V
10 ноября 2025 г., 22:19
Замок успешно щелкнул и Шань опустил руку, растирая запястье, тяжесть наручников сменилась болезненным покалыванием. Он взглянул на Хэ Тяня. Тот остался стоять на том же месте, что и прежде. Его поза была неестественно прямой, а во взгляде глухая, выжидающая тишина. Безмолвие длилось несколько секунд, пока Шань не поднялся на ноги.
— Шань, прости. — Хэ Тянь сделал шаг назад. — Я перебрал вчера.
— Даже не думай этим оправдываться. Ты хоть помнишь, что сделал? — Он начал сокращать дистанцию между ними. — Ты колумбарий, как отвлекающий маневр использовал.
Хэ Тянь отступил еще на шаг, смотрел растерянно, но прямо в глаза, и снова открыл рот, намереваясь что-то сказать. На Шаня это подействовало, как красная тряпка для быка. Сама возможность услышать хоть слово от него сейчас казалась кощунством.
— Прах моих родителей, блядь!
Он сделал резкий выпад и со всей силы ударил ладонью по стене рядом с головой Хэ Тяня. Это был неконтролируемый выплеск гнева. Слепая, животная попытка вырвать и вбить его в стену. Но это не принесло облегчения — лишь добавило хаоса. А его крик разорвал воздух. Он не просто сорвался на фальцет — он разодрал гортань, и звук лопнул, как перетянутая струна. Голос оборвался, сменившись спазматическим, удушающим кашлем. Он отвернулся, сжимая пальцами шею. Старая травма дала о себе знать с новой силой. Хэ Тянь обошел его и застыл рядом.
Шань никогда не был религиозным, не понимал духовных да и вообще никаких традиций, но когда умерла мать, отец настоял на месте в колумбарии. Они приходили туда каждую неделю, и видя сломленного родителя, который находил утешение лишь рядом с ячейкой с небольшим сосудом, цветами и парочкой фотографий — Шань стал воспринимать это иначе. Это было личное, святое. Тихая гавань его отца. А затем стала такой для него самого, хоть и ненадолго. Хэ Тянь не просто воспользовался этим — он плюнул в память, превратил её в разменную монету ради своих эгоистичных интересов.
Мо выпрямился. Взгляд напротив, полный какой-то исступлённой готовности принять всё, застал его врасплох. Шань прерывисто дышал, сжимая руки в кулак, но не ударил снова. Сделав глубокий вдох, попытавшись вобрать в себя остатки самообладания, он направился по коридору в ванную. Его гнев не нашел выхода. Он клокотал внутри, разодрав горло и заставив сердце биться быстрее. Умывшись и переодевшись в свою одежду, он вернулся в гостиную.
— Уходишь? — осторожно спросил Хэ Тянь, видя, что Шань проверяет карман толстовки. Он молча кивнул. — Поешь? — Рыжий отрицательно покачал головой. — Чем займешься?
Вопросы были простыми, но он не хотел на них отвечать. Хотя понимал, что Хэ Тянь не отстанет. И чувствовал, что если огрызнется, а тот скажет еще слово, у него окончательно снесёт крышу.
— На стрельбище поеду. — Сейчас, наверное, это единственное место, где он мог бы дать выход эмоциям и восстановить контроль над собой.
— Будешь меня на месте мишени представлять? — Хэ Тянь произнёс это с лёгкой, вымученной улыбкой. Шань скривился.
— Для тебя жизнь вообще имеет ценность? — Это был не упрёк, а искреннее недоумение.
— Мо, я же..
— Я понимаю, что ты пытаешься разрядить обстановку, — перебил. Голосовые связки болели нещадно, теперь он точно будет хрипеть неделю. — Но больше я не могу даже допустить такие мысли, — он сделал паузу, в миг успокоившись, его взгляд стал отстранённым, — даже в адрес того, кто бесит меня всей душой.
В этих словах сквозил не просто моральный принцип. Это было глубокое, выстраданное изменение внутри него самого. После смерти родителей, после всего, что он пережил потом, сама мысль о чём-то подобном, пусть и в формате шутки, вызывала у него неприязнь. Он не видел в этом ничего забавного. Да, может, он перегибал палку. По себе же людей не судят. Но то, что Хэ Тянь после своей непростительной выходки, ещё умудрялся так легкомысленно бросаться подобными словами, подтверждало существование огромной пропасти между ними. В этом не было ничьей вины. Просто они были разными. Стали разными. Не суть важно.
— А наручниками придушить хотел, — Хэ Тянь игриво подмигнул.
Шань прикрыл на секунду глаза. Не реагируй. Он просто не понимает. А затем смерил его тяжелым взглядом, сжимая в руках толстовку.
— Твою могилу хотя бы смогут посещать родственники. Для меня это невозможно, — выдал сиплым голосом.
Хэ Тянь застыл, его натянутая улыбка наконец-то исчезла. Словно он только сейчас понял вес своего поступка. Шань увидел в этом возможность перевести дух и пошел на кухню, чтобы выпить воды.
— Я.. Мне жаль, Мо.. Я не.. — Шань махнул на него рукой. Эти сокрушения уже были ни к чему. — Можно поехать с тобой? — Шань закатил глаза, и Хэ Тянь поспешно добавил, видя его реакцию: — Я буду молчать. Я больше не буду ничего спрашивать.
Мо рассмеялся, закашлявшись — это был сухой, безрадостный звук, полный скепсиса. Он смочил горло и взглянул на него нелепо.
— Ты..? - покачал головой. — Сам-то в это веришь?
Хэ Тянь сделал к нему несколько шагов. На лице читалась настоящая мольба.
— Клянусь. Ничего тебе не скажу, позволь мне исправить ситуацию, но не уходи вот так.
— Ты перешел черту.
— Шань.. — он подошел вплотную, но Мо оттолкнул его назад, кинув предупреждающий взгляд. Хэ Тянь, судя по всему, не понял, и снова сделал шаг вперед. Он плеснул ему в лицо водой и наполнил стакан до краев, готовый повторить. Хэ Тянь опешил, но поднял руки, сдаваясь, и остался стоять на месте. — Послушай.. — протер лицо ладонью. — Ты представить себе не можешь, что я чувствовал все это время. Когда ты исчез, я был в отчаянии. Я не знал, где ты и что с тобой. В какой-то момент я начал сомневаться, что ты вообще жив. Ну не может человек бесследно исчезнуть. И вот мы снова встретились, а затем ты снова пропал. Я не оправдываю себя за вчерашнее. Это жестокий, но необдуманный поступок. Я не собирался делать ничего подобного. Когда ты принес виски..
— Ты на меня вину сейчас перекладываешь? — перебил.
— Нет. Я лишь хочу сказать, что последний месяц выдался тяжелым.. я забылся, напился, и в моменте.. Я не хотел тебя отпускать. Мне очень жаль, Шань, правда. Я не жду твоего прощения. Но постарайся понять, я не хочу снова тебя потерять.
— Мне плевать на то, что ты сделал и по какой причине. Но то, как ты это сделал. Этого я понять не могу.
Шань вылил воду в раковину, ополоснул стакан и, поставив его на место, направился к выходу, но ему преградили путь.
— Позволь поехать с тобой.
— Хэ Тянь.. — вздохнул он, проводя рукой по волосам. Жест был бесконечно усталым. — Прошу тебя, — с каждой фразой его голос становился все более хриплым. Не хотелось продолжать перепалку. Не хотелось снова повторяться. Объяснять, почему он исчез. Снова оправдываться за своё горе. Не хотелось мериться проблемами. Он с горечью осознал простую истину. Они друг друга не слышали. Хэ Тянь не слышал его. Шань в ответ тоже. Он не слышал боли в чужом голосе, видел лишь упрёк. Они друг друга не поймут. Между ними пролегла не просто пропасть времени. Пролегла пропасть опыта. Они прожили эти годы в параллельных реальностях, и моста между ними не было. — Оставь меня уже в покое.
— Буду платить тысячу донгов каждый раз, когда открываю рот. — Шань ничего не ответил. — Миллион.
— Разоришься, — он произнёс это совсем уже шепотом. И пошел дальше, всё ещё скептичный, но уже не такой злой.
— Мо..
— У тебя десять минут.
Когда он вышел на крыльцо, едва дверь успела закрыться за ним, как из дымки утреннего тумана на него устремилась массивная тень. Пес цвета мокрого асфальта бежал к нему размашистой, мощной рысью. Его длинная морда была поднята, а любопытные глаза сконцентрированы на Шане. Вслед за ним, как его тень, возник второй палёвый дог. Его движение было более сдержанным, но не менее внушительным. Он шёл прямо и методично, словно телохранитель, оценивающий обстановку. Его уши были насторожены, а низкий, грудной рёв едва слышно вибрировал в воздухе — не угроза, а предупреждение, похожее на отдалённый грозовой гул.
Они осторожно подошли к Шаню, окружили его, создавая живое кольцо из молчаливой силы. Их размеры были пугающими, но в поведении не было злобы — лишь врождённая уверенность. Чёрный дог тыкнулся холодным влажным носом в его сжатую в кулак ладонь, издав тихое поскуливание, это был Клайд, судя по всему. Бонни же встала чуть поодаль. Он почесал пса за ухом и пошел к своему байку. Через какое-то время перед ним возник Хэ Тянь.
— Байк есть? — Хэ Тянь отрицательно покачал головой. — Шлем? — Тот же ответ. — Ты только на машине передвигаешься? — Хэ Тянь смотрел на него молча. Шань немного смягчился. — Можешь ответить.
— Статус не позволяет. Я же здесь в основном на встречи с..
— Да-да, — заткнул его, впихивая в руки свой шлем. Лучше б молчал, это было так в его стиле. Он достал из багажника потёртые защитные очки и завёл байк.
Собак Хэ Тянь в дом заводить не стал, оставил на улице, но Шань заметил, что дверь терраса была открыта нараспашку. Он с легкой завистью взглянул на догов, которые успели лениво растянуться на крыльце. Возможно, они были куда свободнее его самого. А потом вспомнил об их хозяине. И вновь начал внутренне закипать, вспомнив, что он ему сказал. Этот Ханс. И Хэ Тянь. Они реально стоили друг друга. Шань отвернулся и завел двигатель.
— Держись крепче. Слетишь, я тебя подбирать не буду.
***
Пейзаж вокруг растворялся, как акварельный рисунок. Зелёные рисовые поля, подернутые утренней дымкой, уступали место поросшим джунглями холмам. Неподалеку виднелись острые скалы. В воздухе витал аромат влажной земли и цветущих растений. Дорога была на удивление пустая, словно Тхазуамот ещё спал. Эта пустота была идеальным холстом для его скорости. Он чувствовал дорогу, как продолжение самого себя. Каждый вираж, каждое изменение покрытия. Шань водил аккуратно, но не медленно, а на трассе всегда двигался на грани разумного. Он не выжимал максимум, но подходил к той самой черте, где адреналин начинал звонко петь в крови, а мир сужался до узкой полосы асфальта перед ним, до вибрации мотора под седлом и до потока ветра, который бил в грудь, пытаясь сорвать его. Ему нравилось чувствовать этот поток. Он был единственным собеседником, который никогда не задавал глупых вопросов, не требовал ответов. Он просто был — сильный и непрерывный. Он смывал с Шаня напряжение, тревоги, тяжёлые мысли. В этом потоке нельзя было думать о прошлом. Можно было только чувствовать настоящее — жжение в лёгких от холодного воздуха после дождя, напряжение в мышцах, рёв мотора, сливающийся с воем ветер в ушах. Он пролетал сквозь пространство и время, оставляя позади всё, что давило и мучило. В такой дороге было его личное спасение. И он ни за что не променял бы это ни на какой сидан с водителем. Когда они приехали на полигон, Шань без лишних слов пошел в раздевалку, оставив Хэ Тяня на улице, но тот на удивление быстро сориентировался, и уже ушел в прокат. На столе, под навесом, лежало много разного оружия — от современных полимерных пистолетов до винтовок с потёртыми прикладами. Шань взял пистолет. Сегодня его выбор пал на простой глок 17, самозарядный пистолет с коротким ходом ствола, без излишеств, надежный, как молоток. — Умеешь разбирать? — прозвучал вопрос от Хэ Тяня рядом. Шань открыл в голове счетчик. Миллион донгов. Шань не ответил словами. Его руки уже начали движение. Резкий, металлический щелчок. Магазин свободно упал в его ожидающую ладонь. Левой рукой он оттянул затвор, проверяя патронник. Взгляд скользнул внутрь — мельком, на долю секунды — пусто. Пальцы правой руки нащупали рычаг разборки. Его движения были быстрыми и точными. Ни одного лишнего жеста. За считанные секунды пистолет превратился в несколько аккуратно разложенных на столе компонентов. Блестящие на солнце детали лежали в идеальном порядке. Он собрал его обратно с той же молчаливой точностью, добавив выданные патроны. Звук возвращаемых на место деталей — чёткие, металлические щелчки — был для него музыкой. Финальным аккордом стал резкий хлопок затвора. После чего он поднял взгляд на Хэ Тяня. — А это? — с энтузиазмом Хэ Тянь указал на винтовку, лежащую рядом. Шань без слов отложил пистолет и потянулся к СВД. И в ее разборе он был так же быстр и четен. Хэ Тянь наблюдал за тем, как железо послушно складывается и разбирается в его руках. — Ловко у тебя получается. Сколько надо практики, чтобы делать это также быстро, как ты? Шань глубоко вздохнул, пытаясь сдержать первую пришедшую на ум грубость. Он взял пистолет и посмотрел на Хэ Тяня. — В армию сходи и узнаешь, — ответил сипло. Голос пропал с концами. Шань развернулся и пошёл на стрельбище по бетонной дорожке. — Да мне же правда интересно, — бросил вдогонку, смеясь. Шань встал на огневой рубеж. Первый выстрел для него всегда был самым важным. От этого зависело, пойдет ли все дальше по накатанной, или придется собираться каждый раз. Он не просто целился — он погружался в оружие, чувствуя его вес, баланс, малейшую вибрацию. Глухой удар отдачи отозвался в его воспаленном запястье и резкая боль заставила Шаня болезненно зашипеть сквозь зубы. Он надеялся, что от глока, чья отдача при выстреле считается относительно небольшой и легко контролируемой, он ничего не почувствует, но последствия ночных попыток освободиться от наручников были сильнее, чем он ожидал. Он встряхнул руку несколько раз, чтобы избавиться от неприятных ощущений и попытался полностью абстрагироваться от боли в запястье. С каждым спуском курка из него выходило напряжение. Мышечные зажимы в спине и плечах расслаблялись, сменяясь ровным, мощным напряжением стрелка. Каждый выстрел был актом абсолютной власти. Над оружием, над своим телом, над ситуацией. В этой контролируемой агрессии был порядок, которого он был лишен в своей жизни последний месяц. Сейчас существовал только он, мишень и громкий, очищающий разум грохот выстрелов, который поглощал все остальные звуки, создавая вакуум, в котором не оставалось места для мыслей. Он никого не представлял на месте мишени. Он расстреливал своё бессилие. Когда магазин опустел, Шань положил пистолет и запрокинул голову. В ушах стоял звон, тело было наполнено приятной, живой усталостью, а разум — благословенной пустотой. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как запах пороха смешивается с запахом пота. Спину начало припекать солнце. И в этом была его самая главная и самая сильная терапия. Шань подошел к работникам у будки с инвентарём, и попросил закурить. Дым смешался с остатками пороховой гари на языке, создавая странно терпкий, целебный коктейль. Он смотрел в сторону изрешечённой мишени и невольно скользнул взглядом по периметру полигона. Хэ Тяня не было видно. Работники тоже исчезли в здании проката. Не было никакой болтовни, никаких глаз, следящих за каждым его движением. Лишь пустая лавочка и одинокие мишени, блестящие под лучами солнца. И в этой тишине он наконец-то почувствовал облегчение. Не нужно было никому ничего доказывать, ни от кого защищаться, никого выдерживать. Можно было просто сидеть, курить и чувствовать, как дрожь в руках от адреналина постепенно стихает, сменяясь приятной мышечной усталостью. Он выбросил окурок и направился на второй заход. Надо было выбить из себя всю дурь. Сейчас это было именно то, что ему нужно. Выстрел за выстрелом. Когда Шань пополнял магазин, Хэ Тянь подошел к нему со спины. Он не видел его, но кожей почувствовал его присутствие. Шань опустил пистолет и медленно повернулся. Хэ Тянь смотрел с некоторым восхищением. Шань окинул его взглядом. — Ты чего тут торчишь? Стрелять не собираешься? Хэ Тянь пожал плечами. — Мне нравится смотреть, как это делаешь ты. Шань ничего на это не ответил и продолжил стрелять. А когда магазин наполовину опустел, вновь обернулся на Хэ Тяня. Тот с интересом смотрел на пистолет в его руках. Шань пополнил магазин и молча протянул ему рукоятку. — Я никогда не стрелял. — Значит сегодня твой первый раз, — просто ответил Шань, отступая и протягивая ему упаковку с берушами из кармана. — Держи двумя руками. Палец вне скобы до выстрела. — Его инструкция звучала коротко, сухо и без эмоций. — Стойка такая. То, что произошло дальше, вышло уморительно забавно. Его стойка была нелепой и неустойчивой — ноги слишком широко, корпус завален назад. Хэ Тянь целился, щуря глаза. Первый выстрел грохнул оглушительно. Отдача швырнула его руки вверх и он отшатнулся, будто его ударило током, а пуля ушла куда-то в песчаный вал на два метра левее мишени. Он посмотрел на Шаня, тот не стал это комментировать. Потом было ещё комичнее. Он стрелял сосредоточенно, но результат был плачевен. Пули ложились веером, не долетая, перелетая, уходя в стороны. Он мазал мимо с таким упорством, что это вызывало улыбку. Шань стоял, скрестив руки на груди, но взгляд смягчился. Это была не злорадная радость, а трогательность, смешанная с иронией. Хэ Тянь казался ему сейчас неопытным мальчишкой. Шань не выдержал смотреть на это расточительство. Патроны стоили денег, но дело было не в них. Дело было в пронзительной нелепости зрелища: человек, привыкший командовать миллионами, не мог справиться с куском металла весом в килограмм. Каждый промах резал глаза, вызывая смешанное чувство раздражения и жалости. — Стоп, — его голос прозвучал резко, почти командно. — Всё, хватит. Он забрал пистолет, почувствовав его тёплый вес. Затем, без лишних слов, начал выравнивать стойку Хэ Тяня. — Тебя не должно качать от отдачи. — Он присел и руками, с лёгким нажимом, расставил его ступни на ширину плеч, развернув носки чуть в сторону. Затем приложил ладонь к его спине, заставив чуть податься вперёд. — Не отклоняйся назад. Вес тела вперёд. Дальше руки. Это было сложнее всего. Он встал позади и обхватил своими руками его руки, корректируя хват. — Не вцепляйся в него мёртвой хваткой, расслабься. Пальцы правой руки лежат вот так. Левой - поддерживают. Он коснулся пальцами его виска, заставив повернуть голову. — Не щурься. Фокусируйся на мушке, цель будет немного размыта. Это нормально. Он давал указания коротко и чётко, словно уже тысячу раз объяснял одно и то же. В его прикосновениях не было ничего личного - только профессиональная коррекция. — И дыши, — бросил он, отходя в сторону. — Перед выстрелом выдох. Задержка. Плавный спуск. Не дёргай. Хэ Тянь стоял, выровненный, как по линеечке, напряжённый, но уже не такой нелепый. Он попытался снова. Выстрел всё ещё был громким, отдача — неожиданной, но пуля не ушла в песок, а чиркнула по краю мишени. Это был прогресс. Шань молча кивнул, не хваля и не ругая. Но внутри возникло непривычное чувство, когда ты видишь, как твои усилия приносят хоть какой-то результат. Раздражение сменилось на почти отеческую удовлетворённость. Рыжий всё ещё злился на него за его пьяную выходку, запястье ныло, но не мог отрицать сейчас, что такое времяпрепровождение было приятным. И это ощущение нормальности было самым странным и желанным за весь этот месяц, за последние несколько лет. Шань махнул рукой, мол продолжай в том же духе. Когда они закончили и вышли на парковку, Хэ Тянь выглядел довольным, как слон. — Ты бы мог быть хорошим инструктором. Мо нахмурился. — Слишком энергозатратно. И многолюдно. Особенно с наступлением дня. Даже сейчас его взгляд постоянно сканировал окружение, отмечая посторонние лица, потенциальные угрозы, способы отхода. Он не мог это контролировать, всегда находился в напряжении. Его нервная система просто не выдержала бы такой нагрузки. А ресторан и кухню он знал, как свои пять пальцев, персонал не менялся, гости заведения его не волновали, потому что ни он с ними, ни они с ним никогда не пересекались. — Но у тебя это отлично получается. — Шань ничего не ответил. — Какие теперь планы? — Домой поеду. — Может, сначала поедим? Шань не имел никакого желания продолжать совместное времяпрепровождение, но у него так сосало под ложечкой, что он согласился. Он помнил о небольшое кафе неподалеку, нависающим над глубоким лесистым ущельем, и решил поехать туда. Заказал суп с рисовой лапшой, крепкий вьетнамский кофе со льдом и чай. Они сели на пластиковые стулья, молча смотря на лес внизу. Шаню нравились такие места, не особо туристические, скрытые, куда на машине было не добраться. Шань наблюдал, как Хэ Тянь, привыкший к кондиционированному воздуху, стирал пот с лица каждые десять минут, хотя может это было последствием остроты бульона. Хэ Тянь не был падок на острое, Рыжий как-то об этом забыл. Но тот не выражал недовольства и потихоньку ел свой суп. Мо отошел ненадолго в лавку на другой стороне дороги и купил сигареты, затем немного поболтал с владелицей кафе, когда попросил пепельницу, и вернулся к Хэ Тяню. Тот забил на суп и припал к кофе. Шань закурил и, развалившись на пластиковом стуле, прикрыл глаза. Пение птиц, шелест листвы, легкий ветер и рев проезжащих мимо дорожного кафе мотоциклов действовали на него, как успокоительное. Чего он не мог сказать о сигаретах, горло саднило, и каждая затяжка давалась через усилие, но он был слишком зависим от этой вредной привычки, единственной, которая была ему позволена. — Здесь очень красивый вид, — прервал тишину Хэ Тянь. — Еще я видел несколько строящихся объектов по дороге. Как думаешь, что там будет? Тяжелые веки Шаня разомкнулись с неохотой и он мельком взглянул на Хэ Тяня. Тот загипнотизированно смотрел в сторону, откуда они приехали. И ведь клятвенно обещал хранить молчание. Шань, конечно, не обольщался — доверять словам Хэ Тяня было все равно что пытаться удержать воду в решете. Не то чтобы Шань в это поверил, но была слепая надежда. — Ты наговорил уже на десять миллионов. — Ты счет ведешь? Надежда, которая сейчас затухала, залитая потоком бесконечных слов. — Одиннадцать. — Я думал, это затрагивает только разговор на.. неудобные темы. — Шань медленно, с театральным изяществом приподнял бровь. Неудобные. Еще мягко сказано. Он чувствовал, как под ребрами шевельнулась знакомая тяжесть, и позволил себе короткий, бессильный вздох, выпуская пар. И затем, с усилием пловца, преодолевающего встречное течение, вернулся к вопросу. Потому что за этим ворчанием скрывалась подлинная вовлеченность, которую он никогда не признал бы вслух. — А про стройку. Кафе, рестораны, гостиницы, виллы, последнее более вероятно. — Хорошо бы, если виллы. — Ответ Хэ Тяня прозвучал легко, почти мечтательно. Но излишняя небрежность в интонации заставила Шаня вопросительно на него посмотреть. — Думаю над покупкой жилья здесь. — Твоя резиденция тебе наскучила? — Это вилла Ханса, я останавливаюсь там, когда приезжаю по делам во Въетнам. Он сам там редко бывает. — Шань в это поверил с трудом. — К тому же расширение бизнеса проходит гладко. И раз ты теперь тоже здесь, можно обзавестись собственным жильем. Это уже больше походило на правду, пусть и сюреалистичную. Внезапные серьезные намерения Хэ Тяня, тщательно скрываемые за болтовней и улыбками, вырвались наружу. — Коней не гони, — бросил он с напускным пренебрежением. Но Хэ Тянь уловил трещину. — Он тебе что-то сказал? — Просил передать, что ты мудак. А он где живет, пока ты его дом окупировал? — Это был уже не просто упрек. Он ставил под сомнение поступки Хэ Тяня. — У него есть еще одна вилла рядом с Хошимином. — С теми же примочками? Хэ Тянь не понял. Шань поднял руку с воспаленным запястьем, в этом движении было больше смысла, чем в любых его возможных словах. Взгляд напротив потускнел. — Насколько я знаю, нет. Но не уверен. — Он больше не пытался оправдываться или шутить. И после давящей паузы прозвучали извинения. — Прости меня. — Забей, — ответил Шань коротко, отводя взгляд. Его тон был ровным, но в нём сквозило отчуждение. — Я правда не.. — начал Хэ Тянь, голос его звучал приглушенно и виновато, но Шань резко оборвал его. — Рот закрой, — голос Шаня сорвался на полуслове, превратившись в приступ сухого, дерущего кашля. Вот же угораздило на ровном месте. Он сделал глоток остывшего чая, и горечь напитка показалась ему слаще этого вымученного разговора. Отведя взгляд в сторону, он обратился к нему: — Ты доел? — Шань, — сказал он одновременно с ним. Шань медленно, с нескрываемым раздражением перевел на него взгляд. — Есть еще подобные места? — Его глаза упорно искали встречи с его взглядом. Встретив молчание, Хэ Тянь продолжил, и в его голосе зазвучал мальчишевский голосок: — Можешь показать? Шань фыркнул, отворачиваясь к скалам. — С чего бы мне это делать? — Мне хотелось бы искупить вину за то, что я сделал вчера. Шань почувствовал, как в висках застучало. Эти извинения, эта вина — всё это было частью игры, в которую он больше не желал играть. — Я уже сказал тебе, забей. Мне не нужны твои извинения. — Он надеялся, что это станет точкой, но Хэ Тянь, как всегда, не умел вовремя остановиться. — И хотел бы провести с тобой еще немного времени, — снова за старое. Та же пластинка с надтреснутой, но узнаваемой мелодией. Усталость накатила на Шаня тяжёлой волной. Он чувствовал жар во всём теле, каждое слово давалось ему с усилием. — Тебе заняться нечем? Работы нет? — его голос звучал уже не зло, а просто исчерпанно. — Это ничего не поменяет. — Но и хуже не сделает. Шань усмехнулся. Тянь не отвечал напрямую, как всегда. Он медленно перевёл взгляд, изучая его лицо. Искал ли он там насмешку, любопытство туриста или надежду на продолжение? — Это как посмотреть.***
Природа Въетнама Шаню нравилась, особенно вдали от крупных городов. Проселочные узкие дороги, петляющие через бесконечные каучуковые плантации, старый асфальт. По обе стороны — идеальные, посаженные ряды каучуковых деревьев. Их стволы, испещрённые надрезами для сока, создавали сюрреалистичный, почти инопланетный пейзаж. Солнечный свет пробивался сквозь густую крону, отбрасывая на дорогу длинные, танцующие тени. В зеркале Мо видел, как Хэ Тянь периодически крутил головой по сторонам. Значит, не прогадал. Шань вел байк неторопливо, позволяя Хэ Тяню ощутить гипнотическую, умиротворяющую магию этого места. Здесь не было грохота мотобайков и машин, только шепот ветра в листьях и запах влажной земли. Он ехал к месту, где вековые деревья пронзали своими корнями стены полуразрушенного здания. Когда они останавились, он присел на рассыпающийся парапет, набрал полные легкие влажного воздуха и прибил комара, успевшего сесть на руку. С момента когда он был здесь последний раз, мало что не изменилось, лишь трава стала выше, полностью скрыв основание здания. Все рано или поздно зарастет. Руины, душевные раны. Шань чувствовал силу в этом лесу. — Как ты нашел это место? — спросил Хэ Тянь, фотографируя заброшенное здание. Шань похлопал по байку и указал рукой на деревья вокруг. — Около пятидесяти лет назад эти плантации были расположена примерно на полпути между камбоджийской границей и Сайгоном, и являлись важной зоной для поставок каучука. Мишлен вкладывал деньги, чтобы сохранить плантацию во время войны, но часть из них больше непригодна для производства. Это было виллой какого-то французского магната на момент окупации, — указал на заброшку. — Если бы ты не сказал, я бы даже не обратил внимания. С виду лес, как лес. Его взгляд скользил по могучим стволам, которые теперь, после слов Шаня, обрели глубину и историю, перестав быть просто частью пейзажа. — Точно неизвестно сколько здесь было работников, что-то около семисот. И половина из них умерли из-за суровых условия работы и жестокости надзирателей, которые использовали местных, как расходный материал. — А хорошие факты будут? Шань коротко покачал головой. — Где ты все это вычитал? — Я работал на плантациях в самом начале, когда ресторан готовили к открытию. Узнал от местных. — Чему научился? — в настойчивости Хэ Тяня читалось неподдельное любопытство к этой неизвестной главе жизни Шаня. — Могу латекс собрать. — Хэ Тянь нахмурился. — Так сок называется. Видишь контейнеры внизу? Надрезаешь кору, в них стекает латекс, и потом из него делают каучук. Брови Хэ Тяня поползли вверх. Он по-детски изумился. — Ты всегда умел работать руками, — подметил. — И въетнамский ты знаешь. Я видел, как ты в том кафе общался. Тоже там работал? — Да где я только не работал, — отмахнулся Шань, одним жестом отправив в небытие годы тяжёлого труда, ночей без сна и скитаний. Он не стал рассказывать, как это было — просыпаться затемно в прокуренной комнатке с шестью другими мигрантами, чувствовать, как въедливая пыль щекочет горло, а затекшие мышцы ноют от непривычной работы. Но работать он и правда умел. Вся его жизнь походила на череду случайных ролей и временных пристанищ, а все его умения — последствия неопределенности и борьбы самим с собой. Хэ Тяню, наверняка, было незнакомо это чувство. — Поехали, пока комары не зажрали, — протянул ему шлем. Пейзаж сменился кардинально, когда они выехали на асфальтовую ленту вдоль берега. Если до этого мир был замкнут в тесных объятиях джунглей, то здесь он раскрылся навстречу небу — теперь это были широкие водные просторы до самого горизонта, сливавшиеся на востоке с бледной лазурью неба. Зелёные берега обрамляли реку по обеим сторонам, но теперь это была не дикая чаща. Склоны холмов были террасированы под небольшие огороды и рощицы фруктовых деревьев. Яркие пятна желтых цветов дикой горчицы и алых бугенвиллий, вьющихся по заборам, пестрили в зелени. В воздухе витал сладковатый запах цветущего манго и влажного речного ила. Высокое солнце играло на поверхности миллионами бликов, рассыпавшихся словно бриллиантовая пыль. Вода была не синей, а цвета жидкой глины — мутной, плодородной, полной скрытой жизни. Лодки рыбаков скользили по воде — одни, похожие на гигантские ореховые скорлупки, управляемые одинокими стариками; другие, пошустрее, с подвесными моторами, оставляли за собой на воде пенистые усы. Ветер доносил обрывки их переклички — крики, смех, лай собак, живущих прямо на лодках. Это был не парад для туристов, а настоящая, пульсирующая жизнь, существующая по своим древним законам. Шань прибавил газу. Скорость стала немного выше, ровно настолько, чтобы ветер загудел в ушах настойчивее, но не заглушал все остальные звуки. Он был уже не холодным, а тёплым, почти бархатистым, обнимающим тело, как мягкое одеяло. Они мчались, оставляя за собой шлейф пыли, и этот простор, эта ширь, наконец, заставили Шаня расправить плечи. Здесь, на дороге, бегущей вдоль вечной реки, под бескрайним небом, его проблемы, его прошлое, казались такими же маленькими и временными, как проплывающая мимо тучка. И Шань, даже не глядя на Хэ Тяня, чувствовал, что тот, за его спиной, затих, заворожённый открывшейся перед ними свободой и красотой. Шань заехал в магазин и купил разную мелочевку перекусить. — Куда теперь? — Увидишь. Они проехали по рыбацкой деревушке на реке Сайгон и остановились у пристани в полукилометре от основного пирса. Он смотрел, как солнце тонет в мутной воде, а силуэты лодок качаются на волнах на горизонте, как призраки. На старой пристани не было ни людей, ни лодок. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности и умиротворении. Мо зашел в воду по колено и умыл лицо. Вода была на удивление чистой и спокойной, даже захотелось окунуться. Но все равно оказалась достаточно холодной, когда Хэ Тянь окатил его из-за спины. Шань встрепенулся, оборачиваясь, а тот улыбался во все лицо. — Освежает, правда? — бросил тот, и в его голосе звучал неподдельный, глупый восторг. Минутное негодование рассеялось, столкнувшись с этой дурацкой искренностью. Проснулся азарт. А Хэ Тянь, словно почувствовав смену настроения, начал отходить. — Сам узнать не хочешь? — Погоди, дай телефон уберу. И словно по сигналу, они разделись по пояс, оставили вещи на берегу и сиганули в воду. Воздух, пахнущий речной водой и нагретым камнем, коснулся обнажённых плеч. И началось. Шань предпринял пару попыток утопить Хэ Тяня в воде. Это не была драка, не была ссора. Это была игра. Глупая, шумная, совершенно детская. Он набрасывался, пытаясь зацепить его, окунуть с головой, но Хэ Тянь уворачивался, скользил, как рыба, и сам отвечал тем же. Вода взбивалась в белую пену, взлетали брызги, и эхо разносило смех Хэ Тяня и его — сначала сдержанный, а потом всё более вольный. И уже не было ни прошлого, ни обид, ни сложных чувств. Лишь два человека, плескающихся в прохладной воде под закатным солнцем, словно сбросивших с себя груз лет и снова ставших теми мальчишками, которые когда-то могли просто радоваться моменту. И для Шаня это ощущение — ощущение лёгкости и простоты — было таким же освежающим, как и холодная вода. На несколько минут его внутренний голос — тот, что твердил об опасности — замолк. Его обычную настороженность перекрывали всплески воды и смеха. В это мгновение Шань, сам того не осознавая, получал передышку. Его психика, истощенная постоянной борьбой, перестала сжиматься в комок. Выбравшись на берег, Шань открыл газировку и протянул Хэ Тяню, открыл вторую банку, и сел чуть ближе к воде. Они смотрели на закат, окрашивающий небо в багровые тона. И Мо невольно промотал в голове прошедший день. Давно он так не отдыхал. Тем более в компании. Это ощущалось очень непривычно, хотя было в порядке вещей для него в период старшей школы. Чего стоил один из вечеров с Хэ Тянем, Цзянь И и Чжань Чжэнси, когда они собрались в поход, купались в озере, еле-еле развели костер, потому что никто не взял с собой розжиг, потом их едва не завалило под оползнем, они заночевали в маленьком доме у какой-то женщины, потому что было уже поздно возвращаться по лесу домой. Хэ Тянь тогда поранил руку и Шань очень переживал, но было весело. И как он загнал себя до такого состояния, что чувствовал тоску по простой прогулке и купанию в речке? — Как тебе экскурсия? — спросил у Хэ Тяня. — Честно говоря, до таких интересных мест я здесь не доезжал, да и времени столько свободного не было. — Рыбацкая деревушка для тебя интересное место? — Ага, — улыбнулся. — И то кафе на скалах, плантация. Вся дорога сюда. Такие красивые виды. Я не видел настоящую природу тысячу лет. Можешь, в следующий раз показать мне другие места? — Шань на это ничего не ответил, не видел в этом смысла, поэтому Хэ Тянь продолжил, вызвав своим комментарием смех: — Но ты гоняешь, как черт. И без навигатора, все дороги знаешь? — Не все, но в первый год много катался, запомнил. — А потом? — А потом перестал. — Почему? Шань пожал плечами. Сам не знал причины. Он испытывал похожие чувства, когда гонял на байке здесь впервые. Все новое, непохожее на Китай. Свободнее. И дышалось гораздо легче. Но в какой-то момент он стал частенько зависать в компьютерном клубе из-за бессоницы, и на поездки не было сил. Наверное, да, в этом причина, не было сил. Он понимал, что живет будто в другом измерении, отделённый невидимым стеклом от всех «нормальных» людей, которые могли радоваться чему-то простому, строить планы и доверять будущему. Он смотрел на Хэ Тяня и даже в какой-то степени ему завидовал. Сам он, конечно, не хотел бы жить его жизнью, но и своей тоже не хотел. Он лег на спину, поясница отозвалась на это с облегчением, да и все тело мигом прибило к земле. — Как твое горло? Шань повернул к нему голову, и во взгляде его читалась тень раздражения. Его ответ прозвучал скрипуче, как плохо смазанная дверь, каждый звук давался ему усилием: — По голосу разве непонятно? — осиплость никуда не ушла. Не смутившись холодным приемом, Хэ Тянь продолжил: — Может, в аптеку стоит заехать и что-то купить? — Может, стоит перестать чесать языком, чтобы я не напрягал связки, отвечая тебе? — Эта показная забота была невыносима. Она была зеркалом, в котором он не хотел видеть собственное бессилие. Хэ Тянь не ответил, но затишье было недолгим. Его взгляд скользнул по нему и зацепился за несколько белых линий на коже. — Что у тебя за шрам на ребрах? — спросил он, резко сменив тему, видимо, решив подобраться к нему с другой стороны. Шань пропустил смешок от резкой смены темы и закашлялся. — С армии, — выдавил он, когда кашель отпустил. — А на шее? Шань притих. Его пальцы на руках непроизвольно сжались в кулак. Он уставился на лодку на горизонте, раздумывая над ответом. Мутные и тяжелые воспоминания шевельнулись в недрах памяти. Сказать правду или солгать. Шань выбрал что-то среднее. — Мне достались не самые приятные сослуживцы. — Над тобой издевались? — этот вопрос был острым, как игла, вонзающаяся в старый, плохо заживший шрам. — Не хочу говорить об этом, — его сиплый голос обрёл стальную твёрдость, отсекая все вокруг. Неужели нельзя было просто помолчать, не задавая всех этих вопросов, не сканируя его с ног до головы. То, что Хэ Тянь за ним увязался, преследуя всю ту же цель, узнать о нём побольше, не удивляло его. Но разве простой коммуникации было недостаточно. От этого копошения Мо испытывал дискомфорт. Он прикрыл глаза, отворачиваясь. Хэ Тянь больше ничего не спрашивал. И неожиданно для себя Шань провалился в сон. Его сознание погрузилось не во тьму, а в ослепительную, безжалостную белизну. Он стоял в бесконечной пустой комнате, где не было ни стен, ни пола, но пространство давило со всех сторон, как свинцовый саван. Тишина звенела в ушах настолько оглушительно, что он почувствовал физическую боль в висках. Он попытался крикнуть, призвать на помощь, но горло свела судорога безмолвия. Затем белизна сменилась зыбкой неустойчивостью песка под ногами. Он был на пляже, но едва сделал шаг, как почва поплыла у него из-под ног. Песок стал жидким и вязким, как речная глина. Он падал, цепляясь руками, пытаясь ухватиться за что-то твердое, но сквозь пальцы просачивались лишь тысячи песчинок, унося с собой обрывки чувств, лиц, голосов. С каждым горстью, утекавшей в никуда, он чувствовал себя легче и пустее. Его затянуло под воду — теплую, мутную, цвета охры. Толща была наполнена голосами, доносящимися сквозь гул. Спокойный баритон отца, говорящий о чести. Тревожный шепот матери, зовущий его домой. Беззаботный смех Хэ Тяня из их юности. Он плыл навстречу этим звукам, вытягивая руки, но они всегда оставались на одной недостижимой дистанции, призрачные и манящие. Из темноты глубин возникла знакомая фигура. Хэ Тянь протягивал к нему руки, и на его запястьях были не стальные наручники, а гибкие, живые корни каучуковых деревьев. Шань, повинуясь необъяснимому импульсу, протянул свои. Древесные щупальца обвили его запястья, сплелись с корнями на руках Хэ Тяня, связав их прочным, но эластичным узлом. Он попытался дернуть, и связь поддалась, не разрываясь, лишь упруго растягиваясь, как пуповина. Встрепенувшись, он открыл глаза. Сон отпустил его так же внезапно, как и накрыл. Было уже темно. Уши наполнил ровный шум прибоя. Ладонь ощутила теплую шероховатость песка, а с плеча спала толстовка. — Проснулся? — будто из-под толщи воды спросил Хэ Тянь. За то время, пока сознание Шаня отсутствовало, Хэ Тянь пододвинулся ближе и, судя по всему, укрыл его. Шань медленно сел, стряхнул песок и сонно протер ладонями лицо. — Который час? Тянь опустил взгляд на экран телефона, белый свет на секунду озарил его лицо. — Половина восьмого. — Он проспал около часа. — Ты все это время в телефоне сидел? — Сторожил твой сон. Шань не впечатлился ответом. Взглянул на небо, которое затянули тучи, после недолгих размышлений поднялся на ноги, отряхиваясь. — Поехали, пока дождь не начался. Но на обратном пути они все равно попали под ливень. Сначала это были лишь отдельные тяжёлые капли, с силой шлёпавшие по пыльному асфальту. Но в течение нескольких минут небо почернело, и на землю обрушилась сплошная стена воды. Дождь хлестал с такой силой, что видимость сократилась до пары десятков метров. Ветер, ещё недавно ласковый и тёплый, теперь рвал капюшоны и заставлял мотоцикл слегка вилять под порывами. Асфальт моментально покрылся бурлящими ручьями. Шань остановился, прижавшись к обочине. Гром, раздавшийся над ними, был оглушительным. Он заглушал всё. Не говоря ни слова, он стянул с себя толстовку и передал ее Тяню. — Надевай, — его голос прозвучал приглушённо, но чётко, сквозь шум ливня. — Ты же впереди. — У меня есть дождевик, — он достал из багажника тонкий полиэтиленовый дождевик и снял очки. — Шлем мне дай. Так быстрее доедем. И это давало им больше шансов благополучно добраться до города. Он отдал ему свои очки, и натянул капюшон. В такой ливень это уже было бесполезно, но все же лучше, чем ничего. Повернув ключ зажигания, Шань поднял визор и бросил Хэ Тяню через плечо. — За меня держись. — И тронулся с места, стоило Хэ Тяню прижаться к нему всем телом. Теперь он вёл мотоцикл с удвоенной концентрацией, чувствуя каждое скольжение колеса по мокрому асфальту. На середине пути Хэ Тянь прижался к нему сильнее, Мо чувствовал, как он дрожит от холода, поэтому слегка сбавил скорость. Но в ревущем хаосе ливня ему самому не было холодно из-за тепла держащегося за него человека. Доехав до резиденции, Шань, не слезая с байка, снял пришедший в непригодность дождевик. Из-за сильного ветра он разорвался на плечах и вся спина была теперь открытой. Хэ Тянь направился в дом. — Толстовку верни, — бросил ему, разворачивая байк. Хэ Тянь посмотрел на него исступленно. — Ты в такую погоду ехать собрался? — И? — Было светлее. Пережди, потом поедешь, — и исчез в доме. Шань даже ответить на это ничего не успел. В такую погоду ехать еще полтора часа в футболке он околеет. Черт, ладно. Он завез байк под навес и поднялся в дом. Хэ Тянь отправил его в душ. Сняв промокшие насквозь вещи, он закинул их в сушилку. Движения были медленными, механическими. Он чувствовал себя выброшенным на берег в шторм, который сам же отчасти и спровоцировал. А еще усталым, разбитым и слегка ошеломлённым тем, как один день смог вместить в себя столько разных эмоций. Он стоял под душем неподвижно, подставив спину и плечи под почти обжигающие струи воды. Ощущение было болезненным и блаженным одновременно. Наверное, хорошо, что он прямо сейчас не поехал домой. Переодевшись в ту же одежду, оставленную утром в ванне, Шань взял вымокшие сигареты с зажигалкой и пошел на кухню. Пачка промокла насквозь, поэтому он взял электронку Тяня со стола и затянулся. Но это было настолько опрометчивым решением с разодранной глоткой, что он закашлялся настолько сильно, что в уголках глаз проступили слезы. За окном мир растворился в сплошном сером полотне, и стук капель по стеклу отбивал ровный, гипнотизирующий ритм. Шань вышел на террасу, осел на полу и всматривался в темный сад. Он коснулся руки, осматривая и расстирая запястье. Кожа до сих пор была красной и воспалённой. Кажется, он вчера перестарался. Болеть будет еще несколько дней. Но ничего не поделать. Будет лишним напоминанием не возвращаться сюда. Прикрыв глаза, он уперся затылком о навесную опору, и глубоко вдохнул влажный воздух. Через некоторое время рядом возник Хэ Тянь. В его руках были две кружки, от которых поднимался густой пар. Он не произнес ни слова, просто поставил кружку на пол и сел рядом. Шань несколько секунд смотрел на дымящуюся жидкость. Потом его пальцы потянулись к ручке. Он подождал, пока чай немного остынет и сделал небольшой глоток. Напиток обжёг горло и он снова зашелся в кашле. Шань надеялся, что это все последствия сорванного голоса, а не того, что он успел простыть за эту короткую поездку. Из-за отсутствия нормального сна у него был не то чтобы сильный имуннитет. Хэ Тянь сидел в телефоне. — Дождь будет идти всю ночь, — сказал, убрав телефон в сторону. Это было не то, что он желал услышать. — Тогда мне нет смысла тут торчать. — Переночуй здесь. — Мне на работу утром. — Утром и поедешь. — Хэ Тянь был спокоен, будто он заранее знал все его возражения и уже приготовил ответы. И затем, тише, но с непререкаемой силой, прозвучало: — Останься, — Шань запрокинул голову и улыбнулся в неверии. — Зачем? — выдохнул он, искреннее недоумевая. Что за игра опять начинается? — Сам как думаешь? — Хэ Тянь понизил тон. — Ты мне скажи. — Шань, смирившись, вынужденно включился в игру. — Не хочу, чтобы у тебя остались неприятные воспоминания об этих выходных. — Хэ Тянь прикоснулся к его шее ладонью, жест одновременно властный и невероятно нежный. Его большой палец провел по линии горла, и это прикосновение было похоже на то, как приручают дикого зверя, медленно, осторожно, не позволяя отпрянуть. — Должен же я сделать все возможное? Позволь мне исправить ситуацию. — Шепнул он последнее в губы и поднял глаза. Рыжий никак не отреагировал. Но под монотонный аккомпанемент дождя внутри разбушевались волны. Каждая клетка его тела кричала о том, что надо было уходить, но тяжелая усталость от прошедшего дня приковывала его к месту. Он ненавидел эти странные ощущения, которую ему снова, против его воли, предлагали. И в тишине, повисшей между ними, в голове была единственная мысль: у него хватит сил сломать эту руку, оттолкнуть его и уйти в ночь? Или он позволит дождю и этим словам заточить себя здесь до утра? — Может, ты просто свой базар фильтровать начнешь? — прошипел Шань. Он чувствовал себя загнанным в угол, и его единственным оружием были слова. — Что бы я у тебя не спросил, ты огрызаешься. Он видел стену, которую Шань отстаивал. Но это было неудивительно. — И поэтому ты решил, что секс лучшее решение. — Шань произнес это с ледяным презрением, его взгляд выжигал Хэ Тяню кожу. — Почему сразу секс? — А ты на что-то другое намекаешь? — так примитивно. — Раньше ты не отказывался, — Хэ Тянь потянулся к его губам. Жест, полный притязания на былую близость. Шань отпрянул и тот опустил голову ему на плечо. — Сопротивлялся, но по итогу получал удовольствие больше всех. — Когда? — спросил с нажимом и выпрямил спину, тем самым скидывая его голову с плеча. — В пубертате, когда гормоны шарашат, как не в себя? В универе, когда мы не виделись по полгода? — Первый раз я тебя тоже долго уламывал. И сейчас ситуация очень похожая. — Ты жопу с глазами не путай. Хэ Тянь рассмеялся — мягко, с пониманием. Он отстранился, оперся на руки позади себя, приняв позу открытую и вальяжную, демонстрируя, что его не задели эти слова. Но взгляд его стал пристальным и серьезным. — Для меня эти шесть лет прошли, будто на паузе. А сейчас касета продолжила воспроизведение. Шань закатил глаза. Он уже сомневался, что в чужой кружке был просто чай, раз Хэ Тянь метафорами поговорить решил. — Касета может и та же, но пленку в ней зажевало, и половина содержимого безвозвратно утеряна. А ты не знал, что это за касета вообще, поэтому не знаешь, что было в поврежденной части, и запись продолжится не с того же места. Он говорил о пустоте, о тех частицах души и доверия, которые были безвозвратно испорчены и выброшены временем. Он говорил, что вернуть прошлое невозможно, потому что оно испорчено. Эта метафора была слишком точной, слишком болезненной для того, кто не прожил эти годы, а просто переждал их. Сравнение было опасно. Оно будило эхо старых чувств и эмоций. — Но поврежденную пленку можно достать и увидеть в ней хотя бы частично, что происходило между. — Это невозможно, — Шань покачал головой. — Почему? — Нельзя восстановить то, что уничтожено. — Можно же какие-то кадры разглядеть. — Хэ Тянь поднял руки, показывая, как он разглаживал бы пленку. — Ты о какой касете вообще говоришь? Я о видео. — А я об аудио. Они оба почти одновременно вздохнули. Шань искал способ сказать, что его собственное сердце слишком изранено, чтобы вместить туда другого, пусть и когда-то близкого, человека. Что его собственный шкаф полон скелетов, и места для чужих там просто не осталось. Здесь не просто нажатие на паузу. Хэ Тянь не знал, что творилось с Шанем все эти годы. Он не видел месяцев отчаяния, не чувствовал, как рвутся те самые нити, которые он теперь так легко пытался снова соединить. Он предлагал продолжить красивую мелодию, не понимая, что самые важные, самые горькие и самые исцеляющие такты были безвозвратно стерты в той самой поврежденной части. И любая попытка продолжить воспроизведение обречена на фальшь, на провал в неизвестность, потому что фундамент прошлого, на котором стоял Шань, был непоправимо разрушен. И в этом не было вины Хэ Тяня. Как он мог знать о том, что загнало Рыжего в такое состояние, если Шань не был честен с ним до конца. Не говорил всей правды. Но ворошить эти воспоминания было сравнимо смерти. И повторять это в очередной раз, чтобы снова отбивать шквал вопросов, он не хотел. По какой-то причине это относилось и к близости. И Шань не понимал, чего Хэ Тянь к нему вообще пристал. — Встречаешься с кем-нибудь? — Шань чуть чаем не подавился. Посмотрел на него, как на идиота, и ничего не ответил. — Встречался? — продолжил Хэ Тянь беззаботно. Шань молчал. — Парни? Девушки? — Ты угараешь? — не выдержал наглой бесцеремонности. — Обычные же вопросы. — Башкой немного думай, прежде чем свои тупые вопросы задавать. — Я же не спрашивал раньше. На правах бывшего, мне кажется, я могу поинтересоваться. — А поебаться не завернуть? — Хэ Тянь рассмеялся. — Если хочешь потрахаться, так и скажи. Не надо лишний раз воздух сотрясать. — Ты этого хочешь? — Нет. Хэ Тянь поджал губы. На его лице появилась гримаса театральной, преувеличенной обиды. — Поэтому и не сказал прямо. Надо сначала почву прочувствовать, понимаешь? — Да у тебя чувство такта отсутствует напрочь. — Я стараюсь уловить твое настроение. — С нихуя спрашивая про личную жизнь? — развел руками. Он не понимал, как это было связано. Хэ Тянь поймал его за локоть, нежно скользнул по руке и переплел вместе пальцы. Шань молча наблюдал за тем, как он подносит их к губам и целует его костяшки, а затем больное запястье. — На вопросы ты реагируешь острее, чем на контакт, — ласково улыбнулся. — Раньше было ровно наоборот. Это интересно. Шань высвободил руку, небрежно ударив его по губам, и прижал ее к себе, опустив голову. Он сжал и разжал пальцы, хмурясь и испытывая противоречивые чувства, которые с трудом мог расшифровать. Его разум твердил одно: Он тебе никто. Вы больше не близкие друг другу люди. Шесть лет ты даже не вспоминал о нем. Оттолкни. Но его тело, его нервная система, вели себя иначе. Жесты Хэ Тяня даже такие, на которые он должен бы бурно отреагировать, не интерпретировались его сознанием как угроза. Они были знакомы. Слишком знакомы. Его кожа помнила этот язык прикосновений, когда-то бывший для него родным. И эта мышечная память оказывалась сильнее воли и его собственных установок. Он не отбивал контакт, не воспринимая его как нечто чужеродное. Годы изоляции и эмоционального оцепенения, видимо, создали в нём голод по простому человеческому контакту. Или дело было именно в Хэ Тяне. — Так что? — Вопрос вытянул его из вороха мыслей. Шань посмотрел на него в непонимании, потянувшись за чаем. — Как на личном? — По-твоему у меня было время между похоронами, армией, похоранами, переездом и работой на интрижки? — Одно другому не мешает. Шань сжал руку на кружке и бросил на него убийственный взгляд. — Я пошутил. Это была шутка, — Хэ Тянь поднял и раскрыл ладони, защищаясь. — Держи свои шутки при себе. Тебя в этом доме прям порывает нести чушь. Я рассказал тебе достаточно. А ты дважды два сложить не можешь? — То есть у тебя никого не было все это время? Никто не утешил тебя? Шань устало вздохнул. — Да, Хэ Тянь. Ты мой первый последний единственный ненаглядный, — скривился от идиотизма происходящего. — Ты.. серьезно? — Я сейчас тебе въебу. Нет, придурок. Я не буду отвечать на твои дебильные неуместные вопросы. Ты в курсе, что уже миллионов сто должен? — Переводом или предпочитаешь наличные? — игриво склонил голову набок. — Не нужны мне твои деньги. Это просто показатель того, что ты рот на замке держать не способен. И твои обещания пустой звук. — Надо было молчать весь день? — Именно этим ты и поклялся, потащившись со мной. Хэ Тянь замолк на пару минут, сел ближе и, склонившись, посмотрел прямо в глаза. Расстояние между ними было таким, что Мо чувствовал его дыхание на своей коже. Шань не отстранился и стал анализировать свою реакцию. И ведь правда, он не был против. Его защита сместилась с инстинктивного, физического уровня на вербальный, где каждое слово казалось колючей проволокой. — Разве сегодня был плохой день? — Утро точно было не из приятных, — усмехнулся, отстраняясь. — Мо, прости за это.. — И хватит уже этих извинений. Ты не хотел. Допустим. Закрыли тему. — Хэ Тянь больше не пытался ничего сказать. Шань пил свой чай, но не мог отделаться от навязчивых мыслей. — Чего ты вообще от меня хочешь, Хэ Тянь? — Чтобы ты остался. — Глобально. — Хэ Тянь смотрел на него с вопросом. — Ты, как я понимаю, надеялся, что мы воссоединимся, возобновим общение, но мне это не интересно. Я не намерен продолжать. Особенно учитывая, что ты ковыряешь мое прошлое, хотя я попросил этого не делать. Так какой теперь у тебя план? Он бегал глазами по его лицу. Взгляд Хэ Тяня был похож на прикосновения — настойчивые, пытливые, выискивающие каждую морщинку усталости, каждую тень прежних эмоций. Он ловил малейшие искорки в глазах Шаня, пытаясь разжечь из них хоть крошечный огонек. Он искал того человека, которого знал когда-то, за слоями новой сдержанности. — Мы весь день провели вместе. Ты хотя бы на минуту смог расслабиться? — Ты шутишь? — Ответь, — голос его смягчился. — Я уже сказал, что не буду отвечать на тупые вопросы. — Спрошу иначе. Если отбросить эмоции, тебе было спокойнее со мной? Шань бессильно рассмеялся, уткнувшись лицом в ладони. Ему казалось, что он начинает сходить с ума. Ведь единственным логичным ответом на этот вопрос, если действительно отбросить всю эмоциональность, было простое да. И Хэ Тянь ждал этого признания. Чтобы подтвердить, что все эти часы, проведенные рядом, не прошли даром. Он знал, что это так. Это да означало, что несмотря ни на что, это разрушенное, проклятое место рядом с Хэ Тянем все еще оставалось для него — его единственным островком спокойствия в бушующем море. Но признаться в этом Хэ Тяню в данный момент казалось невозможным, отбросить эмоции он не мог. — Ты заколебал уже. Тебя так обижает, что я не рухнул в твои объятья? Или что я веду себя не так, как ты ожидаешь. Прошлый я любил тебя всем сердцем, клянусь. Но я давно не тот человек. Что касается нынешнего меня, я ничего не чувствую, кроме усталости и раздражения. До вчерашнего дня я еще допускал возможность будущих встреч, но ошибся. И дело даже не в твоем уебанском поступке, я себе не доверяю. Моя расшатанная психика просто не выдержит еще одного дня с тобой. — Ты не знаешь этого наверняка. — Это единственное в чем я уверен. Я не понимаю, почему ты так за меня цепляешься. На твоем месте я бы послал себя уже куда подальше. — Ты самый дорогой мне человек. Что тогда, что сейчас. Я скучаю по тебе. Так обезаруживающе просто. У Шаня на это не было логического контраргумента. Абсолютная простота и искренность этих слов не давали ему места для маневра. Он не знал, как в текущей ситуации на эти слова реагировать. — Мы расстались, Хэ Тянь. — Неправда, — рассмеялся. — Это ты ушел в закат, и сейчас я понимаю почему. — Он вздохнул. — То есть не совсем понимаю. Мне казалось, несмотря на споры и расстояние, мы двигались в одном направлении. Ты являешься для меня самым важным человеком в мире. И я думал, что ты доверяешь мне. Был уверен, что если что-то случится, даже когда мы в ссоре, я буду первым, к кому ты обратишься за помощью. И был не прав. Но я с тобой не расставался. — Ты себя бывшим назвал. — Он хотел поймать Хэ Тяня на слове, выставив это как доказательство несостоятельности всех его претензий. Бывший это закрытая глава, это человек из другого времени, не имеющий права голоса в настоящем. — Это подходило по контексту, — отмахнулся Хэ Тянь, но в его глазах мелькнула тень досады. Он попался. — Хочешь сказать, что ждал меня все эти шесть лет? — спросил пренебрежительно. Шань не мог в это поверить. Это слишком пафосно, слишком нереально и слишком глупо. Ждать шесть лет это удел святых или дураков, а Хэ Тянь, как он его знал, не был ни тем, ни другим. — Ждал и искал. — А если бы не то случайное объявление? — Продолжал бы поиски, — уверенно, без секунды колебания. Это не тот ответ, которого он ожидал. Шань ждал оправданий, уклонений, шуток, да чего угодно. — Я тебе не верю. — То, что ты на мне крест поставил, я уже понял, — насмешливо произнес он. — И чего ты хочешь? — Быть рядом, — ладонь Хэ Тяня вновь скользнула по его плечу и стала ласково гладить по спине. — А ты допускаешь мысль, что я этого не хочу? — Шань повернул голову, воззрившись на него. — Если бы ты действительно не хотел меня больше видеть, ты бы не приехал вчера. И не позвал бы с собой сегодня. Так что надежда есть. — То, что ты сам навязался на стрельбище, тебя не смущает? — Если бы ты не позвал, я бы не пошел, — ладонь Хэ Тяня переместилась на шею, массируя позвонки. — Да щас прям, — Шань закатил глаза, завел руку назад, убирая чужую ладонь, и прижал ее к полу. — Правда бы не пошел. — Шань посмотрел на него скептично. Хэ Тянь наклонился к нему, прижимаясь плечом к плечу, и прошептал на ухо: — Я бы отправил Цзинь Мина за тобой. Мо не разозлился, но и не был готов терпеть услышанное, поэтому оттолкнул его от себя. Хэ Тянь в очередной раз перехватил его руки, навалился всем телом и уложил на лопатки. Шань чувствовал каждую точку соприкосновения: твердый пол под спиной, тяжесть другого тела сверху и крепкие обручи пальцев, пригвоздивших его запястья к полу. Это в миг отрезвило голову. Он уставился на Хэ Тяня и инстинктивно огляделся беглым, диким взглядом, сердце заколотилось в такт невысказанному протесту. Хэ Тянь рассмеялся. Этот смех был обезаруживающим, как теплое одеяло, наброшенное на взъерошенного кота. И когда Хэ Тянь уронил голову ему на грудь, Шань почувствовал, как сквозь ткань футболки проходит вибрация. Это было так неожиданно и непривычно интимно, что гнев мгновенно потух. До чего легко ему удавалось нарушать его границы. — Здесь нет ничего такого. Все оборудование находится внутри. В его словах и взгляде в этот момент не было ничего, кроме всепоглощающей нежности и чувства полного права находиться здесь. Он видел бурю в глазах Шаня, чувствовал, как напряжено его тело, и порывался его успокоить. Его уверенность была и наглой и естественной. — Руки тогда убери, — хрипло вырвалось у Шаня. — Чтобы ты скинул меня? — Хэ Тянь покачал головой, и его улыбка стала озорной. Он читал Шаня как открытую книгу и ему нравилось ее содержание. — Ну, уж нет. — Я тебя и так скинуть могу, — и это было правдой. Хэ Тянь не удерживал его мертвой хваткой. Он мог с легкостью выбраться. Но не делал этого. И они оба это понимали. В этом была другая форма несвободы, не та, что прошлой ночью. И осознание этого парадоксальным образом обволакивало Мо с головой. — Останься, Шань. Всего одна ночь, — прошептал он. Его губы, коснувшиеся влажного и прохладного лба, словно запечатывали слова. Шань чувствовал его обнажённую тоску. Он просил отсрочки от неизбежной разлуки, которую Шань не хотел ему давать. Он сжал руки в кулак, сопротивляясь. — Нет. — Нельзя было поддаваться. Он чувствовал, как по его жилам расползается знакомое тепло, и сжимал кулаки сильнее, пытаясь удержать себя в привычных, безопасных границах. — Пара часов. Настойчивость Хэ Тяня была подобна морскому приливу. Он умолял. Шань ощущал это всем своим существом. Он смотрел так нежно, что этому было невозможно сопротивляться. И как будто понимал: каждая секунда, которую он у него выпрашивал — это маленькая победа. — Пять минут, — Шань сдался. Это было вымученной капитуляцией. И тогда Хэ Тянь слегка отстранился. Его глаза, всего мгновение назад полные мягкой мольбы, сузились. В них вспыхнул опасный блеск. — Ты на сборы утром дал мне больше времени. Шань не хотел идти на компромис, он уже достаточно переступил через себя, чтобы позволить что-то еще. Мо высвободил руку и уперся ему в плечо. — Ладно, пять минут, — согласился Хэ Тянь. — Но ты не перебиваешь меня и не сопротивляешься. Рыжий ничего не ответил, лишь опустил руку. Он понимал, что проще согласиться, ведь Хэ Тянь от него не останет. Он не был согласен с условиями, но быть послушным в течение пяти минут было лучше, чем спорить дальше. Когда пальцы Хэ Тяня разжались, отпуская его запястья, Шань почувствовал не облегчение, а пустоту, будто лишился опоры. Ей на смену пришло другое — тепло ладоней, которые с невыносимой бережностью прикоснулись к его лицу, как к чему-то хрупкому и бесценному. И затем — поцелуй. Поначалу ласковый, а следом напористый, безрассудный, сметающий все его внутренние баррикады одним движением. Разум кричал, приказывая оттолкнуть, вернуть себе контроль. Но его тело предательски не подчинялось. Повинуясь чужой настойчивости, он приоткрыл губы, впуская Хэ Тяня в свой рот. Но что-то в нем все еще пыталось бороться. Он сжал плечо Хэ Тяня в попытке удержать дистанцию. В ответ раздалось горловое «нет», и его руку мягко, но неуклонно убрали. Шань тихо вздохнул и тогда Хэ Тянь завел его руки обратно за голову, переплетая пальцы и прижимая к полу влажной террасы. От этого жеста, этой неприклонности, его бросило в жар. От всепоглощающей ласки в нем закипала кровь, и Шань с ужасом начал осозновать, что тает — тает, как последний сугроб под беспощадным весенним солнцем, хотя он не видел снега последние несколько лет. Губы Хэ Тяня обожгли его шею, проведя по ней языком, и Шань задохнулся, инстинктивно впиваясь ногтями в чужие ладони — так он пытался уцепиться за реальность, сохранить самообладание в этом водовороте. Проблема была в том, что Хэ Тянь помнил все его слабые места. И в этом была главная пытка. Не грубость, не натиск, а знание. Проклятое, безошибочное знание, которое жило в памяти Хэ Тяня. Он помнил. Помнил с фотографической точностью каждый чувствительный изгиб, каждый участок, где кожа становилась тоньше, а нервные окончания — беззащитнее. Помнил где и как нужно было поцеловать, прикоснуться, провести ладонью, надавить подушечками пальцев, чтобы по телу пробежали мурашки, чтобы дыхание сперлось, чтобы мышцы живота непроизвольно напряглись и чтобы в висках застучала кровь. Каждое его прикосновение было выверенным ударом по его телу, карта, составленная за проведенную вместе юность, и, казалось, не забытая ни на день. Это знание было оружием, против которого у Шаня не было защиты. Его тело узнавало эти прикосновения, куда более глубоко, чем сознание. Оно откликалось на них волной жара и немыми электрическими разрядами. Его бросало в дрожь, которую было невозможно подавить, он мог управлять только своим голосом. Это был его последний, жалкий бастион. И Хэ Тянь методично разрушал эту оборону каждым целенаправленным движением. Выносить это, оставаясь в гробовом молчании, было мучительно. Это была тихая агония — когда все твое существо кричит, а ты глотаешь стоны, пытаясь убедить себя, что все еще владеешь ситуацией, в то время как от тебя не осталось ничего, кроме дрожи и яростного, безнадежного сопротивления собственным чувствам. Шань беззвучно выдохнул в последний раз, когда Хэ Тянь горячо поцеловал его с другой стороны шеи. И стоило чужим пальцам найти сосок, сжав его через ткань футболки с такой уверенностью, будто никогда и не теряли права на эту территорию, стремительная волна жара ударила в мозг, и прежде чем он успел собрать рассыпавшиеся мысли, с его рта слетел бессильный стон. Шань не успел сокрушиться по этому поводу, когда его вновь поймали в плен чужие губы. Вес Хэ Тяня, прижимавший его бедрами к полу, был одновременно и ловушкой, и якорем в этом море хаоса. А затем его наглые и знающие руки скользнули под футболку, и обжигающие пальцы коснулись обнаженной кожи на животе. От столь откровенного, лишающего последних защит жеста, Шань судорожно вздохнул и предательски выгнулся навстречу. Это было мучительно и унизительно — чувствовать, как твоё собственное тело предаёт тешь, стремясь к теплу. И в этот миг полного саморазрушения к нему вернулось сознание. Хотя это больше было похоже на сигнализацию, сработавшую во время пожара. Упрямый звон: опасность, опасность, всем срочно покинуть помещение — ощущение было именно такое. Запустив руку в волосы, он оттащил Хэ Тяня от себя, разрывая порочный круг. В глазах напротив вспыхнула тень недовольства. — Твои пять минут прошли, — выдохнул он. — Я только начал, — улыбнулся Хэ Тянь, подаваясь вперед. Его улыбка была все такой же наглой и обезоруживающей. — Уже закончил, — отрезал Шань, сжимая пальцы в его в волосах и не позволяя приблизиться снова. — Это не считается, ты сопротивлялся. Шань усмехнулся. Это был короткий, беззвучный смех, полный горькой иронии и внезапно обретенной ясности. Ведь самое страшное предательство было не в его действиях, а в его бездействии. — Я не отвечал тебе, а не сопротивлялся. Это разные вещи. Слезь с меня. Но Тянь даже не сдвинулся с места и видимо даже не думал об этом. Шань вздохнул и, сделав усилие над собой, скинул его с себя. Но сделал это слишком резко, что Хэ Тянь развалился на террасе и смахнул кружку с чаем, та упала на ступенки и разбилась. Хэ Тянь вздохнул, перекатываясь на бок, провел рукой по волосам и взглянул на него выжидающе. — Значит, продолжения не будет? — Пять минут, у нас был уговор. — А что насчет сессий? Шань не понял внезапного вопроса. — С тобой не выйдет. — Глаза Хэ Тяня расширились, не поверив в услышанное, он смотрел на него вопросительно. И тогда Шань позволил себе горькую улыбку. Он собрал в себе остатки самообладания, хотя объективно руки до сих пор била мелкая дрожь и это было заметно. — Я наблюдал за тобой весь день. Тебя грызет чувство вины, за вчерашнее и не только. Мне не нужна жалость и твоя псевдозабота тоже. Я отозвался на объявление, надеясь, что смогу в том блядстве раствориться. Но с тобой это невозможно.. — Невозможно? — Хэ Тянь перебил его и запрокинул голову, раскатисто смеясь. - Ты поплыл вот только что. А я еще даже толком ничего не сделал. Шаня окатило волной возмущения, но он надеялся, что это прошло незаметно для чужого внимания. — В этом и проблема. Ты как бельмо на глазу. Мне нужно не это. — А что тебе нужно? — спросил с нажимом. У Хэ Тяня, кажется, начали сдавать нервы. — То, что было в договоре? Я писал тебе, что ты это получишь. Давай попробуем. — Нет, Хэ Тянь, не попробуем, — покачал головой. — У тебя нет опыта, а у меня нет терпения. И желания уже никакого нет. Вчера я просил контакты Ханса, но после сегодняшней встречи с ним меня едва не стошнило от того, насколько он мерзкий тип. И от тебя меня тоже уже воротит. Спасибо за день. И мне жаль, что я наводил суету последний месяц в твоей скучающей голове, но я просто хочу убраться отсюда и дальше жить свою тихую жизнь. Хэ Тянь смотрел на него с непониманием, в миг сменившимся на сочувствие. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал, прикрыл глаза на секунду и затем, как Мо показалось, сказал разочарованно: — Ты сам себе противоречишь, Шань. Мо ничего на это не ответил. Несколько минут они сидели в тишине. Хэ Тянь в конечном счете ушел в дом. Дождь слегка успокоился, может, Хэ Тянь его обманул, сказав, что тот будет идти всю ночь. Да и похер. Шань вытянул ноги, давая каплям намочить их. Действовало отрезвляюще, но его все равно колошматило изнутри. Он опустил руку на пульс, тот до сих пор был учащенным. Мо сделал глубокий вдох и спрятал в лицо в ладонях. Хэ Тянь открыл ему глаза на его собственную слабость, на то, что он поддался старому магнетизму. Напомнил, что по-крайней мере физическая их связь все еще жива, и что никакие слова не могут этого опровергнуть. Но Шань искал забвения, где нет места призракам прошлого и старым чувствам. С Хэ Тянем это было невозможно. Потому что между ними было слишком много истории и слишком много невысказанного. Насчет сессий, наверное, он перегнул палку. Или нет. С чего вдруг вообще поднялась эта тема? Из-за того, что он отбрил его предложение переспать по "старой дружбе". Он уже сам запутался. Шань не успел толком подумать, когда Хэ Тянь вернулся, схватил его под-руки и потащил в дом. — Слышь, — Шань попытался упереться ногами в пол террасы, но соскользнул. Только когда Хэ Тянь перетащил его через порог, смог вывернуться, но не без усилий, упал набок и тут же поднялся, воззрившись на Тяня. Тот стоял, полураздетый. — С ума сошел? Тянь пожал плечами. — Решил взять инициативу в свои руки. И доказать тебе, что отсутствие опыта - это не проблема. — После того как я сказал тебе, что не хочу? — Я сделаю так, что захочешь. — Его голос снизился, стал густым и обволакивающим. Шань медленно, с преувеличенным спокойствием, окинул его взглядом с ног до головы. Он что ли бросал ему вызов? — Пока все что ты делаешь, это выбешиваешь меня. — Да ты по-любому поводу бесишься. Шань повел бровью, подошел к нему и толкнул в грудь. То, что он был раздражительнее обычного, Мо и сам прекрасно понимал. Раздражение - это какое-то состояние души в присутствии Хэ Тяня. Он злился и на него, и на себя за то, что так остро реагировал, за свою вспыльчивость, но не мог взять над собой контроль. Он стоял на краю, и одно неверное движение могло столкнуть его либо в объятия, либо в бездну ярости. А Хэ Тянь прилагал все усилия, чтобы покидать его из одной стороны в другую. — Язык свой прикуси. — Однако вместо ожидаемой реакции Хэ Тянь лишь торжественно улыбнулся. Шаня это еще больше разозлило. Он намеренно его провоцировал. Эта улыбка, эта насмешка над его попыткой установить границы, заставила кровь снова ударить по вискам. — Что с тобой не так? — голос Шаня срывался, выдавая внутреннюю трясину, в которую он погружался. — Я пытался быть хорошим. Но мое терпение не бесконечное. — Тогда работай над этим. Я то здесь причем? — Я же вижу, что ты хочешь. — Глаза протри, — бросил Шань, но в его протесте уже не было прежней силы. — Почему ты так отчаянно сопротивляешься? — Блядь, Хэ Тянь, ты провоцируешь меня, чтобы что? Чтобы я реально тебе въебал? — толкнул еще раз, тот отступил на пару шагов, но ничего не ответил. Шань толкнул еще раз побольнее, тот запнулся о край кухонного шкафа. Он чувствовал глубокую ярость, усталость и недоумение. Он не понимал правил этой игры и хотел её прекратить, но его затягивало в воронку конфликта. — Я тебя спрашиваю. — Ты не ударишь меня. Это было последней каплей. Рыжий подошел вплотную и с размаху запустил кулаком по лицу, Хэ Тянь едва успел увернуться. Шань схватил его за шею, пальцами сжимая горло. Он был в не себя от злости. Когда Хэ Тянь положил руку на его запястье, Шань еще сильнее сжал пальцы на его горле, но Хэ Тянь не сопротивлялся. Он лишь подтянул его еще ближе. Провокационное спокойствие. Хэ Тянь так хотел от него реакции? Его навязчивое желание контакта — любого — вводило Шаня в заблуждение. Хэ Тянь ведь не идиот, он прекрасно понимает, что делает. Но он в этих манипуляциях что ли видел единственный способ достучаться. Нет других способов? Он смотрел на Хэ Тяня, не в силах понять, что творится в его голове. — И это все еще не обещанные наручники, — прошептал. Шань был истощён. Отсутствием нормального сна и днем в целом. Его вспышки гнева это не просто проявление характера. Это неконтролируемые реакции перегруженной нервной системы. Хотел что-то чувствовать, кроме оцепенения? Получи и распишись. — Я и без них справлюсь. Пространство между ними сжалось до предела, до разряженного воздуха перед грозой. До незримого силового поля, в котором их миры были далеки друг от друга. Хэ Тянь не сводил с него взгляд, словно гипнотизировал, это ощущалось почти физически. Он не просто смотрел — он осязал, изучал каждую черту, вычерчивал линию скулы, отслеживал игру напряженных мускулов на челюсти. И в этом взгляде было то, что заставило Мо чуть ослабить хватку, но не отпустить. Инстинктивная реакция на абсолютную безрассудную уверенность, исходившую от Хэ Тяня. Шань смотрел, не отрываясь, пойманный в эту невидимую ловушку. Внутри него бушевало противоречие: каждая клетка его тела кричала о необходимости отступить и вырваться. Его тело было одним сплошным оголенным проводом. Дрожь в коленях, прерывистое дыхание, сжатое в тиски, выдавали его плачевное состояние с потрохами. Он чувствовал, как яд ярости медленно превращается в леденящий ужас от осознания того, до какой грани он дошел. Но напряжение, что сковывало его плечи, вдруг начало менять свою природу. Колючий адреналин начал переплавляться из гнева и желания ударить — в желание приблизиться и шагнуть в эту пропасть. Свободная рука Хэ Тяня скользнула по его плечу, движение было настолько медленным и властным, что Шань почувствовал его, как ожог. Он инстинктивно вытянул подбородок, снова сжав пальцы на чужом горле — предупреждение, которое тут же утонуло в нарастающей волне. Потому что ладонь Хэ Тяня легла ему на затылок, запястьем коснувшись шеи, и Шань чувствовал, как пульсировала собственная вена — бешено, отчаянно, выстукивая рваный ритм, который он не мог контролировать. В ответ его пальцы нашли пульс на шее Хэ Тяня. И Рыжий неожиданно ощутил, что у него пульс бьётся еще сильнее. Хэ Тянь напряженно сглотнул, но казалось, что именно он держит ситуацию под полным контролем. — Почему бы не перестать притворяться? — Хэ Тянь надавил на собственные тиски и опустил ладонь Мо ниже. Тепло чужого тела под пальцами электризировало воздух. — Ты дрожишь. Вся эта злость, всё это напряжение.. Оно ведь не из-за меня. Оно из-за тебя. Его рука спускалась по чужому корпусу все ниже и ниже. И Шань понял, чего тот добивался. Его взгляд дрогнул. Хэ Тянь это заметил. Он понизил голос до интимного, опасного шёпота, который проникал прямо в сознание. — Ты хочешь, чтобы я остановил этот шум в твоей голове. Хочешь, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность. Хочешь, чтобы всё это закончилось. Так скажи это. Скажи «да». И я всё остановлю. Сделаю так, что ты забудешь собственное имя. Шань и так забыл его, пока Хэ Тянь не возник на пороге. Да, он забыл его не при таких обстоятельствах, и Хэ Тянь предлагал другое. Что-то более яркое и запоминающиеся. Мо дышал прерывисто, его взгляд метался по чужому лицу, выискивая насмешку. Но находил лишь абсолютную уверенность, которая была даже настойчивее, чем слова. В тот миг, когда его рот вновь приоткрылся, чтобы продолжить мысль, Шань подался вперёд всем телом. Это не было нежностью, не было порывом страсти. Это был акт отчаяния, грубый и безжалостный. Его губы врезались в губы Хэ Тяня не для того, чтобы ласкать, а чтобы уничтожить этот источник ядовитых слов, что медленно отравлял его последние сутки. Шань затыкал ему рот, заканчивая эту бесконечную, изматывающую сцену единственным способом, который его отчаявшееся сознание сочло возможным. Он не хотел его целовать — он пытался заставить его замолчать, вернуть контроль в свои руки, пусть даже ценой собственного унижения. И, казалось, именно этого момента и ждал Хэ Тянь, в этом и заключался его чертов план. Его ответ был мгновенным, он вцепился в Рыжего с такой же яростной силой, притянув его так близко, что между ними не осталось места для воздуха, для сомнений, для чего бы то ни было. И Мо сдался, поддался навстречу возникшим желаниям, погружаясь в них с головой. Он скользнул шероховатыми ладонями по косым мышцам живота, обвивая его руками. Сдержанность, стоившая Мо титанических усилий, рассыпалась в прах. Хэ Тянь припал к его шее, и вслед за обжигающим дыханием последовали зубы. Грубый, почти животный укус, не оставил от прежней нежности и следа. Резкая боль с волной жара заставила Шаня задохнуться, в горле застрял короткий, обрывающийся стон. Мо с силой прижал его к твердой поверхности кухонного шкафа, лишая возможности на самодеятельность. Запустив руку в волосы, Шань ответил ему тем же — грубо кусая губы. Хэ Тянь одобрительно замычал. Оторвавшись, чтобы схватить ртом глоток воздуха, Шань опустил руку на его затылок, притянул к себе и столкнулся с ним лбами. Взгляды, раскаленные добела, скрестились в сантиметре друг от друга. — Ты сделаешь все, о чем бы я не попросил, — прошипел Шань, загнанно дыша. — Это значит да? Мо прикрыл глаза, пытаясь принять реальность. Губы дрогнули и он вновь взглянул на Хэ Тяня с вызовом. — Да. И Хэ Тянь ответил на это шалой, безумной и довольной улыбкой.
