Малышка

Я просыпаюсь по привычке рано и, стараясь не разбудить прильнувшую ко мне Хану, всматриваюсь в ее спящее, почти детское лицо. Иногда она хмурится, словно отмахиваясь от неприятного сна, и сжимает пальчики, покоящиеся на моей груди, которые в итоге я перехватываю ладонью и подношу к губам, целуя их по одному. От этой ласки она ворочается, закидывает на мои бедра согнутую в колене ногу, а потом вновь затихает, прижимаясь ко мне еще ближе. Незадернутые шторы пропускают тусклые предрассветные сумерки и барабанящий по стеклу дождь навевает на не очень-то веселые мысли. Я думаю о том, что скрытая за красивыми глазами тайна намного глубже, чем я предполагал, и что она может с легкостью разрушить то, что между нами есть. Когда-то я пообещал сеньору Карбоне найти убийцу его сына. И сейчас, интуитивно чувствуя, что Хана сыграла в этом какую-то роль, я разрываюсь на части между долгом перед семьей и жизнью мелкой, которая только и зависит от того, что мне удастся нарыть. Смогу ли я сохранить ей жизнь, если факты пойдут против нее? И что мне делать с проклятой червоточиной недоверия, въевшегося в меня после нашего вчерашнего разговора? Настроение портится окончательно и бесповоротно, я осторожно освобождаюсь от плена стройного тела и сажусь на край кровати, задумчиво всматриваясь в туманную хмурь. Я как малолетний дурак сорвался с места, приехал в эту глушь, чтобы увидеть малышку, и получил удар под ребра в виде навязчивых подозрений, отравляющих меня изнутри. Я провожу ладонями по лицу, смахивая всколыхнувшийся гнев, и непроизвольно напрягаюсь, когда тонкие руки оплетают мою шею и Хана, прижавшаяся ко мне сзади, заглядывает за плечо и целует меня в висок. Еще сонная, улыбается, когда я поворачиваюсь к ней, и становится вмиг серьезной, замечая мое строгое, безэмоциональное лицо. Ты не представляешь, малышка, как сложно мне будет принять решение, если ты действительно замешана в этом. Еще сложнее будет спустить курок. Придется, если я не хочу, чтобы это сделал кто-нибудь другой. — Твою мать, — ругательство слетает с губ самопроизвольно и я резко встаю, оставляя Хану, растерянную и напуганную, на постели. Она прижимает простынь к груди, а я ухожу в ванную, громко хлопаю дверью и, не сдерживая злость, смахиваю попавшиеся под руку принадлежности. Они рассыпаются по полу разноцветными пятнами, и я сжимаю края раковины, до предела напрягая мышцы и склоняя голову между плеч. Черт бы тебя побрал, мелкая, тебя и твою уродливую историю жизни. Я стою так несколько минут, ощущая как постепенно немеют мышцы, и, наконец справившись с эмоциями, встаю под прохладные струи душа. Они успокаивают, и я выхожу из ванной уже полностью взяв себя в руки. — Прибери там, ладно? Малышка кивает, я вижу как дрожат ее пальцы, когда она тянется за своей одеждой, и не могу понять, как, как она может убить человека, если даже со страхом своим не может справиться. Чушь какая-то. Она спускается вниз много позже, насторожено просачиваясь в кухню и не решаясь ко мне, сидящим за столом и пьющим кофе, подойти. Держится на расстоянии, словно опасаясь разъяренного хищника, и я опираюсь о стол локтями, прижимая кулак к губам и пристально наблюдая за ее осторожной поступью. — Планы изменились, я уезжаю сегодня. Как только приедет Данте. Обнимает себя за плечи, зябнет, наверное, а меня от дикого желания вытрясти из нее правду начинает трясти. Блядь, почему именно она? Чистая, маленькая и родная. — Ты ведь ничего от меня не скрываешь, Хана? — встаю, медленно, подходя к ней вплотную и фиксируя подбородок двумя пальцами. В сравнении со мной она выглядит совсем уж хрупкой, и ей приходится задрать голову, чтобы наши взгляды пересеклись. Секунды бьют отчаянной тишиной, и мне кажется, я слышу стук ее сердца, от волнения пустившегося в галоп. Мотает головой, и я, выдержав паузу, выдыхаю ей в губы: — Хорошо, потому что я не люблю секретов и не прощаю лжи, — касаюсь ее поверхностным поцелуем и, напряженный, злой иду собираться. На это уходит несколько минут, намного меньше, чем требуется Данте, чтобы вернуться назад. Он приезжает только к полудню и встречает нас раскиданными по разным комнатам: я в гостиной, готовый уехать сию же секунду, а Хана в кухне, потерянная, сжатая в тугую пружину, зависимая от обстоятельств. Она не понимает, что могло произойти между нами за ночь, и опасливо встает в проеме двери, когда слышит голос Данте. Смотрит на меня с тоской и непониманием, а я не могу побороть себя, чтобы подойти к ней и успокоить. Потому что интуитивно чувствую, что меня обводят вокруг пальца. Меня, Вико Сантини, обманула какая-то девчонка. — Что-то случилось, босс? — Данте подстраивается под мой быстрый шаг, когда я, так и не попрощавшись с Ханой, иду к машине. Закидываю сумку на заднее сиденье и оборачиваюсь в сторону дома, где на террасе стоит малышка, не одетая, в легком топике и пижамных шортах, сжавшаяся от холодного ветра и моего плохого настроения. Ее темные короткие пряди развевает ветер, часть из них пересекает красивое лицо, и я вспоминаю день, когда она шла к машине, в обтягивающем новом платье и с накинутым на голову капюшоном. Я помню, как смотрел ей вслед Данте, и только сейчас до меня доходит, что он видел. Он видел не ее стройные ноги и аппетитную попку, он видел силуэт подростка, зафиксированного камерой с одного из домов. Темно-серая толстовка, выброшенная в мусорный бак. Щуплое тело, узкие плечи. Авария. Два года неизвестности после нее. Клуб, Марцио Карбоне, наш совместный вечер и ночь в моем доме. Блядь, она же ночевала в моем доме. "Но не с тобой", — шепчет внутренний голос, и я нервно затягиваюсь сигаретой, выдыхая дым со злой усмешкой. Не может быть. Невозможно так вжиться в роль и спрятать под обликом затравленной девчонки расчетливую суку, способную на месть. Суку, которую все это время я с удовольствием трахал. — Глаз с нее не спускай, постараюсь вернуться как можно быстрее, а пока... она не должна покидать дом. Ты все понял? — Данте смотрит на меня задумчивым взглядом и отходит в сторону, когда я вжимаю педаль газа, пробуксовывая на месте и выпуская из-под колес фонтаны мелких камней. Мне нужно найти доказательства либо же опровергнуть ее причастность, иначе я не смогу погасить пламя недоверия. Оно обжигает внутренности и мне становится до боли мерзко — я привязался, привязался так сильно, что одна мысль об обмане с ее стороны рвет сердце в клочья. Я как влюбленный идиот хотел положить мир к ее ногам, признать своей и не отпускать, прижать крепко, чтобы она вплелась в мою жизнь и стала ее частью, а взамен получил груз подозрений и плескающуюся через край обиду. Провела. Рано делать выводы, Вико. Что если это всего лишь совпадение и она не знала имя того, кто разрушил их семью? И неужели она настолько глупа, что позволила себе разоткровенничаться со мной и ляпнуть эту проклятую фразу? Опять же, а если она думала, что я под нее не копаю? Ведь я действительно не копал, даже не рассматривая ее кандидатуру. Ей восемнадцать, она тихая и неприметная девочка с исковерканной жизнью, могу поспорить, она даже стрелять не умеет, и уж тем более не умеет стрелять в живого человека. Боже, какие глупости. И чем дальше я отъезжаю от дома, тем больше успокаиваюсь, тем внимательнее прислушиваюсь к голосу разума и прекращаю делать поспешные выводы. Хана. Убийца. Чушь. И все же, пора встретиться с одним человеком, который наверняка узнал о ней больше, чем все остальные. На улице глубокая ночь, и стылый воздух перенасыщен влагой и выхлопными газами, которые сконцентрировались на улицах города. Моя машина скользит по дороге черной тенью, попадая в свет фонарей блестит от скопившегося на ней конденсата, а потом вновь скрывается в островке тьмы, передвигаясь в ней как подкрадывающаяся пантера. Я подъезжаю к дому Доминико совершенно бесшумно, выключаю двигатель и так же бесшумно захожу на крыльцо. Горящий в одном из окон свет говорит о том, что он меня ждет, и в подтверждение моих слов за дверью раздаются шаркающие шаги, слышится щелчок замка и в образовавшемся проеме появляется сам Доминико, явно недовольный моим ночным визитом. — Проходи, Вико, и не шуми, Бьянка спит. Еще не хватало слушать ее причитания, что я не разбудил ее посмотреть на тебя. Знай, Вико, если бы не ты, я никогда не позволил бы поднять меня ночью. Что такого срочного случилось, раз ты не мог дождаться утра? — он не скрывает ворчливого тона и ведет меня за собой: мы проходим маленькую гостиную в полной темноте и прячемся в его кабинете, где он садится за стол и показывает мне на стул, предлагая сесть. Отказываюсь от предложения и, спрятав руки в карманы брюк, оглядываю комнату. Ничего интересного: старая мебель, винтажные обои, куча книг и только фотографии в рамках привлекают внимание. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть людей на них, и брезгливо морщусь, в одной из них узнавая мать. Молодая и красивая, с улыбкой наблюдающая за момим первыми шагами, она сидит на корточках и протягивает ко мне руки. Где-то под ребрами ощутимо покалывает и я отворачиваюсь, натыкаясь на внимательный взгляд Доминико. — Откуда она у тебя? — показываю пальцем на фотокарточку, и он, тяжело вздохнув, поясняет: — Она моя сестра, Вико. Часть моей семьи, как и ты, и в этом нет ничего странного. Действительно, нет. Наверное, отсутствие любых ее фотографий в моем доме выглядит намного страннее. — Ты сделал то, о чем я тебя просил? — не хочу тратить его время и приступаю к делу, подходя ближе и заглядывая в его потемневшее от времени и от любви к сигаретам лицо. Он поджимает губы, будто вспоминая мою просьбу, и коротко кивает, надевая на переносицу очки и наклоняясь к боковому ящику стола. — Как же. Хана. Девочка с красивыми глазами. Вот, Вико, если ей это поможет, — он протягивает мне толстый конверт с документами, и в абсолютной тишине раздается бой больших настенных часов, висящих как раз за его спиной. Три часа, а сна ни в одном глазу, слишком сильно хочется докопаться до правды. — Как раз хотел тебе позвонить. Здесь все, что нужно: паспорт, страховка, свидетельство о рождении, водительские права. Все, до чего я мог добраться, стерто, но не стерта память тех, кто был с ней знаком, так что если ты хочешь ее уберечь, перекинь за океан, там шансы встретиться с прошлым снизятся до нуля. Она дорога тебе? — спрашивает он, пока я вскрываю конверт и мельком просматриваю документы. Пальцы, перелистывающие бумаги, неловко застывают. Дорога ли? Вопрос в другом: дороже ли семьи? — Ясно. Девочка и так настрадалась, так что не обижай ее, Вико, не будь таким же жестоким, как твой оте-ц, — последняя буква с надрывом, с нескрываемой болью, и Доминико замолкает, понимая, что вступил на запретную территорию. Всего на секунду наполненное равнодушной усталостью лицо искажается тоской, а потом он вновь возвращается к привычному состоянию безразличия. Я не комментирую его слова, не зацикливаюсь на фразе про отца, но не могу не узнать хоть что-то из того, что он мог стереть. — Послушай, Доминико, ты не нашел ничего подозрительного в ее истории? Он опускает глаза, давая себе время подумать, а потом пожимает плечами, по-старчески выпячивая нижнюю губу вперед. — Нет, Вико, я только подумал, что ты, видимо, подбираешь женщин под себя, — улыбается, кидаясь намеками, а я нихрена не понимаю, потому что не вижу между мной и Ханой ничего общего. — Что ты имеешь в виду? — Первая по спортивной стрельбе в школе. Настоящий профессионал, — Доминико демонстративно смотрит на часы, и я с трудом протягиваю ему руку, чтобы поблагодарить за работу и отдать чек. В горле застывает выдох и я не говорю ни слова, просто кивая и натягивая губы в полу-улыбке. Твою мать, Хана, слишком много совпадений, не находишь? — Видимо, под себя. Спокойной ночи, — ухожу из дома Бартоле с неприятной тяжестью в груди и ныряю в темный салон автомобиля, встретившиМ меня запахом дорогой кожи. Закрываю глаза, откидывая голову на подголовник, и стараюсь расслабиться, остыть, чтобы подойти к делу с холодным разумом. Но, блядь, как? если уже и так все ясно. Пять секунд, вдох-выдох, принятое решение, дорога обратно и бессонные сутки. Разочарование, от которого хочется напиться. А ведь мы были бы неплохой парой, малышка...