100

Джеку не хватает жесткости. Он позволяет Петрасу отчитывать себя, как мальчишку. И на конференции сдержанно отвечает толпе журналистов — они как бродячие собаки, взгляд голодный и злой. Оступишься, повысишь голос — разорвут. Без жалости. Джеку не хватает жесткости. Зато он гибкий: балансирует на грани, лавирует между вечно недовольными политиканами и военными. Ухитряется, каким-то чудом, угодить всем сторонам и безупречно улыбается для постеров. Вечерами, когда стол не завален отчетами, он глушит недовольство в дорогом бренди. И костерит «их всех», доверчиво ткнувшись в плечо. Габриэль запивает горькие признания пивом и не может понять, каково это — выбирать меньшее из зол в его таком черно-белом мире. Ана говорит, что Джек мечтатель. Рейес поправляет — упертый идеалист. Разочарованный. Моррисон считает, что из Гейба бы вышел лучший коммандер. Пусть вслух никогда не признается, не позволит гордость. Все-таки Габриэль умеет не делить всех на хороших парней и ублюдков и отлично разбирается в грязных делах. Ана ворчит, что в его сером слишком много полутонов. И что он путает террористов с экстремистами — на деле, не видит разницы. Слишком жесткий, чтобы прогнуться. Сразу с треском ломается. …После Риальто. Габриэль не умеет улыбаться и искать компромиссы. Гнет свою линию и затыкается, захлебывается раздраженным криком Джека и недовольным взглядом Аны. Разочарованным. Взгляд в пол — молчаливой капитуляцией. Больно и унизительно — в затуманенном бессонницей и таблетками рассудке. И как же твое «я буду молчать», Джек? Очередное предательство. Полутона исчезают и мир (или его собственный рассудок?) медленно погружается во тьму.