Стеклянный куб

Женщины — удивительные существа. Они могут полностью погрязнуть в одиночестве, зависимости или абъюзе, боясь перемен, но когда речь идет о чужих судьбах — тут они готовы давать советы и принимать решения просто на раз. Именно об этом я думал, когда, выбравшись из-под душной опеки Харви, весь мозг проевшего мне разговорами про психиатра, я увидел на пороге дома решительную Марни, а так же, свои вещи, аккуратно упакованные в военный рюкзак. — На ферму — туда, — она ткнула пальцем в просеку, благо хоть не средним. — Но… — Никаких «но»! — в глазах тетки была настоящая сталь. — Жить будешь там, пока Соня не выгонит! Я хочу помочь! И Соня хочет. Спорить с Марни, когда она так грозно потрясает упитанными щечками — себе дороже. Мыть свинарник зубной щеткой мне ой как не хотелось. В конечном итоге, после недолгой игры в гляделки, я глубоко вздохнул и, подхватив походный рюкзак, двинул в сторону фермы самого альтруистичного уйбанана, который не давал мне нормально жить. Солнце только поднималось из-за острого кружева верхушек деревьев, а лес пах сыростью, травой и теплом, последним в этом году. Бабье лето немного затянулось, радуя детей и взрослых. Деревья, обычно уже плешивые к этому времени, еще не потеряли свой багрянец и красовались густыми нарядами. Где-то впорхнула грузная птица и, громко крича, устремилась к облакам, сбивая с листьев кустарника яркие брызги холодной росы. На секунду хотелось замереть, внимая задумчивой тишине раннего утра. Тропинка, обогнув старое лесное озеро, вынырнула из пролеска прямо к жилищу Маккоя. Глядя на маленький, уютный домик, каменные дорожки, небольшое поле, где золото душистой пшеницы контрастировало с благородной чернотой спелых гроздьев позднего винограда, из которого Соня делал самое сладкое и крепкое вино в городе, мне не верилось, что еще весной тут стояла одинокая, покосившаяся хибара, в окружении сорняков и камней. Мерно топали копытами в хлеву корова и коза, голенастый петух, по кличке «Дурак», пушил перья и яркий хвост, взгромоздившись на забор, уже готовый разразиться громкой песней, что бы поторопить нерадивое светило, даже Заря, все еще на ночь оставляемый в подвесе, выглядел сонным и по-своему счастливым. Я поежился. Уж слишком сильно моя кислая, небритая рожа контрастировала с этой сельской идиллией. Хотелось плюнуть на все и умчать в закат, подальше от всего этого дерьма, но вместо этого, поднявшись на крыльцо, я постучал в дверь, в надежде, что мне не откроют. Открыли… — Твою-то мать, — я шарахнулся в сторону, не признав, поначалу, в заросшем мужике, с такими, нет, не мешками, экспедиционными рюкзаками под глазами, Соню. — Привет! — улыбка озарила бледное лицо парня. — Я так рад, что тебя выписали! Я это, — он запустил пятерню в растрепанную шевелюру. — Хотел сам тебя встретить. Просто… ну… — он отошел в сторону, пропуская меня в дом. — Увлекся. — Твою-то мать, — только и смог повторить я, разглядывая безобразие, творившееся в гостиной. Грибы. Девяносто процентов всего пространства занимали грибы. Грузди, под гнетом, солились в тазах, расставленных на кухне. В еще горячих от маринада банках, оранжевым и нежно розовым огнем горели лисички, волнушки и рыжики. В большой чугунной сковороде тушились в сливках маслята и сыроежки. Варились в огромной кастрюле обабки, источая сильный аромат свежей грибницы. А по всему дому, словно новогодние гирлянды, висели бусы сохнущих в тепле белых грибов. Я пригнулся, чтобы не задеть очередную связку боровиков. — Понимаешь, — кажется, Соня чувствовал себя немного неловко. — Я фанат «тихой охоты». — Да я понял… — Я, вче… эм… какое сегодня число? — Двадцать второе. — Ох, ну, значит четыре дня назад, я шел через лес, чтобы подарить Марни торт на День Рождения и спросить о твоем самочувствие. Там я приметил полянку с двумя пнями, заросшими опятами. «На обратном пути соберу немножко» — подумал я… Один грибок, другой, и вот уже все было как в тумане. Я очнулся только тогда, когда вся тара в доме, включая поилку для коня, была полностью заполнена грибами. И вот, — парень развел руками. — Я по мере сил обрабатываю, отрываясь, разве что, живность покормить, да сорняки прополоть. Не все, конечно, успел, но осталось не много. Позавтракаешь со мной? — собеседник достал две керамические миски, накладывая в них жареную картошку и сливочную зажарку. Я хмыкнул, чувствуя, как рот наполняется слюной. — Ну, раз ты кормишь меня завтраком, я, так уж и быть, помогу тебе с животными. — Спасибо! — просиял шатен. — Рано радуешься. Судя по всему, кровать в твоем доме только одна и я планирую выселить тебя с нее на диван, чтобы в следующий раз, ты сначала спрашивал моего мнения, прежде чем принимать решения, касающиеся моей скромной персоны. *** В этом мире есть две константы: человеческая глупость и оптимизм Сони. Хотя, постойте… Думается мне, что вторая константа относится к первой! День Всех Духов был в самом разгаре: свечи плакали воском, божественный запах сладкой, печеной тыквы наполнял ноздри, весь воздух был напоен магией и восторгом. Я, обычно, не делал костюм на праздник, но Соня был непоколебим, облачив меня в черный стеганый дублет и кожаные штаны, обитые светлым волчьим мехом, а на голову водрузил убор из головы белого хищника, убитого им поздней весной.  — Ты — охотник на чудовищ! — смеялся голубоглазый придурок. — Дамский угодник и великий герой. — Мда, хорошо, что ты остановился на Геральте, а не на Йорвете например. — Почему это? Тебе не нравится роль умного и хитрого циника, ненавидящего никчёмных dh'oine? — Учитывая твое дословное толкование кличек, — я щелкнул пальцем по носу своей шляпы. — Мне больше нравится костюм волка, нежели рыжей орехогрызки. В конечном итоге, он добился того, что в этом году я влился в ряды ряженных придурков, ждущих чего-то магического и таинственного. Хотя, мне было грех жаловаться. Да и могло ли быть что-то прекраснее идиота, который попытался выделиться, а в итоге вызвал демона? А Соне роль идиота подходила как нельзя лучше. Люди бились в истерике, Эллиот строчил главу к очередному высокоинтеллектуальному опусу, Себастьян одними глазами выказывал своей пассии расположение, волшебник готов был обоссаться от счастья, а мне… Мне досталась пара бесплатных бокалов с пивом. Чудовище из бездны взирало на Соню пылающими угольками глаз. Они вот уже около часа орали друг на друга, в итоге перейдя на благословенный матерный. — ДА ТЫ ЗАЕБАЛ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ, ЧТО МИР ПРОГНИЛ И ПАДЕТ ПОД УДАРАМИ МОЕГО МЕЧА! — Ну ты и достал, сука! Заебись у нас мир! Я клянусь хвостом Зари! У нас тут… — Соня возбужденно поправлял костюм кекса-зомби. — Очень много охуенных людей! — ДА ТЫ ГОНИШЬ! — монстр тяжело вздохнул, покачивая внушительными рогами. Видимо даже он понимал, что вести спор с кексом — странно. — А НУ ПРИВЕДИ СЮДА САМОГО ОХУЕННОГО ЧЕЛОВЕКА! А ТО ЧТО-ТО У МЕНЯ КАРТИНКА ЗАМЫЛИЛАСЬ И Я ЕГО НЕ ВИЖУ! Голубоглазый чернокнижник-пацифист упер кулаки в сдобные бока и фыркнул. Себастьян как-то весь подобрался, видимо свято веря, что Маккой приведет в пример именно его, а мне было занятно видеть сомнения на этом смазливом лице. Что красавчик, не ожидал такого фортеля? Подстава подстав. Но Соня удивил всех. — Вот он! — шатен схватил меня за руку и подтащил прямо к двухметровому монстру, похожему на помесь змеи с быком. — ТЫ СЕРЬЕЗНО? — наши голоса с демоном прозвучали в унисон. — Ага, — кажется, кексовидная бестия не сомневалась в своем поступке ни на йоту. — И ЧЕМ ЖЕ ЭТА ТЛЯ ЗАСЛУЖИЛА ТАКУЮ ВЕРУ? ОН ЗОЛ, ГРУБ, ЭГОИСТИЧЕН, ДЕПРЕССИВЕН. К ТОМУ ЖЕ, ОН НЕЧЕСТНЫЙ ИГРОК! Голос демона грохотал, сотрясая небеса, а я готов был кинуться ему на шею и подписаться под каждым словом. Вот только мелкого проходимца эти, крайне логичные доводы, кажется, не смущали. — Ну, да, — Соня пожал плечами. — А еще Шэйн спас моего коня и вытащил меня из грибного запоя. Он знает сто двенадцать комбинаций суперударов в Мортал Комбат и Теккен, может выпить залпом два литра пива, помогает восстанавливать Городской Клуб и… Он набил морду Моррису!!! Демон ошарашенно смотрел на Соню, не понимая, шутит тот или нет. Я тоже, потому что не должно быть в чужих глазах этого обжигающего восхищения, направленного на такого прогнившего человека как я. Не должно быть, равно как и огромного ошарашенного демона на деревенском празднике. — Так что, за разбитый нос Морриса! — воскликнул Соня, протягивая демону бокал с медовухой. — Вздрогнем! — взревели жители Пеликана, разливая терпкий хмель. Я поймал совершенно обалдевший взгляд адского создания, хотя, в тот момент, даже эта страхозябра уже поняла, что проще сожрать тыквенного пирога, выпить вина и согласиться с нелепыми доводами, чем пытаться спорить с этим неугомонным существом. *** Жить с Соней оказалось терпимо. Мы виделись не очень часто: я пропадал на работе и в баре, а Соня… ну… он сочетал в себе абсолютно несочетаемые вещи: тотальную лень и адскую гиперактивность. Обычно, этот в жопу ужаленный жаворонок вскакивал ни свет, ни заря, и до полудня занимался животными и посевами. Поле у него было небольшое, засаженное в основном виноградом, пшеницей и ягодами, так как он открыл в себе талант производители и потребителя домашних алкогольных напитков. Потом он перся творить великие дела: рыбачить, отбирать у белок дары леса, бить монстров или крутить шуры-муры с жителями деревни — нужное подчеркнуть. Возвращался в полночь: грязный, уставший и довольный. Но были дни, когда небо разверзалось плачем. Холодные потоки воды омывали сочную листву, а Соня, почесывая однодневную щетину, мог провести весь день либо на диване перед телевизором, даже не собирая постельное белье, либо за плитой, заполняя контейнеры едой на несколько дней вперед. Сегодня был один из таких, ленивых, дней. Правда, Маккой, вместо того, чтобы держать задницу прижатой к дивану, ломанулся в шахты. Заря чувствовал себя хорошо, восстановление шло медленно и без осложнений, но ему нужны были дорогие препараты, чтобы уже к зиме конь начал ходить. Именно поэтому парень закинул на плечо кирку, сунул в ножны меч и рванул в копи. Почему меч, спросите вы, что за пережиток прошлого? Ведь у вас есть компьютеры, машины и уж огнестрельное оружие точно должно было быть. Да и воюете вы как-то. Не камнями же и палками! Так, вот, мой вам совет — возьмите револьвер, зайдите в старый подземный грот, кишащий всякой дрянью, и бахните в сталактит. Если вас не завалит к чертовой матери, то сожрут монстры. Весь день я провел попивая пиво в хлеву. Мне нравилось чистить корову Машку, на которую постоянно задиралась коза Малефисента. Шкура у рыжей буренки лоснилась, блестела в свете тусклых ламп. Иногда, когда Соня выпускал животин пастись, на спине Машки каталась моя курица Чарли. Дождь барабанил по крыше, метрономом отсчитывая время. Эти моменты спокойного одиночества, вне депрессии, вне общественного времени, я мог потратить для того, чтобы перевести дух. Вся моя жизнь — война с общественным мнением и собственной памятью. Иногда, прямо как сейчас, мне удавалось окопаться на нейтральной территории своего самосознания, перевести дух и не думать ни о чем, просто уткнувшись в горячую шею вороного коня, которого в дождь Соня заводил в хлев, чтобы не оставлять в открытом стойле. Можно было рассказывать им обо всем на свете. О том, что вряд ли я когда-то расскажу живому человеку. Животные не осуждают, он не смотрят зло или с жалостью. Они слушают и фырчат, отвечая что-то на своем, особом языке. Стрелка часов неуклонно ползла к двенадцати, а душу мою охватило странное беспокойство. Никогда еще Соня не возвращался из шахт так поздно. Вдруг, во дворе послышался шорох и Сумо, огромный, ленивый сенбернар, залился звонким лаем, что было не свойственно мохнатому добряку. Я вылетел из хлева да так и замер. Соня лежал на крыльце. На земле, около ступеней валялись инструменты и рюкзак. А так же окровавленные ножны… Без меча. На самом парне была прожженная в нескольких местах куртка, а все лицо его было в крови. Сумо толкал бок хозяина грузной головой, пытаясь лизнуть руку. — Твою мать, — я рванул вперед, отталкивая взволнованную собаку. — Ты живой, блядь? — Да, — белозубая улыбка на бордово-черном, от запекшейся кровяной корки, лице смотрелась, мягко говоря, крипово. — Все в норме. — Нихуя себе, в норме!!! Тебе зеркало может принести, чтобы ты убедился, что выглядишь хуже обычного. — Да ладно. Дай мне секунду. Дух перевести, — он говорил короткими фразами и тяжело дышал. — Не впервой. Рыкнув от злости, я просто взвалил не сопротивляющегося придурка на загривок и потащил в дом. Пока я наполнял горячей водой ванну, стягивал с парня прилипшую к телу от крови и пота одежду, слушал, как тот рассказывает о том, как напоролся на гнездо монстров, когда решил копнуть глубже положенного, лишь бы достать радужный самоцвет, о котором его просила Лея, мне казалось, что все это какая-то злая шутка. Сегодня ему помогал я, а кто занимался этим на протяжении семи месяцев? В доме, до моего вынужденного переезда, были только вещи Сони. Не было тех мелочей, которые выдавали бы наличие любимого человека: особые кружки, вторая зубная щетка, одежда или фотографии. Забавно, ведь даже Льюис периодически забывал у Марни свои трусы. «Не впервой» — эхом разнесся в моей голове голос шатена. Не впервой, ему, любимцу всего Пеликана, падать от усталости и боли на крыльце, в надежде дотащить себя до кровати. Не впервой, рисковать собой, чтобы достать вещицы для нужд города и отдельных его жителей. Не впервой, переживать все одному, а потом, улыбаясь во все тридцать два зуба, демонстрировать восторженным дамам очередной шрам. Вдруг, он тяжело вздохнул, утыкаясь мокрым лицом мне в солнечное сплетение: — Спасибо. Спасибо, что помог. Тупой дурак. Не за что.