Стеклянный куб

Я ненавидел весь мир чуть больше обычного. Бесило все: снег, холод… Соня. Соня вот бесил больше всего на свете, потому что он выглядел слишком серьезным и нелепым в белом кружевном переднике, с тарелкой бульона с яйцом и домашней лапшой. И я бы всенепременно рассмеялся, если бы горло не драло адской, режущей болью, а голова не кружилась от высокой температуры. Вдруг в носу запершило, а в глотку будто насыпали песка. Я напрягся так, как Льюис во время запора, пытаясь справиться с неприятными ощущениями, но это было выше моих сил. Я лишь надеялся, что мое выражение лица не настолько стремное, как обычно. — ААПЧХИ! — меня подбросило на кровати, будто я не только чихнул, но и отрастил под задницей катапульту. Сумо недоуменно тяфкнул из кухни. — Шейн? — Соня окинул меня взволнованным взглядом, ставя на прикроватную тумбочку тарелку. — Как ты? — парень присел рядом, укладывая на мои колени плотную домотканую салфетку, и взял в руки ложку, намереваясь, видимо, кормить меня, как младенца. Я тяжело вздохнул. Ненавижу ощущение беспомощности и зависимости. И вроде, оттолкнуть бы его руки, настоять на своем, вот только в глазах у блондина была такая отчаянная мольба и искренняя тревога, что слова просто застревали в глотке. Так что я покорно сюпал супом, размышляя, как же я докатился до жизни такой. Три дня назад Пир Зимней звезды в Пеликане всегда праздновался с размахом. Весь город почти в прямом смысле превращался в одну большую праздничную открытку: мишура, елки, что светились от обилия разноцветных лампочек и пузатых стеклянных шаров, запах свежей выпечки и горячего грога — все это наполняло сердца иррациональной и сердобольной радостью. И я бы фыркнул, осуждая все эти бессмысленные мещанские прихоти, если бы в данный момент я не был занят тем, что прибивал к двери Сониного дома самодельный венок связанный из еловых лап, шишек и остролиста. Крыша была украшена простенькой гирляндой и маленькие лампочки окрашивали девственно чистый снег пятнами приглушенного света. Я отошел на пару шагов, чуть не врезавшись спиной в овощеносого снеговика, и усмехнулся. Все выглядело сдержано, но празднично. И я был рад, что выбил у Маккоя право самому украшать дом, потому что учитывая рвение блондина, он бы превратил жилище в нечто безобразно-аляповатое и пошлое. Соня вообще плохо понимал концепцию чувства меры. Да и после сообщения об игре в «тайного Санту», голубоглазое чудовище будто совсем головой тронулось и сутками пропадал в сарае, колдуя над бочками с алкоголем и кадками с соленьями. Говорить о том, кому и что он будет дарить, парень наотрез отказывался. Собственно меня это не сильно волновало. Мне-то достался Харви, а этому усатому любителю самолетов достаточно всучить густой, как битум, тройной Американо и он весь ваш. В конечном итоге, к празднику бледный Маккой выполз на белый свет, щурясь от яркого солнца и загоняясь литрами кофе. — Милый, иди сюда! — Марни похлопала по стулу рядом с собой. — Мы записали тебя к нашему семейному столу. Я рассмеялся, оторвавшись от распития эгг-ногга, глядя на ошарашенное лицо парня. Тот открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, а от улыбки, казалось, его лицо просто треснет как перезревший арбуз. — Я не думал, что вы позовете. Я не принес никакого угощения, — он присел на краешек стула, положив подарочный сверток на стол. — Простите. — Не забивай голову ерундой, — тетка рассмеялась и придвинула к нему тарелку с дымящейся ножкой индейки и тушеными овощами. — Ты практически член нашей семьи. К тому же, ты возишься с моим непутевым племянником. Надеюсь, жена Шейна будет хоть на толику такой же как ты. Я закашлялся, а Соня, почему-то нахмурился: — Уверен, она будет еще лучше. Я не настолько хорош, как вы думаете, — он погладил по голове Джас, которая взгромоздилась ему на колени, увлеченно рассказывая о новой тряпичной кукле. На какую-то секунду, мне показалось, что Марни будет до последней капли крови (Сониной, не иначе) отстаивать свою позицию, но фермер, подхватив бокал с яичным коктейлем и заговорил: — В начале этого года я был одиноким, несчастным клерком в отделе маркетинга в компании Джоджа. А сегодня я праздную праздник всеобщего единения в компании самых прекрасных людей, которые только могут встретиться! И я бы ни за что не променял знакомство с вами даже за все сокровища в мире. Так позвольте выпить за вас, Марни и ваших замечательных племянников! — он выдохнул, опрокидывая в себя горячительный напиток. Тетка растрогалась, забывая о споре, а этот придурок наклонился ближе и, обжигая ухо пряным дыханием, прошептал:  — Ну как я выкрутился? Я не смог удержаться от смеха. — Десять из десяти, придурок. Празднование было в самом разгаре. Кто-то пел хоралы, кто-то танцевал, а кто-то, совсем захмелев, дремал, уронив голову в салат. Соня отплясывал нечто среднее между полькой и гапаком, держа за руку раскрасневшегося Эллиота. Вдвоем они выделывали такие коленца, что даже Джордж прекратил ворчать и хлопал в такт музыке. А мне было так тошно, что алкоголь не лез в глотку. Люди веселились, обменивались подарками и поздравлениями, а я все думал — «Я чо, тупой?» Вот уж странная человеческая натура: Соня подошел ко мне, и предложил потанцевать, я отказался, потому что не любил и, вообще, «иди ты нахуй, Маккой!», а теперь не мог оторвать взгляда от мелькающей между рядами зевак рыжей шевелюры и безвкусного красного колпака, который блондин приобрел у торговца сувенирами и с тех пор не снимал. И кто тут теперь, скажите на милость, дурак? Но вдруг, зазвенел колокол, знаменуя начала кульминации праздника. Люди разошлись в стороны, с улыбками вручая презенты тем, на кого выпал их жребий. К Соне подошла Пенни и, страшно краснея, протянула ему кольцо света. Я не слышал, что она там сказала этому засранцу, но был уверен, что это было что-то банально пошлое, вроде того, что «как ты освещаешь этот мир, это кольцо осветить тебе путь во тьме». Фу блядь, фу на хуй. Харви очень повезло, что он успел схватить из моих рук кружку с кофе, потому что в момент, когда учительница чмокнула Соню в щечку, я готов был выплеснуть обжигающий напиток кому-нибудь в лицо. Я уже готов был ретироваться к термосам с горячим глинтвейном, и набубениться там по самый бубен, как меня кто-то схватил за руку. — Шейн! — блондин раскраснелся от мороза и вина. — С праздником! Я как-то тупо смотрел на тот самый сверток, с которым фермер таскался сегодня весь день: — Это мне? — Ага! Как здорово, что я твой Санта, да? — Да, — голос будто пропал и я осторожно развернул тряпицу. Эта была большая, пузатая бутылка вина. — Это мне? — Я… — он немного потупился, — Я знаю, что ты больше любишь пиво, но я хотел сделать что-то особенное. Это молодое вино из карамболы, клубники и красного перца. — Красного перца? — Ты ведь любишь острое, — Соня был максимально сосредоточен, будто отчитывался не перед пропитым депрессивным мужиком, а перед начальником взвода. — Логично, — я вдруг рассмеялся, не в силах выносить эту его убийственную серьезность. — Вольно солдат. Вот сегодня вечером и разопьем твой подарок. — Нравится? — Вполне, — я дернул его за собой, рванув в сторону животного двора Марни. — И мне уже не терпится! Мы бежали вперед, обогнув загоны для скота и поворачивая на тоненькую тропинку, ведущую через лес на ферму. Снег опускался на плечи легкой вуалью, органзой накрывая волосы и тая на горячих щеках. Луна безразлично наблюдала за тем, как двое мужчин, смеясь и дурачась, как малые дети, играли в снежки на обледеневшем лесном озере. — Ну хваааааатит! — протянул Соня, в который раз получив холодным комком по макушке. — Сдаешься? — Сдаюсь! — воскликнул парень, спугнув какую-то крупную дичь, которая с визгом унеслась в чащу, пару раз задев стволы деревьев. — То-то же, — я притопнул ногой, намереваясь сказать что-то еще, как вдруг странный треск заставил сердце скатится в пятки. Огромная сосна, вырванная с корнем осенним ураганом и державшаяся на честном слове и божьем проведении, вдруг покачнулась и рухнула вниз. И все бы ничего, да только треснул лед под тяжестью дерева, зацепившего при падении прорубь. Я будто оцепенел, слушая страшный, глухой скрежет поверхности озера. — Шейн, — Соня говорит тихо и вкрадчиво. — Иди ко мне. Медленно. Давай. Не отрывая ноги ото льда. Шаг. Еще шаг. Сердце колотилось как сумасшедшее, а мне казалось, что этот грохот волнами расходится от тела, провоцируя все новые и новые трещины. Осталось всего ничего. Всего пара — тройка метров и я… Опора пропадала под ногами стремительно и неумолимо. Холод, рука об руку с ее величеством Паникой, вгрызался в тело бешеным псом, выбивая из груди воздух. Ледяная вода заливала нос и уши, наполняя легкие свинцовой тяжестью. Пальцы беспомощно цеплялись за край полыньи. Умирать не хотелось, но когда голова скрывалась под кромкой темной воды, надежды почти не оставалось. Когда под ладонью оказалось что-то твердое и шершавое, я схватился за это что-то, изо всех сил сжав плохо слушающиеся пальцы, скованные стужей. Собственно, из-за шока я почти не помнил, как Соня, матерясь будто сапожник, вытащил меня из воды, довел до дома, сунул в горячую ванну, а потом и в кровать, притулившись рядом. Я даже не подозревал, что и последующие два дня выпадут из моей жизни, поскольку я проведу их в горячечном бреду, с температурой в сорок градусов. Я не знаю, что делал Соня, но отчетливо помню мелькающее лицо Харви и Волшебника. Но уже сегодня я вполне пришел в себя, а температура спала до тридцати семи и семи, хотя во всем теле ощущалась просто нечеловеческая слабость. — Нормально? — Соня отставил пустую тарелку, вопросительно глядя на меня. — Я не очень хорошо готовлю, не то что моя матушка, царствие ей небесное. — Вкусно, — я тяжело вздохнул, рассматривая бледное лицо парня. Кажется, стресс его доконал. — Мне лучше, правда. Сам вон на призрака похож. — Я волновался. — Да что со мной станется. Хватит хандрить. Давай лучше телик посмотрим, пока у меня от постоянного лежания жопа квадратной не стала. — Ладно, — Соня улыбнулся краешками губ, и помог мне встать с кровати. — Пойдем. Его теплые, большие ладони лежали на моей талии так, будто всегда были там. Хотя, он и сам весь был теплым и большим. На диване лежал плед, в который я не преминул закутаться, пока блондин гремел чем-то на кухне. Через пару минут он притопал в гостиную, падая на софу. В его руках был пряный, горячий грог, который он протягивал мне, перестав на секунду, выглядеть словно переполошенная мамочка. Я слушал мерный бубнеж телевизора, прижавшись к широкому боку Маккоя, за окном догорал последний день зимы, и я вдруг понял, что наконец-то счастлив. И бог мне судья, но я готов был вложить в руки этого невозможного человека свое сердце, не боясь, что оно разобьется. На осколки. *** Я за прозрачной стеной из стекла, Пусть мир течет, меняется, ликует. Коробка эта мне по своему мила. Судьба пусть эти грани разрисует. Я заперся в себе. Поди найди. Я заперся, чтоб не было так больно. Не улыбайся, черт, и не тяни руки, Я от всего устал. Уйди! Довольно! Но ты ворвался в жизнь, как ураган, Об куб стеклянный бьешься словно птица. В глазах твоих — травы степной дурман. Мне сладостью твоей во веки не напиться. Что дальше? Видишь все трещит? Нет рыцарей без страха и упрека! К моим ногам сложил ты меч и щит… Чтобы убить и сдохнуть у порога.