, а вот она — вполне…», — будто нарочно прозвучали в его голове слова Клауса, подталкивая к примирению.       — Хорошо, что ты пришла, — слетело с его губ прежде, чем он успел как следует обдумать это. ***       Дойдя до ванной комнаты Долорес сорвалась — в один момент она просто не выдержала, давая волю слезам. Стянув всю одежду, она открутила краны и забралась под душ. Её не заботили ни обжигающий холод кафеля, на который она села, не в силах стоять, ни уже слабеющая боль в голове. Вначале Лола судорожно скребла себя мочалкой, отмывая кровь сестры, а потом тупо смотрела в одну точку, наблюдая, как порозовевшая вода уплывает в слив, и думала о своей жизни.       Ритм последних дней держал её в диком, не прекращающемся напряжении, но нежелание Пого рассказать всю правду и последующая стычка с Лютером выбили и без того шаткую почву у неё из-под ног.       Ей вдруг вспомнилось детство, которое никак нельзя было назвать счастливым: ссоры, намеренные бойкоты, досадные розыгрыши… Хуже этого были только наказания отца и совершенно незаслуженное презрение к ней и Ване, которой тоже доставалось.       Лишь после того как Пятый догадался, что Лола умеет читать мысли, всё стало куда проще: постепенно она набралась смелости и начала сближаться с ним, и теми, кто никогда не обижал её — с Бэном и Клаусом. И даже Диего, который страшно ревновал к ней маму, тоже перестал задираться и начал проявлять какое-то подобие дружелюбия.       Тогда ей показалось, что однажды всё наладится, и возможно когда-нибудь она перестанет быть чужой для остальных, но затем Номер Пять самоуверенно решил, что готов испытать удачу вопреки запретам отца. Предчувствие чего-то нехорошего толкнуло Долорес бросить всё и пойти за ним в неизвестность, где они вдвоём провели очень долгие годы.       В апокалипсисе, во время постоянных скитаний Лола часто рассуждала сама с собой о том, что было бы, не уйди она из дома вслед за Пятым. Возможно, он бы просто нашёл её труп среди прочих и похоронил там же, во дворе академии, а возможно не нашёл бы и вовсе, как они с ним не нашли тела Вани.       Эти раздумья угнетали, однако последующие полжизни наблюдая за своим мужем, ей стало ясно, что Пять вполне справился бы со всем один. Много лет спустя, когда на их пути уже появилась Комиссия, это мнение только окрепло — Пятый стал лучшим из лучших. А Долорес, совершенно убедившись, что и без её невидимой поддержки он всё равно смог бы провернуть любое дело в одиночку, старалась быть полезной во всём и всегда.       Потому, когда пришлось выбирать между тем, чтобы принять свою неминуемую смерть в апокалипсисе или жить, но стать смертью для других по указке Комиссии, — Лола сделала всё, что потребовалось. По мере сил и возможностей она овладела ремеслом убийцы, а затем — обернулась молчаливой тенью мужа, годами прикрывая его спину. Долорес пришлось научиться быть бесшумной и обагрить свои руки невинной кровью наравне с Пятым, но она согласилась заплатить эту цену, ни разу не выказав возражений или недовольства своей участью.       Девушка не соврала, сказав Эллисон, что ни о чём не жалеет: несмотря на все трудности и лишения, её жизнь не была потрачена впустую — Пятый стал смыслом для неё и надеждой на что-то лучшее для всего мира.       «По-настоящему это или нет, но судьба решила всё за нас», — заключила Лола, вспомнив всё, что их связывало с мужем, и снова ощутила тоску, мысленно возвращаясь к неприглядной правде об их любви.       И пускай все дурные поступки Третьей раскрылись, многое собой объяснив, — всё же что-то не сходилось. Долорес лихорадочно соображала, сопоставляя в уме имеющиеся сведения, но не могла понять, что конкретно было не так, пока её не осенило догадкой, вдребезги разбивающей все сомнения.       — Твою же мать… — пробормотала она, поднявшись с пола и перекрыв кран.       Ванина вспышка злости была не просто показательным проявлением силы — она свидетельствовала о том, что спустя почти тридцать лет ей удалось вернуть свой дар наперекор такому же пущенному давным-давно «слуху». Это означало, что способность Эллисон не работает бессрочно — она имеет свойство рассеиваться.       Проведя нехитрый подсчёт, Долорес встрепенулась, осознав, что действие «слуха», приговорившего её к ранней влюблённости в Пятого, тоже должно было закончиться. А подумав ещё, она смогла определить промежуток времени, в котором это, скорее всего, произошло.       Им тогда исполнилось по тридцать три года, и это был тяжёлый период для них обоих. Река, на чьём берегу они прожили много лет, обмелела, и им пришлось вернуться в черту мёртвого города.       Супружеские отношения серьёзно охладели: часто возникали ссоры от того, что Пять всё чаще пил и всё сильнее углублялся в математические расчёты, не замечая ничего вокруг. После очередного такого скандала она собрала свои скромные пожитки и ушла в другие развалины, оставив мужа. Но уединение не продлилось долго — он нашёл её, невзирая на невидимость. Пятый выследил её по следам ног, как зверя, и вернул назад, клянясь, что всё изменится.       Конечно, скоро всё опять стало по-прежнему, однако последующие двадцать пять лет они провели бок о бок, и впредь Долорес ни разу не уходила. Более того — постепенно она пришла к выводу, что готова пойти буквально на всё, только бы Номер Пять вернулся домой невредимым и остановил апокалипсис.       Так или иначе, но вместе с ним Лола прошла все круги пустого ада в руинах мира, и ради него вернулась из ада человеческого, под названием «война». Это свидетельствовало об одном — если сила Эллисон когда-то и была причастна к возникновению чувств у Долорес, то это уже в далёком прошлом, потому что никакой «слух» не способен создать любовь, во имя которой можно пережить подобные ужасы.       Эти умозаключения немного успокоили Лолу, побудив к действию — ей хотелось скорее привести себя в надлежащий вид и наконец объясниться с мужем. Она боялась, что тот всё ещё сердит и принципиально не захочет с ней говорить, но понимала, что не может не попытаться сделать это. Только ему Долорес могла рассказать о том, что же действительно случилось в доме Дженкинса, и не переживать о безопасности Седьмой, которую бы он никогда не тронул.       Выйдя из ванной, она кое-как высушила волосы полотенцем, периодически шипя ругательства от прикосновений к разбитому затылку. Далее Лола подошла к зеркалу, но мгновенно ужаснулась своему отражению: глаза были красными от слёз, а на нижних веках и щеках ещё виднелись остатки туши и подводки. Тщательно стерев с лица все чёрные разводы, она отправилась к шкафу с одеждой, где, увы, не нашла ничего пристойного, даже нижнего белья. Пришлось надеть старое летнее платье, что едва прикрывало ей колени, и накинуть на плечи рубашку из плотной ткани.       Торопливые сборы девушки прервал стук в дверь и голос, спрашивающий разрешения войти. После утвердительного ответа на пороге комнаты показалась Грейс, однако вместо привычной механической улыбки на её лице было выражение такого калибра, которое обычно появляется у крайне обеспокоенных всем и сразу матерей. У неё в руках Долорес увидела круглый поднос с медикаментами и чистым перевязочным материалом.       Осведомившись о состоянии Третьей, Лола позволила ей обработать ссадину на голове и заживающее пулевое ранение.       — Я искала Пятого, но в его комнате никого нет. Я подумала, что он может быть здесь, с тобой, — сказала Грейс, закрепляя пластырем бинт над ключицей, и тут же добавила: — Ему нужна перевязка и укол антибиотика.       Сообразив, что это можно использовать как достаточный предлог, чтобы явиться к нему, Долорес быстро спохватилась:       — Не утруждай себя, мам. Оставь это мне, я сама найду Пятого и сделаю всё необходимое.       — А ты точно справишься, милая?       — Конечно, меня же ты учила, — тепло заверила она, решив не упоминать свой богатый опыт медика, окончательно сложившийся благодаря вьетнамской войне.       Женщина улыбнулась и кивнула, приступая к дезинфекции раны на затылке. Закончив, она помогла дочери осторожно убрать волосы в нехитрую причёску, и вскоре удалилась восвояси.       Поднос с лекарствами остался стоять на прикроватной тумбочке. Через несколько минут Лола, взяв его, вышла в коридор. Там она сосредоточилась на мысленном поиске мужа и определила, что тот находится где-то на третьем этаже.       Зайдя в спальню, в которой они провели предыдущую ночь, Долорес не обнаружила там Пятого, однако звуки льющейся воды из прилегающей ванной комнаты дали понять, что она всё же не ошиблась.       Отставив медикаменты в сторону, девушка осмотрелась и заметила справа от себя злосчастный кусок пластика, носивший её имя — однорукая лже-Долорес лежала в кресле, уставившись куда-то вверх.       — Тебя здесь только не хватало… — Лола с раздражением схватила половину манекена за шею и убрала в платяной шкаф.       На улице сверкнула молния, вслед за чем раздался гром. Усилившийся ветер немилосердно трепал линии электропередач и кроны деревьев, опуская голые ветки до земли. Начинался шторм.       Завидев первые крупные капли ливня, упавшие на стекло, Долорес подошла к окну. Вглядываясь в темноту ночи, она обратила внимание, что шум в ванной прекратился. Чуть погодя в комнате появился мокрый и взъерошенный Пятый, явно собираясь атаковать незваных гостей, но вовремя остановился.       Лола была готова к тому, что её выставят вон, однако Номер Пять всё ещё умел удивлять — вместо взбучки она получила весьма тёплый приём и даже какое-то подобие извинений.       — Я обдумал нашу с тобой ссору и понял, что был не прав. Мне не следовало заставлять тебя так волноваться, — сказал он после продолжительной паузы, сев на кровать. — Я действовал крайне безрассудно, ничего не сказав тебе об осколке…       — Ляг, я обработаю рану, — прервала его Долорес, беря со стола необходимые лекарства и бинты.       Пять покорно выполнил просьбу жены, и когда та, закончив все манипуляции, убрала инструменты, он вновь заговорил:       — Выглядишь бледной. Как ты себя чувствуешь?       — Спросил человек с осколочным ранением, — иронично усмехнулась Лола. — Всё в норме. Я крепче, чем кажусь с виду, ты же знаешь. Если не сложно, то пересядь в кресло — там мне будет удобнее сделать укол, — попросила она, взяв в руки резиновый жгут, и уточнила: — Антибиотик с обезболивающим, если что. Последнее ненадолго поможет с твоей хромотой — ходить станет легче.       Пятый покосился на шприц, а затем на пустое кресло, где должен был находиться манекен, но ничего не сказал. Он чуть скривился, едва игла пронзила кожу на сгибе локтя, однако продолжал без слов наблюдать за каждым действием Долорес, отмечая про себя уверенность всех её движений.       — Ты изменилась, — обронил он, с любопытством разглядывая девушку. — Сейчас я вижу это ещё отчётливее.       — Думаю, всё дело в том, что ты в принципе теперь можешь меня видеть… — Она приложила смоченную в спирт вату на место укола. — Зажми-ка руку.       — Спасибо, Долорес.       Положив шприц на поднос, Лола замерла на месте, и неожиданно для самой себя произнесла вслух:       — Это не моё имя. ***       Номер Пять с изумлением смотрел жене в спину, ожидая продолжения реплики, но его не последовало.       — Как это — не твоё? — нетерпеливо спросил он, поднимаясь во весь рост. — Насколько мне помнится, я сам выбрал его тебе, когда мы были детьми.       — Не важно. Я зря…       Её голос дрогнул, выдав какие-то личные волнения, о которых Пятый не знал, и это встревожило его в той же мере, что и разозлило.       — Меня начинают раздражать эти загадки! Сначала вы с Пого непонятно почему выясняете отношения, а сейчас ты бросаешь мне фразу, смысл которой отказываешься объяснять… — Он приблизился к ней. — Я хочу знать, что, нахрен, происходит!       — Скажи, ты всё ещё любишь меня? — снова перебила его Долорес, повернувшись лицом, и они оказались в полуметре друг от друга.       — А это здесь причём?       — Ответь мне, — настаивала она.       Поджав губы, Пять нахмурился, отчего между бровей залегли две глубокие, поперечные морщинки, показывающие степень подступающего гнева.       — Завтра апокалипсис, — процедил он, разворачиваясь и идя в сторону ванной, чтобы переодеться должным образом. — Ты действительно думаешь, что это подходящий момент для подобного?       Сглотнув болезненный ком в горле, Лола посмотрела ему вслед и стала по памяти цитировать слова, что произносились ими обоими десятки лет назад:       — В радости и печали, в болезни и здравии, в жажду и голод я клянусь быть рядом, — зачастила она, будто твердя молитву. — Твоя боль — моя боль, твои враги — мои враги…       Услышав это, Номер Пять резко остановился на полпути.       — Я принадлежу тебе, а ты — мне. Отныне и до последнего дня, — тихо проговорил он, завершив текст свадебной клятвы в один голос с женой, и обернулся, прожигая Долорес неверящим взглядом. — Не забыла…       — Как и ты. — Лола шагнула вперёд, подойдя к Пятому. Он сразу заметил слёзы, застывшие в её глазах. — Последний день завтра, но у нас всё ещё есть сегодня… — Не договорив, девушка нерешительно сняла с себя рубашку, оставшись в коротком платье.       Ошарашенный, он хотел было отстраниться и уйти, однако проклятые гормоны, бушующие в подростковом теле, наглухо лишили его возможности не то, что пошевелиться, — даже взор отвести от неё.       — Ты понимаешь, что если мы не успеем разобраться со всем этим, то умрём, верно? — пробормотал Пять, в надежде образумить хоть кого-то из них двоих.       Долорес поднесла руку к лицу мужа, огладив пальцами линию нижней челюсти, и в этот миг его показная свирепость как по волшебству сменилась мягкостью, которую видели очень немногие.       — Погибнем, значит погибнем. Но сперва мы поживём… — Лёгкими движениями она по очереди сбросила бретели платья с плеч, и ткань с тихим шелестом скользнула вниз.       Пятый старался контролировать свои эмоции, но всё равно подавился воздухом, когда Лола переступила платье и осталась стоять перед ним полностью обнажённая. Стиснув зубы, он долгим взглядом обсмотрел жену с ног до головы, и, слыша собственное участившееся сердцебиение, ощутил как приливает к щекам кровь.       — Да к чёрту всё! — Пять рывком преодолел последнее расстояние между ними и поцеловал Долорес, до боли в скулах впиваясь в её чуть обветренные губы.       Она охотно ответила, позволяя ему притянуть себя вплотную, и взялась стаскивать с него форменную рубашку. Спустя минуты, не разрывая поцелуя, Лола подвела Пятого к креслу и усадила туда, следом устроившись сверху.       — Не переживай, я постараюсь быть нежной, — наконец прошептала она, осторожно коснувшись ладонью раненного места на его боку.       Он взглянул на неё из-под полуопущенных ресниц и ухмыльнулся, после чего потянулся за новым поцелуем.

***

      —…Твой отец был прав — ты слишком слабая, — едко выплюнул слова Леонард, отходя в сторону, и, остановившись в дверном проёме, ведущем в гостиную, продолжил: — Он знал это, теперь и я знаю. Слабачка! — Мужчина ударил ладонью по толстой обложке дневника Реджинальда Харгривза.       — Замолчи! — угрожающе произнесла Номер Семь, чувствуя злость, вскипающую внутри.       — Жалкая! — повысил тон Пибоди, опять ударив по книге.       — Прошу, не надо! — с мольбой в глазах сказала она, ощущая исходящие от себя силовые вибрации, резонирующие на звук хлопков.       В доме поднялся ветер, чьи порывы начали затрагивать люстры, висящие на окнах занавески и посуду, стоящую на подвесных полках.       Леонард продолжал кричать, исторгая из себя гадкие слова, и сопровождал каждое из них новым громким ударом по обложке. На десятый раз Ваня перестала сдерживать мощь, рвущуюся изнутри, позволив той создать миниатюрный смерч, потоки которого подняли мужчину в воздух.       — Не меня… Только не меня… — сдавленно прохрипел он. — Пожалуйста, только не меня!       Однако ветер уже набрал обороты, разбивая фарфоровые тарелки и срывая с места всю мелкую кухонную утварь, включая острые предметы. Когда, минутой позже, смертоносный ураган осколков изрешетил тело Пибоди — всё закончилось.       Седьмая без сожаления посмотрела на труп лжеца, назвавшегося ей чужим именем, и ушла прочь.

***

      Дёрнувшись, Лола всхлипнула и проснулась, тут же садясь на постели. Пятый, мирно дремавший под пледом рядом с ней, пошевелился и открыл глаза, услышав тяжёлое дыхание жены.       — Долорес, что с тобой? — Он приобнял её за спину, случайно коснувшись пальцами выпуклых шрамов, оставшихся после Вьетнама.       — Меня зовут не Долорес… — ответила она, продолжая рвано дышать. — Моё имя — София Оделл, и я только что вспомнила свою настоящую семью. Я вспомнила, почему столько лет не могла сказать ни слова.