Малышка

На этот вечер я беру контроль над своими демонами, привожу себя в порядок и, натянув почти виноватую улыбку, приезжаю к Нитону, вернее к Лучиане в гости. Она встречает меня на пороге, наигранно хмурая и недовольная, упирается руками в бока, и цокает языком, когда я выставляю перед собой огромный букет, на мгновение скрывший меня с ее поля зрения. Она ворчит на итальянском и, когда цветы из моих рук забирает служанка, сбрасывает с себя напускную обиду, обнимая меня по-родственному крепко. Ловлю себя на мысли, что не испытываю к ней пренебрежения, как к ее мужу, скорее мягкость и тепло, как если бы она была моей настоящей сестрой. Неуемная энергия в ней и живость ни в какую не вяжется с неповоротливостью супруга, и я в который раз задумываюсь над тем, что она в нем нашла и как с этим живет. Может, любовь делает нас не только слепыми, но и забирает часть мозгов? — учитывая то, как Нитон ловко скрывает от нее свои измены. — Вико, проходи, а я уже решила на тебя обидеться, но разве это возможно? Ты только посмотри, какой ты красавчик! — она отходит на пару шагов назад, осматривая меня с ног до головы и сводя руки в молитвенном жесте, а я улыбаюсь такой оценке, снимая пальто и оставаясь в не совсем подходящем для официального визита наряде: белая рубашка без галстука и темные брюки. Видела бы она меня всего несколько дней назад, то явно не была бы в таком восторге. — Исхудал или просто подтянулся? — Лу, мне тридцать шесть, вряд ли люди растут до такого возраста, — закатываю рукава рубашки, чтобы чувствовать себя более свободно, и Лучиана, словно добрая хлопотливая тетушка, всплескивает руками, крича в глубину особняка, откуда раздается детский плач: — Нитон, милый, у нас гости! Мими, накрывай на стол! — морщусь, отвыкнув от таких громких криков, и, взяв в руки подарочный пакет, выуживаю из него запечатанный подарок. Блестящая алая фольга, огромный подарочный бант. — С днем рождения, Лучиана, — протягиваю его ей, но не отдаю в руки, заговорщически поясняя: — Только обещай, что откроешь его завтра, иначе я не успею кое-что подготовить. Обещаешь? Этот подарок не будет полным без моего сюрприза, — подмигиваю ей, а она с любопытством трясет коробку, пока я не останавливаю ее, сжав коробку обоими руками. Крепко, так, чтобы ничего в ней не повредилось. — Аккуратнее, Лу, иначе ты все испортишь, — подставляю ей щеку для поцелуя и, слегка приобняв ее, думаю о том, что она ни в чем не виновата. Не виновата в том, что где-то за стенами этого дома идет борьба за власть. — Спасибо, я обещаю не трогать до утра, но, Вико, не заставляй меня мучиться долго. Я же умру от любопытства, — она кладет подарок на стол и берет меня под руку, начиная рассказывать про моих племянников и увлекая за собой. Если бы не долг перед семьей, я бы никогда не пришел, по крайней мере не в тот момент, когда вся голова забита мыслями о Хане. И этот мой визит — неловкое извинение за то, что я не приехал на ее день рождение, увязнув в собственных проблемах и ярости. Мы заходим в столовую, просторную и уютную, где прямо на полу расположились играющие в конструктор старшие дети, и Нитон, сидящий в кресле у пылающего камина, поворачивается на наше появление. — Вико! Не ожидал, — не могу не отметить, как напрягается его лицо, словно он не ожидал меня здесь увидеть, но не придаю этому значения — наши отношения далеки от идеально-семейных. Он тяжело поднимается и идет навстречу, вглядываясь в мои глаза и будто ища ответы. — Есть новости? — Нет, ничего, — и пока Лучиана хлопочет распоряжениями и выгоняет детей из столовой, мы успеваем перекинуться парой фраз: — Ты можешь не звонить мне каждый день. Если что-то появится, ты обязательно узнаешь, — действительно, его ежедневные звонки и постоянные вопросы раздражают. Он так настойчиво навязывает свою помощь и сопереживание, что все больше вызывает отторжение — мне не нужна его помощь ни сегодня, ни завтра, никогда. Чем он может мне помочь кроме того, чтобы оставить в покое и дать мне самому разобраться в этой ситуации? — Ок, я просто хотел помочь. Хоть чем-то, — он не обижается на довольно-таки резкую фразу и обнимает меня за плечи, отводя в сторону, к столику с напитками. Шепчет тихо и близко, косясь на девушку, накрывающую на стол. — Я предупреждал, что у тебя будут проблемы из-за нее, но ты меня не послушал, а теперь посмотри, что вышло. Ты никогда не слушал меня, Вико, хоть я ни разу не сказал ничего неправильного, того, что могло бы навредить тебе. И пока ты ищешь эту девку, я не сплю ночами, думая о том, что она может пойти в полицию, может рассказать о том, что видела и слышала в твоем доме. Сжимаю челюсти от злости, искренне жалея, что решил прийти сюда, но Нитон, словно не замечая моего состояния, продолжает: — Ты обвиняешь меня, что я слишком навязчив, и, может, даже прав, но, извини, Вико, я до сих пор сомневаюсь, сможешь ли ты покончить с этим. Это сложно: убивать того, кого любишь, кто дорог тебе, поэтому, имей в виду, я всегда буду рад помочь тебе. Я убью эту девку так, как ты захочешь. Кто знает, может когда-нибудь потом, ты сделаешь то же самое для меня, — он пожимает плечом, а я пронзительно смотрю в его заплывшие маленькие глаза, и сдерживаю себя, чтобы не вышибить его мозги прямо сейчас. — А ты не сомневайся и спи спокойно. Я сам решу свои проблемы... — Вико, стол готов, садитесь уже, — Лучиана перебивает нас, появляется неожиданно, так, что мы как по команде поворачиваем к ней головы. Она хмурится, несколько секунд разглядывая нас и наверняка замечая напряжение между нами, и в свойственной ей манере цокает языком. — Ну уж нет, я не позволю этой вашей проклятой работе испортить мне вечер. Даже не думайте заговаривать об этом, — грозит пальцем, и Нитон оттаивает первым, ухмыляется, хлопая меня по плечу и в пригласительном жесте показывает на стол. — Лу права, ни слова о работе. Извини меня, Вико, я слишком резок, — он превращается в радушного хозяина, но мое настроение портится совершенно, я через силу улыбаюсь, слушая треп Лучианы, и думаю о том, что Нитон слишком много себе позволяет. Он сомневается во мне и более того, говорит это открыто. Не спорю, моя симпатия привела меня к проблемам, и Хана выставила меня полным дураком, за что конечно же поплатится, но это не повод идти в открытое противостояние и тыкать меня лицом в промах. Блядь, я знаю, что я облажался, но я это исправлю. Настойчивая вибрация телефона не дает донести вилку до рта, и я чертыхаюсь, вытягиваясь на стуле и доставая его из кармана брюк. Нажимаю на кнопку вызова и, смотря прямо перед собой, слушаю отчет Тони: — Мы засекли ее. Представляешь, эта дура вернулась в Нью-Йорк. На автобусном рейсе из Челси. Затем пересела на В-15 и доехала до Бруклина. Ее ведет Джио, сейчас они на Беверли-роуд в такси с номерным знаком 176 SBV, движутся в сторону Флентбуш-авеню. — Ты уверен? — Более чем. Ее мордашка попала в камеру на стоянке, когда она выходила из автобуса. Вико, сложно в это поверить, но она идет прямиком к нам в лапы. Что прикажешь? — Ты знаешь, куда ее везти, только без лишнего шума, — говорю коротко и от предвкушения, сковавшего сердце, перестаю дышать. За столом воцаряется молчание, когда я отвожу телефон от уха, и Лучиана, до этого улыбающаяся и смешливая, затихает, настороженно смотря то на меня, то на мужа. — Простите, но мне нужно уйти. Спасибо, Лу, все было очень вкусно, — сжимаю телефон в руке до треска и чувствую, как жжет правую ладонь — снять его может только холод металла и дыхание смерти. Я неторопливо встаю, также неторопливо складываю салфетку и кладу ее на стол, задвигаю стул. Нитон не говорит ни слова, наверняка по моему разговору поняв, в чем дело, и провожает меня внимательным взглядом, будто еще надеясь, что я попрошу его о помощи, той самой, что он предлагал в начале вечера. Поверь, брат, убивать не сложно, особенно когда предают. Сорок минут дороги кажутся настоящей вечностью, я ныряю между едущими машинами, дерзко их подсекая и выслушивая возмущенные сигналы. Беспрерывно курю и, обдуваемый ветром из приоткрытого окна, пропитываюсь еще большей ненавистью, словно предстоящая встреча накалила чувства, обострила эмоции. Я вспоминаю наши с малышкой отношения и не могу поверить, что буквально через несколько минут я поставлю в них жирную точку: кровавую, страшную. Что в последний раз посмотрю ей в глаза и рассеку белоснежный лоб уродливо опаленной дырой. Если стрелять в упор, можно поймать ее последний взгляд — то самое мгновение перед смертью, пока человеческий мозг еще жив. Обычно такой взгляд до предела заполнен эмоциями, но уже через несколько секунд он стекленеет, угасает и превращается в отражение смерти. В нем не остается ничего родного, теплого, чужой и пустой он является точкой невозврата — это прощание. Навсегда. Впереди маячит высокий забор заброшенной церкви, по бумагам принадлежащей муниципалитету, а фактически мне. Я выкупил ее вовсе не для того, чтобы восстановить в ней службы, а для того, чтобы решать некоторые проблемы тихо и без свидетелей. Ни один полицейский или федеральный маршалл не может сунуть в нее свой нос без разрешения судьи, а для того, чтобы это разрешение появилось, нужны веские доказательства, которых у них конечно же нет. Все чисто и аккуратно, если не считать того, что подвал в ней не раз бетонировался, чтобы скрыть следы преступлений, пока кое-кто из моих ребят не догадался стелить обыкновенную клеенку. Так кровь не остается на полу и стенах. Так пропадают люди, не оставляющие после себя никаких следов. Точно так же исчезнет Хана, моя маленькая бездушная тварь. Я приезжаю не первый и, заметив припаркованную машину Тони, тороплюсь утолить голод: кинуть ненасытным монстрам внутри первые капли крови. Я захожу в церковь, попадая под свод высоких потолков, и, под гулкий звук своих шагов, прохожу по коридору между установленными скамьями, многие из которых лишены сидений, надломлены и покрыты пылью. Я вижу полоску света под дверью, ведущей в подвал, и иду на нее как бык на красную тряпку, то сжимая, то разжимая кулаки. Я представляю сейчас лицо убитого Марцио и поникшую голову Данте. Я вспоминаю объятия малышки и ее живой игривый взгляд. Я ненавижу ее так же сильно, как когда-то ненавидел мать, с легкостью отказавшейся от меня. И ради кого? Любовника, который впоследствии, после ее смерти, забрал у меня отца. А у нас есть что-то общее, малышка, ведь в моей истории тоже есть человек, разрушивший мою семью. И представляешь, я его убил, но в отличие от тебя не понес за это наказание. И не понесу. Потому что сильнее обстоятельств. — Доброго вечера, — я говорю это всем присутствующим, но смотрю только на нее. Она стоит на коленях, у стены, с опущенной головой и текущей из носа струйкой крови. Маленькая, дрожащая и сжатая. При звуках моего голоса она поднимает лицо и я удивляюсь тому, как она изменилась за это время. Острые скулы и впалые щеки, болезненная бледность и глубокие тени под глазами. Разбитая губа, нос и вспухающий на лбу синяк указывает на то, что мои ребята неплохо постарались, прежде чем отдали ее в мои руки. Она поджимает губы, и я отчетливо вижу, как красивые глаза наливаются болью, отчаянной тоской и безысходностью, словно перед ней стоит сама смерть, пришедшая по ее душу. Тут она права, конечно. — Сама ударилась? Я же говорил не трогать ее, пока не разрешу, — показываю пальцем на нее, и Тони нервно дергает головой, кидая на нее полный презрения взгляд. Твою мать, Тони, ты еще успеешь наиграться, но позволь мне снять все самое вкусное. Я отдам ее тебе, может быть, еще даже живой. — Прости, не смог удержаться. Она же убила Данте. — Вы свободны, расслабьтесь немного, потом поможете мне с телом, — я неторопливо снимаю пальто, с удовольствием разминая плечи и ощущая скользнувший по спине холод. Церковь еще не отключена от отопления, но сырость подвального помещения оседает на коже неприятной прохладой. Тони мнется, словно желая остаться и поймать каждое страдание малявки, но мой предупреждающий взгляд не оставляет ему выбора. Я сам, слышишь? Сам, от начала и до конца, от первого стона и до последнего. Он и Джио нехотя уходят, а я подхожу к Хане, и, вкладывая всю ненависть в голос, приказываю ей поднять голову. Замахиваюсь. От сильного удара она заваливается набок, лежит так несколько секунд, не двигаясь, сжимая окровавленные пальцы и пытаясь удержаться в сознании. Ее длинные ресницы трепещут и губы с выступившей на них кровью приоткрываются от рваного всхлипа. Моя рука пылает от сильного удара, и я пару раз встряхиваю ей, после чего хватаю малышку за волосы и помогаю принять прежнее положение. Всего на миг наши взгляды пересекаются и где-то на самом дне своего сердца я ощущаю ее боль. Блядь, Хана, а ты не думаешь, что мне тоже больно?! Больно оттого, что ты сделала с нами. — Не думал, что ты настолько гнилая, — я разворачиваюсь, беру стул и ставлю его напротив, как ни в чем не бывало закуриваю сигарету и сажусь на него в небрежной позе. У нас так много времени, малышка, что я успею разобрать тебя по крупицам. — Ты великолепная актриса, Хана, жаль, что ты использовала свой талант не по назначению. Сейчас ты ответишь на несколько вопросов, и если мне понравятся ответы, то тебе не будет больно, обещаю. И еще, если ты католичка, то имеешь полное право исповедаться перед смертью. Мы же не варвары, чтобы не дать человеку возможность уйти к богу с чистой душой, — вежливо улыбаюсь, будто между нами идет светская беседа, и демонстративно достаю пистолет, от которого она дергается назад. — Осталось только решить, как ты будешь отвечать, — прощупываю карманы в поисках ручки и уже собираясь встать, как в оглушительной тишине раздается ее голос: тихий, ломающийся, но настоящий: — Прости меня, — она всхлипывает, а я ошарашенно застываю, все еще не веря собственным ушам. И пока я сижу переваривая услышанное, Хана мотает головой, все повторяя свое "прости" и в очередной раз доказывая, что наше знакомство началось с обмана. Я рычу сквозь зубы от злости, понимая каким идиотом был, пригрев на груди змею, и с силой кидаю стул в стену, практически над ее макушкой, отчего она прикрывает голову руками и громко, задыхаясь, всхлипывает. Боится до чертиков и правильно делает. Потому что я достигаю ее за пару шагов и, схватив за плечи, с силой бью о стену, отчего она ударяется затылком и затихает в моих руках, смотря на меня затуманенным взглядом. Там, на стене, остается кровавое пятно, ее шепот становится бессвязным, непонятным, и она, находясь в полубессознательном состоянии, виснет в моих объятиях. Маленькая, беззащитная, лживая. Девочка моя. Сука. Отхожу от нее, лишаю поддержки, и Хана оседает на пол, размазывая кровь волосами и проводя по стене алый след. Холодная вода приводит ее в чувство, она судорожно вздыхает и, отталкиваясь ногами, корчась от боли, поджимает их к груди. Смотрит на меня обезумевшими от страха глазами, а я прижимаю палец к губам, не давая сказать ей ни слова без моего разрешения. — Ты убила Данте... — Да. — И Марцио. — Нет. — Хватит врать! — я кричу так остервенело громко, что она закрывает уши руками и до этого сдерживаемые рыдания выливаются наружу, тонут в моей ярости, оплетают меня агонией. Господи, Хана, зачем ты это сделала? Глупая маленькая дура. Ты затеяла игры не с тем, не с теми. Ты влипла, понимаешь? И ни одна месть не стоит того, чтобы во имя ее отдавать жизнь, ведь после этого она обесценивается, становится никому не нужной. Делаю глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться, и выдерживаю паузу. Нельзя позволять эмоциям брать верх, иначе я ничего не добьюсь, не узнаю самого главного: был ли у нее сообщник. Это единственное, что имеет значение, потому что если моя теория не подтвердиться, могут погибнуть невинные люди. — Я даю тебе пять минут, чтобы рассказать все: начиная с того момента, как ты появилась в моем клубе. Я помогу тебе вспомнить. Ты узнала его? Марцио Карбоне? И решила убить его, так? Хмурится, будто не понимая, о ком я, а меня это дико бесит, как и искренность, с которой она на меня смотрит. — Я не убивала его, я не знаю, кто это. Не знаююю, — тянет, плача, вытирая крупные слезы и размазывая кровь по всему лицу, распухшему от побоев. — Не знаешь, серьезно? — изгибаю брови в наигранном удивлении, и демонстративно взвожу затвор. Я знаю, какие места на теле можно прострелить и при этом не убить человека. Я знаю, что боль от огнестрела развязывает язык похлеще огня и кислоты. Я знаю, что Хана не вынесет много, поэтому у меня мало вариантов и мне нужно успеть выведать правду до того момента, как она умрет от болевого шока. — И тем не менее ты прекрасно знала, как он умер, знала, что его пристрелили, потому что сделала это сама. Простой признайся. — Я не убивала его, господи, я не виновата в его смерти. О том, что его застрелили, ты сказал мне сам, в ту ночь, когда ты поцеловал меня, помнишь? Пожалуйстааа, — плачет, горько, по самому сердцу, я мне сложно поверить ее словам, когда вокруг столько лжи. Я поднимаю пистолет, целясь в ее ступню, и она, глупая, прикрывает ее ладошкой, словно это поможет уберечь ее от пули. — Я виновата только в том, что согласилась на его условия. Согласилась убить тебя. Палец застывает над курком и я вглядываюсь в блестящие от слез глаза, в которых читается мольба, надежда, чистая, прозрачная, и от нее, как от острого лезвия, остаются рубцы на коже. — На его условия? Кто он? — Викооо! — кричит и крик этот тонет в собственной боли, когда что-то горячее и жалящее вонзается в плечо, рушит мышцы и вынуждает меня разжать ослабшие вдруг пальцы. Пистолет нелепо падает к моим ногам и я не успеваю обернуться, как тяжелый удар обрушивается на мою голову и откидывает в сторону, так далеко от Ханы, что ее лицо смазывается, превращаясь в зияющую черную воронку. Кровь заливает глаза и я с трудом приподнимаюсь на локте, чтобы увидеть, что за трус посмел напасть на меня сзади. Ну конечно, кто же еще.