Моя ошибка

Florence & The Machine — Never Let Me Go

Клаус сидел на кресле и наблюдал за мирно спящей Кэролайн. Ее сон явно не был радужным и прекрасным. Она часто вертелась, сжимала в руках подушку, беспокойно дышала, но он не хотел ее будить. Каким бы не был ее сон, он лучше наболевшей действительности. А действительность заключалась в том, что ему нужно будет уйти от нее, как только она проснется. Он и так бездействовал слишком долго. Его сын находится у Сайласа, а он сидит сложа руки и думает, как сказать Кэролайн, что он уходит. Но он не может уйти, ничего ей не сказав. Возможно, он больше никогда не вернется, и она не увидит его, как бы сильно они оба этому не сопротивлялись. И это происходит именно сейчас, когда он только узнал, какая она, когда рядом с ним. И она оказалась еще замечательнее, чем он думал раньше. Такая добрая, чистая, искренняя, верная… Сколько всего она вынесла из-за него, а теперь всеми силами пытается помочь спасти его ребенка, рожденного от другой женщины. Он бы никогда не подумал, что она так отнесется ко всему этому. Еще тогда, в лесу, когда он стоял под сумасшедшим дождем, сжав кулаки, он понял, что ему никогда не заслужить ее прощения, что ему лучше уйти из ее жизни насовсем. Но все оказалось по-другому, и он до сих пор не мог понять, почему. И сейчас он просто любовался ею, беспокойно спящей, так похожей на маленького ребенка, которому снилось какое-нибудь чудовище, живущее в его детской фантазии. Он думал, а все ли он сказал ей? Нет ли чего-нибудь такого, о чем она еще не знает? По сути, она ничего о нем не знает. Но нужно ли ей это? — Клаус… — сначала едва слышно пробормотала девушка, все еще не раскрывая глаз. Через несколько секунд ее тихое бормотание превратилось в крик. Она отчаянно барахталась в кровати, и щурилась, словно от нестерпимой боли. Клаус мгновенно подошел к ней, сел на край кровати и прижал ее к себе, еще не опомнившуюся от дурного сна. Она распахнула испуганные глаза и еще некоторое время не могла понять, что она проснулась и находится рядом с ним. Однако, когда он начал осторожно гладить ее по голове, она осознала, что весь этот ужас был просто сном и глубоко вдохнула чуть сладковатый запах его тела, такой знакомый и успокаивающий. — Когда же кончатся эти кошмары? — устало спросила Кэролайн, все еще нежась в его объятиях. — Тогда, когда все это кончится. А кончится это тогда, когда я, наконец, начну что-нибудь делать, — ответил Клаус, намекая на начало нелегкого разговора и поцеловал ее в макушку. Она отстранилась и настороженно заглянула ему в лицо, которое было искажено гримасой отчаяния. Он лишь поцеловал ее в щеку и продолжил говорить, не имея сил смотреть ей в глаза. — Кэролайн, я должен идти. Мне нужно вытащить его, — обреченно произнес Клаус, зная, что сейчас она окажется в реальности, еще более суровой, чем ее сон. Он не смотрел на нее, но крепко держал за плечи и чувствовал ее нарастающую дрожь, которая мгновенно отдавалась в нем самом. — Просто так взять и уйти навстречу верной смерти? — стараясь сохранить спокойствие, произнесла Кэролайн. — Меня невозможно убить, — неуверенно ответил Клаус, понимая, что лжет. — Расскажи это кому-нибудь другому, — уже раздражилась Кэролайн. — Как бы то ни было, я должен это сделать, — жестко заявляет Клаус. — Как? Скажи, как мне тебя отпустить? — воскликнула Кэролайн, высвободившись из его объятий. — Я не нуждаюсь в твоем разрешении. Я лишь хочу поговорить, — не сменяя тона, произнес Клаус и вызвал у нее новую вспышку гнева. — Какой смысл что-то говорить, если ты сейчас уйдешь, и я не знаю, вернешься ли ты когда-нибудь? — почти кричала Кэролайн. — В этом и есть весь смысл. Пожалуйста, послушай! — тоже перешел на полукрик Клаус и, наконец, посмотрел на нее. Она молча кивнула, пытаясь не взорваться от нахлынувшей злости и страха в вперемешку с болью. — Я не могу не пойти туда, понимаешь? Это мой ребенок, и я должен помочь ему. Я не смогу жить, зная, что мог что-то сделать, но не сделал. Боже, Кэролайн, да я вообще не смогу жить, если с ним что-нибудь случится! Как бы мне ни противно было это признавать, но я никогда не чувствовал себя более слабым, чем сейчас. Я пытался оградить себя от семьи, понимая, что они — моя самая большая слабость. А теперь появился человек, перевернувший весь мой старый мир, в котором главной моей заботой была борьба с одиночеством, которое я сам себе обеспечил и желание показать всем окружающим свою силу и превосходство над ними. Я уже не хочу быть сильным. Я не хочу кому-то что-то доказывать. Я просто хочу, чтобы с ним все было в порядке. Это не значит, что мне плевать на тебя. Нет. Я бы многое отдал, чтобы мне никогда не пришлось от тебя уходить, но только не его. Я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Ты показала мне, что я могу быть другим, научила не бояться этого, сделала меня сильнее, хотя сначала я думал, что ты только делаешь меня жалким и никчемным. До тебя я и не подозревал, что способен так любить. Я ухожу не потому что хочу бросить тебя. Если бы не произошло то, что произошло, я бы ни за что на свете не оставил бы тебя. Ты сама знаешь, как долго я к этому шел. Но для сына я должен это сделать. Прости. У меня нет выбора. Кэролайн слушала все это, чувствуя, как каждое его слово больно бьет по сердцу, заставляя его рассыпаться вдребезги. На глаза навернулись слезы, в горле встал огромный ком, не позволяющий сделать ни единого вдоха. — Нет! Ты сейчас прощаешься, а я не хочу прощаться! Я не могу! — почти в истерике упрямо кричала Кэролайн. Слезы хлынули рекой, освобождая место для новой боли. Отчаяние не давало здраво мыслить. Она понимала, что он во всем прав, что он должен пойти туда и вытащить ребенка, но свыкнуться с мыслью, что они, возможно, сейчас прощались навсегда, было выше ее сил. Ну почему? Почему это происходит с ними? Почему они не могут быть счастливы? — Я вынужден прощаться. Мы оба понимаем, что там опасно и что у меня нет практически никаких шансов. Я не хочу, чтобы что-то оставалось недосказанным. Ты можешь злиться на меня, можешь ненавидеть, но сейчас скажи мне все, что хочешь сказать, — Клаус пытался быть как можно более спокойным, чтоб не усугублять ее состояния, но дрожь в голосе выдавала рвущуюся из глубины души боль. Она плакала. Отчаянно, почти взахлеб, еще больше разрывая его сердце в клочья. Ничего. Пусть поплачет. Зато потом будет легче. — Тебе не за что меня благодарить, а мне не за что тебя ненавидеть. Это я должна просить у тебя прощения. Это я так долго пыталась убежать от самой себя, не желая признавать очевидного. Я мучила и тебя, и себя, бессмысленно забирая у нас время, которое мы могли провести вместе. Я столько раз делала тебе больно, столько раз отталкивала тебя! Но я всегда тянулась к тебе всем сердцем и ничего не могла с этим поделать. Я так поздно поняла все это! Прости меня! — девушка уже задыхалась от рыданий, когда бессильно упала ему на грудь после сказанных слов. Сердце щемило со всей силой. Как такое возможно? Неужели он и вправду не вернется? Неужели все, что с ними было, было зря? — Я никогда не держал на тебя зла за это. Я понимаю, что ты не могла иначе, и в этом виноват я. Не надо корить себя за это. Время, которое мы провели вместе, было самым счастливым за все тысячу лет моей жизни, а ты извиняешься, — пытался успокоить ее Клаус и гладил по голове, чувствуя, как ее тело сотрясается от рыданий. Бедная девочка! Сколько еще она может плакать? — Ты должна быть готова к тому, что я могу не вернуться, — продолжил он, а она быстро отрицательно замотала головой. — К этому невозможно быть готовой, — запротестовала она. — Хорошо. Обещай, что отпустишь меня, если это произойдет, — произнес он страшные слова и сам вздрогнул от того, что сказал. А что если он действительно обнимает ее в последний раз? — Отпустить? Это все обман, Клаус! Мы никогда никого не отпускаем — это невозможно. Люди навсегда остаются внутри нас, напоминая о себе болью от их потери. Проблема в том, что наша память упрямо откладывает за пазуху воспоминания о них, которые не дают нормально двигаться дальше. Каждый раз, когда мы пытаемся кого-то «отпустить», мы рассыпаемся на кусочки изнутри. Я не хочу тебя отпускать. Этого никогда не будет. Если я просто забуду самое лучшее, что со мной происходило, то что тогда мне останется? — твердила Кэролайн, крепко сминая в кулаке его рубашку. О чем они сейчас говорят? Почему они оба уверенны, что он не вернется? Надо надеяться на лучшее. Надо ждать его! — Ты очень сильная, Кэролайн. Никогда не смей об этом забывать. Чтобы всегда жить, неся в себе все это, нужно много сил и смелости. Я бы предпочел, чтобы ты забыла, но я понимаю, что ты не сможешь. Я бы не смог. Тогда просто будь сильной, моя девочка. Ты все преодолеешь. У тебя все будет хорошо. Я всегда буду рядом с тобой. Просто прими то, что должно произойти, — Клаус сжимал ее настолько крепко, что ее кости хрустели под таким натиском, но она не подавала вида. Ему самому было трудно смириться с тем, что он говорил. Горько. Обидно. Как он мог уйти в мир, где нет ее? Так каково тогда ей сейчас? — С тобой ничего не случится. Ты будешь жить, — упрямо твердила Кэролайн, — Но если все же ты не сможешь справиться, то я буду помнить все. Каждую минуту, каждое слово, каждую улыбку, каждый поцелуй, каждое прикосновение. — Я люблю тебя, — тихо произнес Клаус и поцеловал ее в висок. — А я люблю тебя, — ответила она и немного отстранилась. Поцелуй, последовавший в следующую секунду, был, наверное, самым горьким и сладким одновременно. Она не успела наполнять воздухом легкие, лишь крепко прижималась к его губам, сходя с ума от мысли, что целует его в последний раз. Его сердце словно налилось свинцом, дрожащие руки гладили ее по спине, наверное, оставляя синяки. Чем дольше он оставался с ней, тем сложнее становилось ее отпустить, и она это чувствовала. — Все, Клаус. Иди, — она еще мгновение не выпускала его руку, а потом посмотрела ему в глаза, стараясь запомнить их образ, и так плотно засевший в памяти, и разжала руку. Он улыбнулся ей напоследок ее любимой улыбкой, но с оттенком грусти и горечи, и исчез. Она осталась одна в его комнате, наедине со своими слезами, обжигающими щеки и глаза. Он ушел. Вот и настал тот самый момент, которого она так боялась, и который так часто снился ей в кошмарах. Вот только сейчас она уже не проснется. Ей казалось, что она сойдет с ума от этой боли, но знала, что она должна бороться. Он вернется, если она будет ждать. Она не может не ждать, а он не может не прийти. С ним обязательно будет все хорошо — он вытащит своего сына и вернется к ней, чтобы больше никогда не уходить. И она ему в этом поможет. И неважно, что он запретил ей ходить вместе с ним. Она не может просто сидеть тут и ждать неизвестно чего. Она должна быть рядом. Пусть даже в последние минуты его жизни.