Dragon's place: MobPsycho100

я опять на районе потерял себя в одном из дворов, ты опять мне трезвонишь, чтобы знать, что я жив и здоров…

      «…it's yours… it's yours, boy, keep it».       «don't let it go».       Жужжит над ухом. Сквозь веки пробивается синее свечение.       Долгая волна.       Перерыв.       Долгая волна.       Дребезжит, как жук, упавший на спину. Мокро. Бесит. И песня эта, слишком громко…       Пальцы сжимают телефон. С четвёртой попытки, онемевшие, смахивают звонок. Заплывшие веки не дают разглядеть имя звонящего. Лишь бы не мать. И не брат.       Уши забиты кровью. Даже если губы пробуют пошевелиться, язык едва не заваливается в глотку. Нужно встать. Сесть для начала. В затылок вонзаются толстые тупые иглы. Лучше бы его пристрелили.       — Ты принял вызов, — улыбаются в динамике. — И телефон при тебе. Это хороший знак.       Много болтовни. Но голос тёплый. Голова трещит не так сильно.       — Можешь сказать, где ты?       Поперхнувшийся костью зверь — и есть его голос.       — Ясно. Не то чтобы я рассчитывал на твоё содействие в этом вопросе… — фоновый шум стихает. В отдалении мало-помалу восстановившийся слух ловит стук мужских туфель об асфальт. Экран у уха вновь зажигается, а тёплый голос, чистый, произносит с отблесками эха: — Так что нашёл тебя сам. Здравствуй, Мобу. Вечерок так себе, м?       Глаза режет свет. Он вечно приносит его с собой, как бы Моб ни пытался забиться поглубже.       Протянутая рука. На ней разве что мозоли от неудобной канцелярской ручки и шрам от степлера. Вон, виднеется, бледный, из-под плаща. Тренчевый, как и водится у белых воротничков. Моб смотрит на неё долго, но, вопреки нарастающей обиде, она не слабеет. У него руки разбиты. Большой палец нужно вправить. И все в крови. Чужой, скорее всего. Вот следы от зубов алеют под порванным рукавом.       Моб хватается за неё — за протянутую руку. И морщится: не от боли, от ткнувшего затычкой под рёбра презрения. С каким отчаянием он цепляется за этого мужчину. Смотреть противно.       — Теру мне позвонил, — объясняет Рейген, хотя его об этом никто не просил.       Прохрипев под нос — «мне похуй» — Моб отшатывается, прерывая прикосновение. Слишком резко, чтобы не заметить. Рейген, должно быть, думает: «Он ведь подросток. Парень-подросток, они в этом возрасте отличаются дикостью и нелюдимостью, я тоже таким был».       Ни черта он не был.       — Не выражайся, — равнодушно бросает мужчина, уставившись в телефон. Сейчас, когда его брови сдвинуты, в мёртвом свете экрана он выглядит старее, чем есть на самом деле. Когда он напялил на себя ту глупую спортивную форму… Кто-то в парке назвал Моба его сенпаем.       Иногда Моб допускает мысль, что Рейген на самом деле сам ни черта не знает, как правильно. Только чтобы позлить себя.       — К… куда вы звоните?       Голос — будто на металлических клыках хрустят кости. Рейген сбрасывает звонок — будто ему всё равно.       — Твоему злобному духу. Этому… Экуро.       — Экубо.       — Я так и сказал. Сам идти можешь? Он скоро будет. Хорошо, что я вовремя разобрался с бойлером, было бы затруднительно просить воду у соседей… Но всё в порядке, горячая ванная тебе обеспечена. У меня с собой аптечка, обработаю, что смогу, в машине. Надеюсь, не придётся зашивать, как в тот раз. Но лучше дома. Дотерпишь? Ты всегда терпишь…       Он так много болтает. Словно — так и должно быть. Словно это — их «нормальность». Словно он не устал твердить одно и то же, одно и то же и начинать заново после каждого рецидива, когда жалкий, избалованный властью пацан решает сделать себе больно.       Хотя больно-то внутри. Так глубоко внутри, что Моб не может это вырвать из себя.       Подставляется под чужие руки. Они мнут плоть, но не душу.       А те руки — те самые чёртовы руки — к нему не притрагиваются.       — Эй… шишо.       Рейген оборачивается, вздёрнув бровь. «Белая смерть» шмыгает, утерев нос рукавом, небрежно, как шпана, как мальчишка, которым и является.       Разбитые губы поджимаются. Моб знает, что увидит на лице мужчины, но всё равно поднимает глаза.       — Что, Мобу? — его голос всегда такой. Участливый. Всегда, когда, он думает, Мобу это нужно.       Горечь обжигает глотку. Его сейчас вывернет.       — Почему вы не нашли меня раньше, шишо?       Щиплет. Раны зудят, моргать трудно из-за осыпавшего белки песка. Его распаяли на до и после.       — Шиге… О чём ты?       В голове оглушительный крик — его крик. Изгвазданный в городской скверне рот неподвижен. Как оглушительно страдает его душа. И как легко сглотнуть и откатить её назад, будто банальную желчь.       Моб мотает головой.       — Забудьте. Сигарету… можно?       Рейген, чьи движения заторможеннее обычного, шарится в кармане, но останавливается. Вынутая из плаща ладонь на первый взгляд пустая. Только когда она обхватывает лицо подростка, дёрнув на себя, Моб понимает, как она тяжела.       — Идиот, — тихо шипят ему в губы. — Маленький эгоистичный идиот, когда же мне удастся заставить тебя подумать хоть немного о том, что творится вокруг? Думаешь, у меня не едет крыша, когда мне звонит кто-то из твоих друзей, благо, разумных ребят, с новостями, что ты опять полез в поножовщину? Думаешь, я не вздрагиваю каждый раз, когда слышу по новостям о трупе молодого пацана, которого нашли в переулке, одного, блять, брошенного, как псину? Одно меня радует — это происходит с моим сердцем, а не с сердцем твоей матери.       Его собственное — сычует в пятках. Моб смотрит в блестящие, поглощённые сумраком глаза.       Иногда он забывает, какой Рейген на самом деле маленький.       — Думаешь, я не хотел бы встретить тебя хотя бы на несколько лет раньше? — севший голос стекает в водосток. Надлом в безукоризненном образе. — Знаешь, чего бы мне хотелось ещё сильнее?       Моб молчит.       — Чтобы тебя нашёл кто-то получше меня.       Рейген расслабляет челюсть — Моб знает это чувство, когда стискиваешь зубы до боли. Хватка на подбородке слабеет, даёт выпрямиться, но Моб не двигается. Пальцы, чистые, мягкие, единожды гладят по щеке и зарываются в волосы. Мужчина напротив выглядит не лучше побитой собаки, скинутой на обочину, и даже безупречный узел галстука не спасает.       Может, поэтому они оба здесь.       Рядом.       Рейген отводит взгляд.       — Пойдём, малыш. Выстираем тебя, прежде чем вернуть домой.       Руки Шигео разбиты. Сломаны. Испачканы в крови. Он боялся дотронуться до того, кого считал чистым, незапятнанным.       Мизинец перехватывает чужой.       Скулу прожигает невысказанным изумлением.       — Вы хороший наставник, шишо, — шепчет он. — Лучший из тех, что я знаю.       Холодная подворотня. Лужи испаряются после вчерашнего дождя. Время — часа два ночи, где-то валит электроника из бара.       И смешок. Рейген мотает головой, прыскнув, и против воли улыбается. Так, как делает только по телефону.       — Наглый лжец, — с напускным недовольством причитает мужчина. — Тебе даже сравнивать не с чем. Иди давай.       Моб улыбается в ответ. Шипит, когда его небрежно толкают в повреждённое плечо, но Рейген тянется к нему с беспокойством, подделать которое не сможет даже самый умелый мошенник.       Рейген снова его заштопает. Моб снова пообещает не использовать силу по прихоти.       Они повторят этот круг столько, сколько потребуется.

руки-петли, руки прямо как узлы, руки на замок. руки в пепле, губы об твои губы, глаза в потолок. я снова в дверях, руки врозь, прости, что валюсь с ног. я снова пообещал всё, что смог, ведь это любовь.