Стеклянный куб

Зима приходит всегда внезапно, накрывая снежными шапками лес, поля и дома, превращая городок в какую-то рафинированную глянцевую рождественскую картинку. Первые сугробы были рыхлыми, похожими на взбитые сливки. Сенбернар прыгал по двору, раскидывая белоснежные хлопья и пытаясь поймать ртом снежинки. Я сидел на крыльце, пытаясь разобрать Сонины снасти. Парень, рано утром, уехал в город вместе с Марни на выставку животных. Тетке требовалась помощь с быком Донни, а я был на работе. И я старался не думать, почему предпочел вместо бара пойти сразу домой, прихватив из магазина пару баночек пива. Мне просто хотелось побыть в одиночестве, а не торчать в шумном пабе, ясно вам! Вдруг, подняв глаза, я увидел, что Сумо резвился не один. Заря, все еще неуверенно опираясь на недавно зажившую ногу, не отставал от грузного пса, валялся в снегу и громко ржал. Жеребец бегал по заснеженному полю, представляя собой великолепный контраст белого зимнего бушлата и черной шерсти. Я не мог оторвать взгляда от этого бесподобного зрелища: клонящееся к закату солнце будто целовало вороного коня, окрашивая шкуру алыми бликами, а пар из ноздрей, будто кусочек перьевого облака, уносился в небо. Мои руки немного дрожали, но сиюминутное желание, прошившее мозг, как выстрел из винтовки, было сильнее меня и моего посттравматического стрессового расстройства. Корда нашлась в стойле, как и кавессон. Заря опустил голову, позволяя надеть на себя безжелезное оголовье. Звякнули боковые кольца, когда я зацепил корду посередине. Ремень был достаточно большим, но конь был еще не готов к длинной лонжировке. Увы, правильным хлыстом Соня обзавестись не сумел, зато в сарае отыскался старый цирковой шамберьер его деда. Щелчок, и конь послушно двинулся по кругу. С каждым мгновением его шаг становился все ритмичнее и увереннее. Прикосновение длинного бича не давало лошади остановиться или завалиться на бок. Животное было молодым, горячим, но податливым. Конь с удовольствием нарезал круги, ограниченные лишь длиной корды. Давление на нос жеребца было минимальным, что не стесняло его движений и, в то же время, не позволяло ослушаться. Удар по пятке, и вот уже конь переходит на размеренную рысь, фырча и качая головой. Развевалась длинная грива, летела из-под копыт мелкая ледяная крошка, и в каждом движении чувствовалась невероятная грация и сила. Конь заржал, вторя моим коротким командам, переходя на медленный галоп. Не хромая и не заваливаясь. И это чудо — дело рук влюбленного в целый мир парня. Потому что только любовь может вытащить клячу из супа, подарив животному надежду на будущее. Любовь исцеляет. Я остановил Зарю, понимая, что не стоит сразу давать коню большие нагрузки. Голубые глаза косились задорно и игриво. Он топтался на месте, роя снег копытом и мотая головой. Он приглашал меня. Липкий, мерзкий страх сдавливал легкие. Крик, ржание и звук выстрелов отдавались в голове, глухо и тревожно. Хотелось упасть на землю и накрыть голову руками, чтобы не видеть, как военные расстреливают оставшихся в живых солдат и молодого лейтенанта, которого следовало бы давно отправить в тыл. Хотелось поддаться панике… Но вместо этого я, перецепив на кавессоне повод, крепко схватился за жесткую гриву на холке у Зари. Один шаг назад, и вот уже тело само делает замах, позволяя мне буквально взлететь на спину жеребцу. Дух перехватило от ощущения горячей живой спины подо мной. Паника снова подняла голову, как вдруг… — ЭТО Ж ОЧЕШУЕТЬ МОЖНО! — я обернулся, встречаясь взглядом с абсолютно очумевшим от восторга Соней. — Меня научишь? Я легонечко ударил пятками по бокам коня, подходя ближе: — Дай руку, — я протянул парню ладонь. — Ему будет тяжело… — Доверься мне. Я перехватил ладонь голубоглазого фермера. Рывок, и вот уже Соня сидит верхом, сжимая в руках повод, а я стою на земле: — Такому фокусу я научился в армии. Ну и как тебе? — Бесподобно. И ты бесподобен. *** Меня уволили к чертовой матери из магазина, и теперь мне точно нечем будет платить Марни за комнату. Почему уволили? Да все просто… Когда ты продаешь кормящей матери со спиногрызом-аллергиком заведомо некачественную смесь, выдавая ее за сверх натуральный продукт — готовься к тому, что кто-то выразит недовольство. Нет, ну я мразь конечно, вот только не хватало мне на совести еще и трупа ребенка, сдохшего от анафилактического шока. Мамочка ушла без покупки, Моррис с разбитой рожей, а я с волчьим билетом. Хотя, может, когда Соня выгонит меня из своего дома, Марни будет не слишком против принять в качестве платы за жилье помощь по уходу за животными на ферме? Эй, я ведь теперь почти что полезный член общества! Вон даже помогаю Соне привести Клуб в мало-мальски божеский вид. Забавно, но тупой альтруистичный кусок радуги умудрился заразить своим энтузиазмом всех, и жители городка загорелись этой идеей. Дебилы, блин… А если бы он не приехал сюда, то здание старого Клуба и гнило бы спокойно? Льюис бы качал своей седой головой, сетуя на то, что раньше было лучше, трава зеленее, а его пузо — меньше! Да даже сейчас, хаты многих оставались слишком крайними в этой непрекращающейся оргии из лицемерия и пассивного ожидания, пока фортуна не засунет им в жопу хер судьбы. Топор со свистом рассекал воздух, и врезался в твердый еловый ствол. Пот скатывался по спине соленой рекой, но в какой-то степени, мне было даже приятно быть здесь. Соня смеялся и забавно ухал, вгоняя лезвие в древесину. Заготовки для Клуба требовали много времени, а зимой времени было навалом. Поле запорошило снегом, и только в теплице цвели, благоухая и радуя глаз, тюльпаны, розы и нарциссы, плодоносила низенькая яблонька и персиковое дерево, пытаясь поспорить в востребованности с рядами кофейных кустов. Животные отказывались выходить на улицу и лишь жались к обогревателям, а посему фермер отвлекался только на дойку, не заботясь особо о том, чтобы скот на выпасе не утащили дикие звери. И вот, неугомонный парень принялся с удвоенной силой собирать заготовки для ремонта старого здания, чуть ли не со слезами на глазах умоляя меня о помощи. Тот еще артист, скажу я вам. И что этот идиот во мне нашел? Хотя… я знаю. Ведь оба его поклонника, что эмо-бой, что писатель криворучка, не умеют держать топор в руках. Убьются же, болезные. Дерево летело вниз с протяжным скрипом, а Соня ловко отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от тяжелых еловых лап. Он поднял голову к небу, посылая тусклому зимнему солнцу свою самую лучезарную улыбку. Наши куртки давно валялись на свежем пне ведь он, как и я, не чувствовал холода. Мы медленно распиливали и стаскивали готовые бревна в сани. — Сейчас увезем эту партию, — Соня махнул в сторону запряженного Зари. — И все. — Согласен. Я потный и грязный. И воняет от меня, как от ботинок Алекса, — я забрал верхнюю одежду и запрыгнул в воз. — Ага, — он шагал рядом, погоняя коня. — А знаешь, у меня есть одна идея! — Боюсь даже представить какая. (Полтора часа спустя) — Баня? — Баня! — парень сиял как начищенный пятак. — Разве не здорово?! — Да, но я бы не хотел… — Соня схватил меня за руку, затаскивая внутрь — Раздеваться. — Ладно тебе, — он совершенно не стесняясь скидывал одежду, небрежно засовывая ее в ящик. — Чего я там не видел? Но если ты уж так стесняешься, я пойду первым! Оставшись в одних плавках он, с громким вскриком «Леееееерой Джееееееенкинс», рванул в душевые, чудом не скользя на мокром полу. Я прекрасно понимал, что спорить тут бесполезно, потому что упертее существа на свете чем Маккой — еще поискать надо. Я нехотя стащил потрепанные джинсы, толстовку и зеленую футболку, складывая шаткой стопкой на скамью, и прошел в помывочную. В главном зале было влажно и душно. Соня барахтался в бассейне, всеми силами изображая купание поросенка: фыркал, брызгался и нырял. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как расслабляются в горячей воде мышцы. Пар поднимался вверх, испариной оставаясь на стеклянном куполе. Где-то там, за этими стенами, бушевала, разыгравшись, метель. Ветер безжалостно скручивал снежинки в ледяные воронки и старался столкнуть с тракта запоздавших путников. Думать о том, что нам с Соней предстоит пробраться домой сквозь пургу — не хотелось. — Вечный кааааайф! — парень подплыл ближе, буквально растекаясь по бортику. — Обожаю это место. Странно, что местные жители сюда не ходят. — Ну, — я почесал недельную щетину. — Это место построено на старом индейском кладбище. Поэтому сюда не хотят люди. — Да ты гонишь! — Соня встрепенулся. — Ладно, — я улыбнулся во все тридцать два зуба. — Гоню. А то бы твой хахаль отсюда не вылазил. — Хахаль? — шатен как-то по-птичьи склонил голову. — Ну да. Себастьян. — Серьезно? — парень рассмеялся, пару раз хрюкнув в процессе. — Какого фига все думают, что я встречаюсь с Себастьяном? — Ну, вы как два неразлучника — всегда вместе. Он тебя на байке катал. А на смотровой площадке парочки знаешь, чем занимаются? — Смотрят на город? — Ага, заливай больше! — Нет, я серьезно, — Соня потер переносицу. — Я даже не хочу знать, как все узнали про ту площадку, но мы там просто смотрели на город. По началу, Себастьяну казалось, что я за ним ухаживаю, но я сразу прояснил, что это просто дружба и у меня уже есть тот, кто мне нравится. — Рыжий графоман… Понятно. Повелся на волосы, как в рекламе, и морских моллюсков в трусах? — Чего? Нет, конечно! Эллиот вообще не в моем вкусе, — он как-то погрустнел. — Мне другой человек нравится. — Серьезно, — я чувствовал, как горечь оседает на языке. — И кто это? Шикарная дама с пятым размером груди? — Нет. Он… Он особенный, — Соня сложил руки на груди. — Честный, смелый и умный. Иногда он бывает немного нелюдимым, но я знаю, что у него доброе и преданное сердце. А еще он просто невероятно красивый. — Вау… Таких в Пеликане точно нет, — я хохотнул, стараясь скрыть неуместную ревность. — Ты где оставил этого уникума? В городе? — Эээ… — шатен выглядел слегка растерянным. — Да, в городе… — И как он отпустил тебя фермерствовать одного? — Он не знает о моих чувствах. Я ему ничего не сказал. Боялся отказа. — Вау, кто ты и куда дел Соню? — я хлопнул грустного парня по плечу. — Не помню, чтобы Соня хоть когда-то отпускал руки. А еще у него хватило смелости провести весь день с Джорджем! — Скажешь тоже! Ни монстры, ни ворчливый старик не могут меня напугать так, как возможность опозорится перед любовью всей моей жизни. И к тому же… — вдруг парень сделал шаг вперед и, поскользнувшись, рухнул прямо на меня. — У тебя шрамы? Вот придурок. Нащупал-таки. — Ага, — я недовольно поморщился, отталкивая от себя Маккоя. — Странно, что ты сразу не заметил. Я редко смотрелся в зеркало, но точно знал расположения каждой вмятины, каждого зашитого пореза на своей груди. Это осталось вечным напоминанием о том, что человеческой глупости нет конца. Я чувствовал на себе этот телячий взгляд Сони, но мне нахер не упала его жалость. Тот открыл рот и тут же его закрыл. Зубы клацнули слишком громко в тишине бани. — Говори уже, что хотел сказать, — от игривого настроения не осталось и следа. Шатен помялся, пытаясь собраться с мыслями: — Болит? — Уже нет. — Это шрапнель? — Я же говорил, что был в армии. — Не помню… нет… Прости, — Соня выглядел настолько несчастным, что меня прорвало. Пусть хоть кто-то из живых узнает, что случилось со мной: — Я всегда хотел сбежать из Пеликана. Как только мне исполнилось шестнадцать, я побросал вещи в рюкзак и свалил в Военную Академию ЗуЗу. Почти шесть лет я потратил на учебу, а потом меня кинули на передовую. Война с Готоро тогда только начиналась. Я начинал в пехоте, но вскоре меня забрал в пятый кавалерийский полк капитан Даггман. «Мелкий ты», — говорил он мне. — «Мелкий и шустрый. Коню по нраву придешься». Естественно, мы не нападали на врага с шашками наголо. Просто, учитывая рельеф и текстуру почвы, только лошади могли преодолевать огромные расстояния практически бесшумно. Мы занимались разведкой, диверсиями и, порой, примыкали к партизанским отрядам. На третий год непрекращающихся сражений, в городке Ривервуд, погиб Сэмюэль Даггман и командование свалилось на мои плечи. Годы шли, пламя войны только разгоралось. Затяжные бои выматывали. Однажды, мы нашли раненного парня. Это был младший лейтенант Марк Бэгшот. Ему нужно было доставить карты с расположением вражеских войск. Информация была секретная, и передать ее нужно было лично. Компьютерам тогда мало доверяли, из-за возможности перехватить сигнал. Я решил помочь ему и в ходе миссии и… — я прикрыл глаза, стараясь унять колотящееся сердце. — Мы влюбились друг в друга. В конечном итоге, вместо того, чтобы отправить его в тыл, я все тянул и тянул время, не желая отпускать его от себя. А потом мы попали в засаду. Мы ничего не успели сделать. Граната взорвалась под ногами у Арго, убив его, и обдав меня потоком шрапнели. Я лежал на земле, под изуродованной тушей верного коня, глядя, как Жанна, наша связистка, передает данные врагу. Солдаты добивали оставшихся в живых бойцов. Марк лежал на животе, волосы слиплись от крови и болотной тины, а в спину смотрели дула автоматов. Я до сих пор не могу забыть его заплаканное лицо и тот остекленевший взгляд, когда пуля пробила череп. — А дальше? — хриплый голос Сони звучал как старая пластинка. — Дальше? Меня, почти подохшего в трясине от нагноения ран, нашли местные жители. Слегка привели в порядок и отправили в военный госпиталь. Там, несмотря на мои протесты, меня списали в тыл, не дав и возможности отомстить за погибший отряд… Медальку дали… Лицемерные уебки. И вот я здесь. Я ненавижу себя, ненавижу это место и людей, развязавших эту идиотскую войну. Иногда мне кажется, что я должен быть там, с Марком и… Сильные руки прижали меня к широкой, теплой груди, а шатен уткнулся носом во влажные волосы на макушке. Сердце Сони стучало так, что не только я, но, казалось бы, даже сама вьюга слышала эту тревожную дробь. — Ты чего? — я чувствовал себя максимально некомфортно. И это конечно было не потому, что меня, после эмоциональной встряски, прижимал к себе полуголый парень, который мне, возможно, не безразличен. — Спасибо что поделился, — его дыхание было обжигающим. — Можно, мы еще немножко так постоим? Можно? Как будто у меня есть выбор. Можно.