Damned

Gotta break away from the numbing pain, Succumb to the rage that's inside you. You're hypnotized, demoralized, Believe every lie that they sell you. Нужно вырываться из этой притупляющей боли, Поддаться ярости, которая внутри тебя. Ты загипнотизирован, деморализован, Веришь каждой лжи, что они продают тебе.

Верить в эти сказки о богах? Надо же такое придумать.

      Чуя не знал, что в перебинтованном незнакомце раздражало больше всего: его унылый и какой-то потасканный внешний вид, отсутствие вполне естественного страха, странное прикосновение, невосприимчивое к Порче, или... Собственная тяга и интерес к нему, пусть Накахара вообще впервые того видел.       Он никогда не знал имён тех, кого убивал по наводке Мори.       Так было проще. Чуя просто считал всех убитых, ставя мысленные зарубки: первой его жертвой стал лучший друг, которого он по-своему любил и ценил, последней жертвой Накахара планировал стать сам. Неудержимая ярость яркими всполохами разливалась внутри по венам. Накануне утром Чуя даже заметил причудливые узоры некроза на собственном теле: скольких он успеет убить прежде, чем собственная сила уничтожит его как бомба замедленного действия?       Страха перед смертью у него отчего-то не было. Только иногда Чуя жалел о том, что никогда не видел таких же, как и он сам. Легко привыкнуть к отвращению и страху, смириться с тем, что особенный, но вера в собственную исключительность разбивается в ничто перед фактом возможной связи.       — О богах, серьезно? — Чуя презрительно сощурился скорей для вида, но руку не отнял. — Как тебя зовут?       — Осаму Дазай, — незнакомец улыбнулся обезоруживающе счастливо, словно встретил близкого друга, а не того, кто пришел в его дом, чтобы лишить жизни. — Наши земные имена порой становятся так важны, что менять их совершенно не хочется. Многие думают, что я тезка одного писателя, которым по сути я и являюсь. Но что-то я все о себе да о себе. Не желаешь присесть, Чуя?       Накахара напряженно нахмурился, разрывая физический контакт и возвращая на руку перчатку. Дернув стул на себя, он перевернул тот так, чтобы потом скрестить руки на его спинке. Дазай же устроился прямо напротив — даже не упираясь на спинку дивана, он сидел так ровно, словно палку проглотил.       — Я долго наблюдал за тобой, Чуя Накахара, — голос Осаму был плавным, особенно мягким, когда он произносил чужое имя. Карии глаза рассматривали юношу в темном плаще с преувеличенным вниманием, ведь Дазай впервые увидел его так близко перед собой. Тонкие брови были хмуро сведены, крылья носа трепетали от резкого дыхания — Накахара будто бы горел внутри и, раз не имел возможность толкать других на войны, переживал главную из них глубоко в себе.       — Твоя душа стала сосудом для сущности Арахабаки*, — Дазай заметил, что скрипнули перчатки, потому как Чуя сжал ладони в кулаки. — В древней японской мифологии он был одним из наиболее значимых божеств, который предотвращал бедствия и отражал проклятия. Ему повально поклонялись все северные районы Японии. Спустя время его культ стал символом предательства, мятежа и неповиновения, поэтому всех поклоняющихся ему считали еретиками. Арахабаки был богом неповиновения и доблести, а также нередко становился символом, который использовался для развязывания войны. Теперь ты понимаешь, почему твои прикосновения приносят другим вред? Люди в тебя не верят.       Чуя посмотрел в темные глаза Дазая, горько усмехаясь. Он вспомнил годы в приюте, когда всеми силами защищал своего лучшего друга Ацуши от других.

Эта война была ради войны.

      — Это похоже на какой-то бред, — Чуя ответил слишком взволнованно для того, кто действительно считал услышанное беспрецедентной ложью.       — Но в глубине надеешься, что это правда.       Чуя вскочил со своего места, легко преодолевая разделяющее их с Осаму расстояние. Тот слегка запрокинул голову, повинуясь чужой руке, властно дернувшей его за волосы.       Накахару убивала эта покорность и внимание будто бы почерневших глаз, засасывающих в свою бездну — цепкий и снисходительный взгляд был таким, словно Дазай знал нечто большее, что не мог выразить словами, предпочитая даже теперь следовать по задуманному сценарию.       Осаму не смирялся с собственным положением, а создавал его, провоцируя на выпад. И Чуя чувствовал притяжение, заставляющее его наклонить голову, чтобы поддаться этому безумию.

You stare as the proof lies before you, Why can't you see? Are you afraid to be Exposed to the demons around you? Ты глядишь на доказательство, лежащее пред тобой, Отчего же ты не видишь? Ты боишься обнажиться Перед демонами, обступившими тебя?

      Это сложно было назвать поцелуем. Губы Чуи с опаской коснулись чужих, опаляя сначала теплым дыханием, прежде чем пугливо отступиться, когда Осаму поспешил на поцелуй ответить.       Очередная провокация.       Накахара опасался того, что оставит шрамы от некроза на бледной коже, боялся поверить в то, что все эти годы Арахабаки становился причиной его страданий — принять в себя сущность отвергнутого и забытого другими бога было настоящим проклятьем.       Осознание всего этого подкашивало, но терять лицо перед чужим человеком было нельзя.       — Какой же бог поцеловал тебя?       Звучало глупо и по-детски, учитывая, что пару секунд назад Чуя и сам поцеловал Дазая. Тот наверняка мог бы отшутиться, помучить издевками, но словно бы понимал, что сейчас не время для этого.       — Один из семи богов счастья. Это могущественные ками, нескольких из которых я повстречал за свою долгую жизнь даже лично, — Осаму вдруг отвел взгляд, будто стыдясь признаваться в этом. — До меня снизошел Фукурокудзю**. Он единственный из богов научился воскрешать людей.       Чуя не мог не заметить иронию: столько раз он отнимал чужие жизни, чтобы встретить того, кто всегда людей спасал.       — Я не должен был приходить, — Накахара вдруг отшатнулся назад, уклоняясь от протянутой к нему руки. Образ Дазая, отпечатавшись на сетчатке, наверняка будет преследовать его уже после. — Не ищи встречи со мной, иначе убью.       Осаму засмеялся: тихо, но совершенно неуместно, когда Накахара вдруг шагнул прямо за оконную раму, выбивая плечом стекло. Дазаю не нужно было смотреть вниз, потому как он помнил о пожарной лестнице, проходящей чуть левее по стене дома.

Начавшаяся игра в кошки-мышки обещала быть захватывающей.

concursatio