three is a lucky number

Чанбин пытается спасти себя рутиной, чтобы вместо фазы «справляться с внутренними демонами» следовала фаза «работать-работать-работать-если о проблемах не думать — их не станет». Днем он умело совмещает занятия в универе и работу, забивая все свои мысли об альфах и своем недавнем рукоблудии чем-то другим (все-таки последнее на раз-два забыть не получилось). Ночью же — неслышно воет в подушку, потому что очень заебался так проводить свои будни. Но сам провинился, а значит виноват он и только он. Очень не к месту вспоминается дурацкая мелодия из головы и то, что он слабоумный, раз не смог выяснить до сих пор, как ее сыграть. Хуже становится внезапно — от острого жжения на коже до небольшой тошноты; во рту кисло, а голова, резко напоминая о тяжелом, пронизывающем до костей взгляде Криса, и сияющих, но в то же время слегка печальных глаз Джисона, начинает болеть не меньше. Шаги этим вечером даются с особым трудом, а тело кажется весом в тонну, и тяготить себя и все эти отвратительные мысли парню дается с нечеловеческими усилиями. Его едва не вырывает прямо в лифте, а на своем этаже он вздрагивает от звонка лифта, и выбирается из маленькой кабинки, которая за эти короткие секунды стала похожим на ад, чтобы попасть в другую дыру, более большую. Ключ не попадает в замочную скважину долгое время, а Чанбин злится все больше. Когда он наконец оказывается внутри — в ушах противный звон, а перед глазами знакомая и ненавистная темнота, мол, никто тебе тут не рад. Холодно и одиноко. Диван твердый, но хоть прилечь можно после тяжелого дня и дождаться, пока перед глазами перестанет плыть. Раздражающее тиканье часов внезапно прерывает оповещение — и кому вздумалось писать омеге в такой поздний час? Джисону — ну кому же еще.

Чат — мелкий

мелкий: хеееен, у нас экзамены сегодня закончились, и мы как бы празднуем всем потоком но это в субботу а завтра я и крис празднуем вдвоем и тип может отпразднуем втроем?)) ээээ короче может зайдешь к нам завтра отпраздновать и вообще расслабиться и забыться и все дела и все такое???-)) Чанбин ничего не отвечает — сидит в сухой тишине несколько минут, пустым взглядом таращась на сообщения. «Расслабиться и забыться» — он, конечно же, догадывается, что подразумевает младший под этими словами. У Джисона ощущение, что с Чанбином что-то не так, и этого факта ему не скрыть ни от кого, как бы он не пытался. Блондин сам не понимает, чего так боится, но ему не нравится, как его самый талантливый и просто потрясающий по всем возможным аспектам хен такой поникший в последнее время. Не зная как себя вести и не решаясь попросить совета у Криса (Джисон сам для себя решил, что хватит ему бегать к старшему из-за каждой мелочи — пора решать все самому), парня охватывает знакомая неловкость и тревога. Омега замечает — как блондин часто закрывается собственной рукой поперек груди; и это бессознательное, но такое яркое напоминание о первых неделях их знакомства оседает неприятно где-то внутри. Мелкий смотрит как-то слишком загнанно, но с забитой ногами далеко внутрь надеждой. Чанбину знаком этот взгляд, и от этого легче не становится. Крис же тихо наблюдает за сей странной химией меж близкими ему людьми, мысленно ставя галочки там, где прежде стояли вопросы. Все мог бы решить один единственный разговор, но для этого нужна инициатива, немного храбрости и желание. У них всегда отсутствует один из трех аспектов.

Чат — мелкий

мелкий: /ну пожааааалуйста;((((/ «Проклятье.» Одно дело, когда расстаешься с непоколебимой точкой, и совсем другое, когда тянешь многоточия. Проблема в том, что Чанбин не хочет расставаться… Так сразу. Без прости и прощай. Времени на раздумья ему не дают. Мелкий, видимо набравшись уверенности, решается на отчаянный шаг — от того сейчас у Чанбина на экране телефона «входящий звонок». И омега правда сомневался, стоит ли ему принять такое, на самом деле, заманчивое предложение. Сомневается до тех пор, пока не решается ответить, не зная толком, что будет говорить; пока два близких голоса не раздаются из динамиков и не скажут радостное «Привет!»; пока не пригласят в гости, обещая накормить «самой лучшей в мире пиццей». Пока Чанбин снова не почувствует ласкающее тепло в груди и поймет, что он точно не хочет вот так сухо расстаться с этими двумя. А еще — что он соскучился. Как же он все-таки по ним соскучился. И соглашается.

×××

Район Инсадонг отличается чистыми улицами и чертовски дорогими, на вид, многоэтажками. На парковках стоят черные иномарки, чьи хозяева, небось, если соберутся, выкупят весь чанбинов квартал. Сам парень тут был лишь раз — когда еще учился в старом университете. Во время прогулки, которую сопровождают приглушенные звуки машин и совсем не приглушенная дискуссия альф, Чанбин выдыхает полной грудью, ежесекундно разрываясь на два лагеря — вроде, и на стороне держаться хочется, чтобы не ощущать странно душащее чувство вины и не казаться чересчур назойливым, а вроде и остаться, хоть уже и ощущает привкус конфронтации. «Может, все еще обойдется.» Когда они входят, наконец, в квартиру, у всех только два обоюдных желания — выпить и уснуть на десять часов, чтобы завтра повторить по кругу. Чанбину бы для начала выспаться хорошенько, а после дать Джисону по шее, потому что когда тот снимает толстовку и остается в одной широкой майке, у омеги на открывшийся вид ярое желание накормить и пригрозить — если еще хоть раз увидит ярко выраженные ключицы и тоненькие руки, заставит силой сожрать все содержимое местного холодильника. А там, оказывается, много всякого дерьма, так что мелкий точно умрет в муках. Когда он озвучивает эту мысль вслух, Крис комментирует довольно — «Бурчишь, а значит все налаживается.» Налаживается ли, спрашивается омеге. Хочется верить в лучшее. Да, пускай сегодня ночью все наладится, а поможет им в этом — алкоголь; лучший катализатор. У Криса круги под глазами и залежалые серые тени; Чанбин привычно по-матерински отчитывает его и, поставив пару новых бутылок на стол, плюхается на диван рядом с Джисоном, а тот сразу же роняет голову ему на плечо. Крис хихикает, у Чанбина уголки губ тянутся вверх. Джисон бубнит что-то неразборчивое в омежью толстовку и тянется к очередной бутылке вишневого соджу. Тогда-то осознание и врезается в Чанбина, словно одна из иномарок, стоявших под окном: Их трое. В шикарной квартире, с шикарной панорамой на ночное небо, в точке большого города. Их трое, но кажется — одно целое. От обволакивающей душевности вмиг хочется гнездиться и брюнет уверен — не принял бы он таблетки, вся квартира пропахла бы его омежьими феромонами. Было бы неловко, вот так глупо сдать себя с потрохами; и да, он до сих пор не рассматривает возможность того, что Крис уже все знает. Джисон осознанно льнет еще ближе, ведь холод исходит от омеги, кажется, уже подкожно; он источает его как защитный механизм, иногда даже не подозревая об этом, и в такие моменты внутренний альфа борется за право согреть брюнета, а Джисон подчиняется, потому что это самое естественное, что он может испытывать к старшему. Вот только после ему приходится напоминать себе — его хен бета, а все вышеперечисленное является лишь продуктом его собственной фантазии, вероятнее всего… — Сонь, не дрыхни, сейчас только час ночи, — смеется Крис, пересаживаясь с кресла на диван рядом с омегой. Без задней мысли, просто так. Чанбин вмиг ощущает себя как никогда защищенным, между ними двумя. Где-то внутри что-то начинает трепетать, а брюнет пытается унять дрожь в пальцах, отвлекая себя таращиванием в телевизор. Его глупая омега требует, чтобы ее погладили по головке и приласкали, поэтому снова приходится выпускать защитные колючки. Джисон поворачивается к нему, не боясь пораниться, улыбаясь не только губами, но и взглядом. Видеть хена так близко и прогонять эти надоедливые колючки ему нравится очень сильно; он хочет уберечь это хрупкое счастье во что бы то ни стало, и он уверен — Крис эту позицию разделяет. — Хе-е-е-ен, — пьяно тянет блондин, привлекая к себе внимание обоих и, промолчав секунду, просит. — Береги себя… — сглотнув, Чанбин неловко кивает, потому что реагировать как-то иначе на такое внезапное заявление не получается. — Сонь дело говорит, — добавляет Крис, внимательно рассматривая лицо омеги в полумраке; смотря этим самым взглядом. Брюнет на это манерно фыркает и пытается замаскировать неловкость, мол — не хватает только захода солнца, догорающего за окном, и грустного саундтрека в придачу — вышло бы очень даже трогательно и драматично. — Чанбин, я серьезно, — голос Джисона; тоненький, обволакивающий, но как никогда твердый и решительный. Не видя его взгляда омега чувствует, что он — тяжелый, и с упреком. — Ну вот… Никакой благодарности от вас не дождешься. — Мелкий, да ладно тебе… Именно в такие моменты парень хочет сбежать, потому что сгорает изнутри; то ли от благодарности, то ли от неловкости, мрачно опускает глаза и понимает — все-таки позволил им подобраться катастрофически близко. — Не заморачивайся, Бин, — обнадеживающе хлопает Крис по плечу, рассматривая моську уже сопящего блондина, а потом выдыхает тихо, едва слышно. — Сонь всегда ворчит, когда западает… — Куда западает? — омега опешивает, бросая мимолетный взгляд на младшего, а потом снова на Криса, который, вроде как, занервничал. — Что куда западает? — Ты сказал, что Соня западает. — Пф-ф-ф, тебе послышалось. — уверенно парирует он. — Пить надо меньше. Послышалось или нет — брюнет не уверен, но все-таки склоняется к первому варианту, ведь чего бы вдруг Крису это говорить? Да и легче так, думая, что послышалось. — Ты ведь понимаешь, почему он сказал береги себя? — Время разговоров по душам? — говорить по душам — действие, которое брюнет терпеть не может. Придерживаться постоянства, не забивать голову другим, чтобы не волновались, вот она лучшая тактика. Зачем раскрывать рот? Зачем выворачивать наружу весь негатив? Им и так полны будни. — Ну, а когда же, если тебя в последнее время нет? — могло бы звучать как упрек, но Чанбин понимает, что старший лишь констатирует факт. — Я просто занят… — Самокопание такое себе хобби, знаешь ли. — Откуда тебе- — Знаю, — альфа отпивает из бутылки и хмыкает собственным мыслям. Омеге внезапно появившаяся горечь в его взгляде отнюдь не нравится. — В этом мы похожи… Но ты, главное, не твори больше всяких глупостей, ладно? — Больше? — Ну, знаешь ли… Это, — жестом он указывает на напульсники. — Наводит на некоторые мысли, — взгляд у него настораживающий, заставляющий спиной вжаться в спинку дивана, а когда Чанбин понимает намек — быстро-быстро тараторит, желая объясниться. — Я- Нет, нет, я не режу себя, это просто… Аксессуар. Не волнуйся. — Допустим, — отвечает старший через минуту раздумья и скептически изгибает бровь. — Не допустим, а так оно и есть, — брюнет тут же прикусывает внутреннюю сторону щеки. А что, если Крис, желая удостовериться в сказанном, попросит показать запястья? Что если он увидит метки? Почему чанбиново сердце забилось в бешеном ритме, а от страха задрожали коленки? Почему он так боится? Чего он боится? — Ладно, понял… Но волноваться я не перестану, — альфа перехватывает чужую дрожащую ладонь, тянет к себе, грея в своей теплой, и на немой вопрос отвечает. — Так всегда, когда тебе не плевать на человека. Мы же друзья? — Чанбин улыбается благодарно, кивает.  Улыбается даже тогда, когда ладонь его отпускают буквально через пару секунд. Обидно, а из-за чего — не ясно. Это раздражает и катапультирует в тоску одновременно. Будто почувствовав холодную волну со стороны, Джисон бурчит и, мотая головой, просыпается. Крис мигом взлетает со своего места, копошится и тянет младшего на себя, приговаривая что-то про поздний час и сон, безмолвно извиняется перед омегой и скрывается в коридоре, видимо, направляясь в спальню. Чанбин считает, что их отсутствие сыграет ему на руку — хоть успокоится. Они же держатся вместе уже долгих шесть лет, с грустной улыбкой вспоминает парень. С грустной, потому что никак не может избавиться от паршивого чувства, что он лишний; третье колесо, мешающее двум двигаться вперед по жизни. Но соврал бы, если сказал, что ему не приятна их близость. Это цепляет. Цепляет то, как отчаянно они заботятся друг о друге; как общаются; как нужны друг другу… Чанбину хочется так же, но он считает, что сам по себе — откровенно хреновый объект для заботы; грязный, серый и колючий, не умеющий благодарить и проявлять тепло в ответ. «С чего ты им такой сдался?» Внезапно он чувствует дикую боль, пронизывающую — словно ядовитые шипы обвивают… Запястья. Хочется кричать от беспомощности, зная, что все равно не поможет. Нужно успокоиться, отвлечься. Он считает до десяти снова и снова, продолжая купаться в животной боли, которая медленно перерастает в страх. Все тело ломит и где-то в мыслях рождаются родные образы, а организм — его омега — кричит, просит тепла, защиты и крепких, надежных рук на теле. Будто в трансе он ступает по следам, которые приводят его в спальню. Дверь открыта совсем на чуть-чуть и брюнет нерешительно заглядывает внутрь, будто боясь быть пойманным. Джисон сидит на огромной двуспальной кровати, Крис — перед ним и спиной к двери. У младшего поникшие плечи, опущенная голова, он издает тихие звуки, похожие на… — Сонь? Ну, чего же ты? — спрашивает Крис взволнованно, держа маленькие ладони в своих. Джисон ежится и кивает головой быстро-быстро и, кажется, говорит что-то про «все в порядке», но ни Крис, ни наблюдающий за ними Чанбин ему не верят. Нет, омега не наблюдает, а подсматривает — это неприлично, вообще то, но сейчас ему на нормы класть хочется. Ему необходимо узнать, что так расстроило младшего. Или кто. Старший альфа тянет ладонь к мокрым от слез щекам, припадает к коже и гладит успокаивающе, нашептывая что-то, из-за чего Джисон отодвигается на самый край, пряча лицо в ладонях и жалобно скулит. Чанбин чувствует чужие слезы в уголках собственных глаз — он в первый раз видит, как младший плачет, и от незнания причины, бессознательного «а что, если это из-за меня?» хочется ворваться в комнату и заключить его, а лучше обоих альф в свои объятия, лишь бы больше не ощущать чужую горечь. Но нельзя. Вместо него Джисона обнимает старший альфа, и у младшего отказывают тормоза — он давится, душится, издавая частые, но беззвучные всхлипы, и зарывается покрасневшим лицом в крисову шею, что-то сдавленно тянет, но Чанбину не расслышать. У него в голове пронзающим воплем омега — требует немедленно двинуться с места и успокоить, приласкать обоих, обоих, пожалуйста, умоляю, чего же ты ничего не делаешь, мне же больно… — Не говори так, Сонь… Тише, тише, — старший альфа поглаживает его по голове, по спине, пока он немного не успокаивается, опустошенный. — У-у меня б-больше нет сил с-сдерживаться, хен… — удается разобрать омеге. — Я г-глупый правда?.. — кривя красные покусанные губы, он поднимает на старшего опухшие глаза. — Нет, малыш, ты не- В следующий момент происходят две вещи — сначала у Чанбина глаза округляются и в голове крутится одно единственное — «Он назвал его… Малышом?», а после Криса затыкают поцелуем, полным отчаяния и немой мольбы помочь, уменьшить боль в груди и никогда не бросать. — Что, если мы ошибаемся? — отстранившись, рвано спрашивает младший. — Что, если все уже поздно? Хен, я же… Я же его- — Тш-ш-ш, малыш, не думай об этом, не сейчас… Иди ко мне. Чанбин застыл мраморной статуей перед дверью — хочет и оторвать взгляд от них, убежать к чертям и никогда больше не появляться на глазах, но почему… Почему он не может пошевелиться? Поцелуй глубокий, медленный, чувственный; руки на талии Джисона крепкие, а прогиб в его спине — утонченный. Пальцы зарыты в длинные волосы, а руки по талии вниз и еще ниже — сжимают мягкую плоть, заставляя младшего издать тихий стон, теряющийся в поцелуе. Чанбин вновь дрожит. Крис сжимает крепче, гладит по волосам, плечам, успокаивая, а после — западает на тонкую шею, губами сминает сухожилия и смыкает зубы на ярко выраженных ключицах; Джисон тихо скулит. Чанбин понимает, что воздух вдруг становится невыносимо сухим, и с каждым шорохом, каждым стоном горло сдавливают сильные спазмы. Происходит неизбежное — в нос ударяет сильный запах ментола и нотки дикой вишни; такой терпкий и жесткий, но от этого еще более яркий. Он заполняет жаром изнутри, обжигает не только легкие, но и кожу. Чанбин со слезами на глазах чувствует — его омега больше не просит, а рвется наружу, жаждет свободы, молит поглотить, растворить в себе, подчинить и исказить до чертовой неузнаваемости, чтобы нетронутым не остался ни единый миллиметр кожи, чтобы Чанбин и имени своего вспомнить не смог; когда с ужасом осознает — действие таблеток нейтрализовалось и запах истомленной омеги вот-вот — и заполнит комнату. Парень почти не дышит и не видит; его тело где-то между настоящим и нереальным, через который он рывком бежит по коридору, а потом хватает рюкзак и, распахнув дверь, вниз по лестнице, быстро-быстро, лихорадочно оборачиваясь, будто за ним гонятся; и так сквозь пелену отчаянных слез, вперемежку с безразличным ливнем, домой. Домой. Чтобы одному остаться. Открыть дверь в квартиру не получается — руки дрожат, ключ не хочет попадать в замочную скважину, и истерическое состояние дает о себе знать — парень окончательно выходит из себя, зло швыряет ключи в сторону, сжимая пальцы в кулаки и крича сквозь зубы, болезненно колотит дверь; а в следующую секунду прижимается к ней лбом и заходится тихими рыданиями. Как же противно. Как же он ненавидит себя. Почему он не может быть нормальной омегой; он не субтильный, не смазливый и нихуя не тот, которого хочется любить. Но на кончике языка все равно застывают мольбы, во рту пересыхает, а пальцы подрагивают, жар одолевает сильнейший. Он пытается думать о чем-то, лишь бы не о них, лишь бы не об этом поцелуе. Этой ночью омега выблевывает свои внутренности, кашляя и задыхаясь по новой; то ли из-за алкогольной интоксикации, то ли от того, от чего он так отчаянно открещивался. Шарф на шее медленно превращается в петлю, а по мозгам стальным молотком бьет осознание, что он, на самом деле, давно потерял контроль над сложившейся ситуацией. И над своими чувствами тоже.