Damned

Found out I was wrong today (I was wrong). Too weak to continue. One final defense to fall, Still unbroken… Я понял, что ошибся (как же я ошибся). Слишком слабый, чтобы продолжать. Остался последний рубеж обороны, Которому только предстоит пасть…

У любого оружия случаются осечки. Но Чуя не привык к поражениям.

      — Я не смог его убить.       Голос прозвучал не с той интонацией раскаянья, которую Чуя репетировал все утро перед зеркалом, чудом не порезавшись лезвием, пока брился. В произнесённой фразе, несмотря на покорность жестов — склоненная голова и снятая шляпа, — звучал почти первобытный вызов.       — Мне всегда в тебе это нравилось, Чуя, — Накахара поднял голову и, чуть щурясь, вгляделся в лицо Мори. Тот лукаво улыбался, будто иного ответа от него он и не ожидал. — Только тебе хватает сил быть честным. Любой бы на твоём месте соврал.       — Что со мной теперь будет? — этот вопрос мучил Накахару не так сильно, как воспоминания о встрече с Дазаем.       Он почти не спал всю ночь, штудируя интернет и выискивая информацию о семи богах счастья. Фукурокудзю* оказался самым интересным из всех. Толкования о его вытянутой голове звучали немного глупо, хотя Чуя легко бы подтвердил то, что Осаму оказался выше него ростом. Может именно этот факт и породил со временем странные ассоциации. Хотя назвать Дазая старцем тоже можно было с натяжкой — выглядел он молодо с этими немного торчащими вьющимися волосами и какой-то подростковой угловатостью. Только взгляд у него был пронзительный, выдающий не столько возраст, сколько ужасную усталость.       — Когда-то Осаму Дазай спас мою мать. Врачи от неё отвернулись, сказали, что ей осталось совсем немного. Тогда медицина не так сильно шагнула вперед, как сейчас. Мы с отцом продолжали верить в чудо... И не зря, — голос Огая был проникнут легкой ностальгической тоской, будто бы он действительно на время погрузился в воспоминания о своих юных годах. — Я был должен ему. Забавная штука жизнь: рано или поздно за все приходится платить.       Чуя не удержался и скептически фыркнул, понимая, что за эти годы он впервые расслабился в кабинете босса. Может быть этому способствовала неформальность разговора, или тот факт, что впервые Огай Мори проявил себя человеком, а не бессердечным лидером смертоносной и пугающей многих организации, умеющим отдавать исключительно приказы на зачистку.       — Дазай ублюдок и тот еще манипулятор. Мне хватило пары минут с ним, чтобы это понять, — Накахара заметил снисходительную улыбку на губах лидера Портовой мафии, не сдержавшись от глупого, но отчего-то такого важного для него вопроса. — А как он спас вашу мать? У него был веер или что-то подобное?       На мгновение взгляд Мори стал очень внимательным, будто бы он оценивал чужое состояние, решаясь ответить на вопрос.       — Прикосновением руки, Чуя. Знаешь, это немного напоминает твою Порчу. Только его Исповедь исцеляет людей.       После этого Накахара только кивнул. Впервые понурив голову, он непривычно тихо закрыл за собой дверь кабинета.

Той же ночью Чуе приснилось, что мир утонул в жестокости.

      Шло кровопролитное сражение, вдалеке полыхали костры. От его боевого клича содрогались деревья и воины одержимо рвались в бой, бросаясь на врагов с мечами и стрелами.       Когда враги пали, Накахара почувствовал спокойствие и почти незнакомое ему прежде удовлетворение. В воздухе пахло гарью и кровью, но этот запах казался родным и таким сладким... Пока живые помогали раненым, Чуя созерцал поле битвы, щурясь от яркого солнца и счастья.       Но пьянящее чувство победы оказалось преждевременным. Оставшиеся войны из когда-то непобедимой армии на выходе из долины столкнулись с вражеским подкреплением. Чуя сражался со своими братьями бок о бок, не сдаваясь даже тогда, когда все пали. Но потом…       Увидел себя в цепях. Он был почти без одежды, чтобы все на площади видели покрывающее тело гематомы и гноящиеся раны. Но даже тогда его подбородок был гордо поднят вверх. Чуя словно бы не слышал людского свиста и презрительных криков толпы, которая его ненавидела. Его светлые волосы свалялись от грязи и стали бурыми от крови, а когда-то ясный взгляд голубых глаз горел ненавистью и был едва заметен из-за заплывших опухших век. Нос был сломан, оттого каждый вдох выходил из груди воина с жутким свистом, хотя тот был почти неслышимым из-за шума людей.       А потом Чуя почувствовал свою смерть. Пусть ему перед казнью предлагали раскаяться, он лишь молчаливо усмехнулся и презрительно сплюнул кровь, целясь в ногу своему палачу.       Проснувшись в постели, Накахара тяжело хватал ртом воздух. Он невольно протянулся дрожащими пальцами ощупать собственную шею, которая будто бы действительно долю секунды назад лишилась головы. Только теперь Чуя знал: именно так появился на свет Арахабаки — гордый, жестокий, готовый умереть ради собственных идеалов.       Ещё одна деталь не давала покоя. Чужое лицо, отдававшее приказ, было слишком ему знакомо.

Now I am torn, thought it was over this time, And we know there's still a fire inside. And we know, and we know... We're gonna let it burn. Теперь я терзаюсь; я думал, что на этот раз всё кончено, Но мы оба знаем, что внутри всё еще горит пламя. Мы знаем это, мы знаем… И мы позволим ему гореть.

      Это было похоже на одержимость. Вместе с обжигающей изнутри яростью, что едва сдерживаемым рыком клокотала где-то в горле, Чуе постоянно мерещилось, что за ним следят. В лицах прохожих он жадно искал знакомый взгляд карих глаз, но каждый раз не находил, не понимая, стоит злиться из-за этого или радоваться.       Хрупкое и без того практически эфемерное равновесие привычной повседневной жизни было нарушено. Мори как назло не давал никаких дел. Накахара же чувствовал, как постепенно его личность растворяется и сливается с сущностью Арахабаки. Странные сны о прошлом уже не пугали как в первую ночь, но жутко выматывали. Встреча с Дазаем будто бы послужила катализатором, запустившим внутри Чуи механизм саморазрушения.       Когда на него напали в подворотне — глупцы в поисках легкой наживы вряд ли догадывались, что не стоит этого делать с лучшим киллером Портовой мафии, — Чуя порадовался этому событию, нарушившему скучную рутину серых будней. Он даже не снял перчатки, полагаясь исключительно на физическую силу. Одному из нападающих Накахара вогнал любимый клинок между ребер, с какой-то мстительной улыбкой подмечая, что хотя бы у кого-то он смог найти сердце. Второму повезло больше — тот остался в живых. Мужчина даже не успел прийти в себя после удара об стену, когда тяжелый ботинок уже впечатался в его руку, вырывая из глотки несчастного воистину отчаянный крик под тихий аккомпанемент хруста костей. Накахара не стал убивать его. Он отступил вглубь проулка, по дороге рассматривая испачканную кровью перчатку. На черном пятна были почти незаметны, но чувствовались так явно, словно кровь была уже на пальцах.       В какой-то момент Чуя осознал, что стоит в тупике одной из подворотен уже совершенно один и просто смеется. Он всё-таки сдернул с руки липкую перчатку, рассматривая реки крови на внешней стороне ладони — пугающие и совершенно незнакомые, будто по венам струилась лава. Увиденное сильно отличалось от появляющихся прежде следов некроза. В витрине ближайшего магазина Накахара с трудом рассмотрел свое лицо: даже жалких отблесков от фонарей хватало, чтобы заметить, как неведомые узоры, напоминающие древние письмена, мелькают на щеках.       Смех внезапно прекратился. И наступила оглушительная тишина.

Хватит ли ему сил жить с этим дальше?

obsession