demande

Тяжело дыша, Стив вглядывается в сизый туман поднятой взрывом пыли. Воздух ножами дерет глотку. Каждый новый вдох дается с трудом.       — Нужно уходить, — тихо говорит Баки. Он украдкой трет веки, чтобы набежавшие от смога слезы не мешали, если что, отступать, смотреть, драться. Стив тяжело валится на землю и кривится от боли в простреленном бедре. Пуля прошла по касательной, только кожу вспорола, но крови много. Баки хуже — у него два огнестрела в живой руке. А была бы целой вторая, были бы все пять. Не то чтобы Стив считал, просто ловил краем глаза искристый блеск отрекошетивших пуль. Стив теснее жмется к стылой земле овражка, краем глаза ловит движение руки Баки. Он проверяет магазин у единственного оставшегося пистолета. Ровно половина. Еще складной нож и пара гранат. Баки взводит курок. Тихий щелчок глухо теряется в туманной вате, укутавшей пролесок. Воздух тяжелый, влажный — Стив зря тратит время на то, чтобы разглядеть что-то сквозь молочный смог, и весь обращается в слух. Баки рядом вздрагивает. Стив и сам слышит это. Едва различимый хруст и шелест прелой листвы. Когда солдаты — человек десять — появляются из-за стены тумана, оба уже готовы. Баки стреляет. Они не снайперы, но сейчас правило «один патрон — один убитый» актуально, как никогда. Когда три человека падают, остальные почему-то не отстреливаются, спешно отступают обратно, прячутся за деревьями. Шаги становятся тише, но не умолкают. Это не засада. Баки поворачивается, смотрит дикими глазами, беззвучно шепчет: «Они окружают». Остается девять патронов. Связь они потеряли двадцать убитых тому назад, когда, вытесненные не качеством, но количеством, отступали в эту рощу. Рассчитывать приходится только на самих себя. Баки резко вскакивает, когда один из солдат пытается напасть сзади, перекидывает его через себя, пуская пулю в голову. Стив себе такую роскошь позволить не может, полагаться приходится только на собственные руки. Хотя в рукопашной у них больше шансов. Автоматы в ближнем бою оказываются бесполезны для плохо подготовленных солдат, а удары прикладами легко парируются. Их остается двое на семерых. Стив укладывает на лопатки очередного, и от удара о дерево с солдата слетает шлем. На него смотрит мальчишка лет двадцати, не больше, и Стив замирает с поднятой для удара рукой, глядя в испуганные прозрачные глаза. Почему-то вспоминает сороковые и не может, так отчаянно не может завершить маневр. А потом оказывается поздно, потому что — кто бы мог подумать — опасно замирать на поле боя с поднятой рукой. Пуля в локтевом суставе, рука нерабочая. Баки мстит металлом за металл, и стрелявший солдат падает, но заминка выходит им боком, и парень, в чьих глазах испуг непозволительно быстро сменяется злобой, выхватывает нож. Метит в горло, но промахивается, и лезвие утыкается Стиву под ключицу. А потом, с перерывом в долю секунды, уже чертит горизонтальную линию над кадыком мальчишки. У Стива темнеет в глазах, когда он резко вскакивает на ноги, ища Баки. Сердце продолжает биться, когда находит — он укладывает еще одного солдата в двух шагах слева. Раненая рука, безвольно повисшая, так (не)вовремя нащупывает одну из гранат на поясе. И Стив принимает решение. На нем уже готовы повиснуть четверо оставшихся. Он приседает, давая себе больше шансов для последнего — он надеется, что последнего только для схватки — рывка. Чека зажата в кулаке. Слишком мало времени. Слишком мало места. Слышит крик — точно не свой. Грохот в ушах землетрясением катится по телу, и кто-то словно играет со светом: сначала ослепительно-желтая вспышка, а потом иссиня-черная тьма.

~~~

Первым, что, очнувшись, слышит Стив — тихое гудение и короткий скрип. Вторым — придурок. Стив поворачивает голову — движение дается не без труда — и видит у койки Баки, хмурого, и одного взгляда на это лицо, которое так редко смеется, хватает, чтобы понять — это не злость, не раздражение, не разочарование. Это усталость и обреченность. И сомнений, что для солдата хуже, не возникает.       — Бак, я… — свой голос непривычно хриплый.       — Знаю, — обрывает его Баки, вставая со стула. Идет к раковине, набирает воду в стакан и возвращается к кровати, ставя его на тумбу. Стив сглатывает.       — У меня бы…       — Получилось, я знаю. Но ты должен был учесть все. Между планом и итоговым действием никогда не бывает идеальной корреляции, — взгляд Баки с лица Стива соскакивает на грудь, и уголки губ мгновенно напрягаются. Стив оглядывает себя. Торс перемотан, боли нет, как и ощущения собственного тела. Обезболивающих в нем предостаточно.       — Ожоги на спине, груди, плечах и правом предплечье. Осколки извлечь удалось все. Остальное мелочи, затянулось уже. Стив кривит губы.       — Смотрю, ты внимательно изучил медкарту.       — Было достаточно времени, — бесцветно отвечает Баки.       — Я так долго не приходил в себя? Баки хмыкает.       — Без малого тринадцать часов. Стив вздыхает с облегчением. Баки снова садится на стул, неосознанно теребит бинты. Стив осторожно накрывает его руку своей.       — Все же в порядке. Мы оба снова живы.       — Ты говоришь «снова» так, как будто разочарован, — Баки вздыхает, но, кажется, немного расслабляется. — Выпей наконец воды, звучишь как ржавый трактор. Стив пускает смешок и тянется за стаканом. Но снова, как тринадцать часов назад, замирает с протянутой рукой. На тумбочке, рядом со стаканом и пачкой сухих салфеток, лежит чека. И Стив очень сомневается, что ее мог бы случайно кто-то принести и забыть. Вместо стакана он осторожно берет с тумбы колечко, рассматривает на свету. Чистое. Ни пыли, ни грязи, острый блестящий скол на тонком ободке. — Зачем? — Стив не отрывает взгляда от чеки. Баки отвечает не сразу. — Боялся, что ты не очнешься. Понимал, что причин для этого нет, ты был стабилен почти все время, но все равно боялся. А это, — он морщится, — отвлекало. Стив поднимает глаза. Баки смотрит в сторону, обнажив шею. Губы поджаты, глаза блестят сильнее, чем должны, даже на закатном солнце. Конечно, Баки понимал, что шансы на то, что Стив не выживет, равны нулю. Он знал, что нет поводов для тревоги, которую солдат не может себе позволить даже в качестве исключения. Образ Баки так чуждо и нелепо вязался с волнением, с любыми чувствами, пока он хмурился, но сейчас в его глазах блестело невысказанное тринадцатичасовое «да пошел ты, мать его, герой Америки», и это заново ломало стену между ними.       — Давай поженимся, — спокойным ровным голосом произносит Стив. Сначала Баки не двигается. Медленно поворачивает голову.       — Что?       — Давай поженимся, — Стив легко улыбается. Вопреки всем книгам и фильмам, вопреки собственным ожиданиям, слова даются без труда. Это то, что он должен был сказать уже очень-очень давно.       — Прельщает перспектива однажды назвать себя вдовцом? — голос Баки дрожит и колется. Стив улыбается шире.       — Я не допущу этого.       — Такими темпами да, я стану им раньше, — холодные глаза Баки оттаивают. Губы подхватывают и повторяют стивову улыбку.       — Тогда давай стараться не сделать друг друга вдовцами раньше времени, — Стив протягивает руку.       — Согласен, — Баки сжимает руку в ответ, переплетая пальцы. Смеется. Стив тянет его на себя, когда Баки удивленно приподнимает бровь, надевает чеку на его безымянный палец. Она гротескно большая, свободно болтается, и, не сожми они руки крепче, слетела бы тут же с пальца. Баки прижимается лбом ко лбу Стива. Я с тобой до конца.