Damned

A guy like you Should wear a warning: It's dangerous! I'm falling. Такому парню как ты Следует носить предупреждение: «Опасно для жизни!» Я покорен.

Это было совсем не так, как он себе представлял.

      — Знал, что ты придешь.       — Уже не терпится меня задушить? — Дазай снисходительно улыбнулся и вышел из тени. Было в нем что-то пугающе знакомое и родное — в тщетной попытке отогнать странные мысли, Чуя встряхнул головой.       — А смысл? — Накахара усмехнулся, снова выдернул подбородок, чтобы было удобнее смотреть в чужое лицо снизу вверх. — Ты вроде как бессмертный, убить все равно не смогу. Сколько лет уже обременяешь эту землю, а, высокая развалина?       Осаму усмехнулся в ответ и отчетливо понял, что безумно рад этому воссоединению. Он никогда не считал бессмертие тем даром, которого бы по-настоящему заслуживал. Чаще всего люди не хотели верить в возможность жить вечно: они завидовали, боялись, часто даже просили сделать с ними точно такой же «фокус». Но при этом в любом случае относились с большим почтением к ками, тем более к одному из семи*, а тут Накахара одной своей фразой, произнесенной с едкой издевкой, смог одновременно и рассмешить, и неплохо так поддеть.       — Тебе столько и не снилось, Чуя, — все еще держа руки в карманах, Осаму нерешительно сделал пару шагов ближе. Не то чтобы он боялся Накахару, просто понимал, что лучше не торопить события, приручая его медленно и осторожно. Взгляд голубых глаз завораживал, казался не таким безумным, как прежде, когда Дазай с любопытством наблюдал за ним издалека пару дней назад.       Пауза затянулась, но обоих это вроде бы устраивало. Когда Осаму протянул свою руку вперед для рукопожатия, Чуя очень медленно снял с ладони перчатку, прежде чем протянуть свою в ответ. Простое рукопожатие привнесло странное тепло в души каждого, но Накахара, казалось бы, испытывал необычайный восторг от осознания того, что мог касаться без страха. Его рука оказалась очень теплой и мягкой, и Осаму даже подумал, что прежде перчатки словно коконом оберегали ладони Чуи от всего этого мира.       Прежде они касались других, чтобы умерщвлять и лишать жизненной энергии, хотел того их владелец или нет, а теперь впервые за долгие годы просто дарили тепло.       — Так и будем стоять здесь? Или ты как радушный хозяин пригласишь меня в свой дом?       Чуя засмеялся. Так легко и беззаботно, словно предыдущий месяц страданий и раскола вычеркнулся из памяти благодаря одному лишь прикосновению. Пусть даже для Дазая эти дни казались нестерпимо долгими.

Впервые за несколько веков он смог ощутить течение времени благодаря чувствам и мыслям Чуи.

      — Пойдем. Только у меня дома дресс-код, с бинтами за порог не пускаю.       Осаму вдруг нахмурился, представляя на мгновение, какую реакцию это может вызвать у Чуи. Потом с улыбкой добавил:       — Я ношу их не просто так.       — Что ты прячешь от людей, Дазай? Мне казалось, что у нас-то не может быть тайн друг от друга, — Чуя развернулся к нему, стоя на пару ступеней выше, что скрадывало эту неприятную для него разницу в росте. Чужую руку он так и не выпускал из своей.       От Чуи пахло морем и хвоей, а еще чем-то приятным и знакомым — даже Осаму бы не смог найти слов, чтобы описать запах, который пробуждал в нем лишь нестерпимое желание уткнуться в чужую рубашку, вдыхая его полной грудью. Хотелось ощутить мягкость огненно-рыжих волос, тепло уже не пальцев, а губ — хотелось с пугающей жаждой и нетерпением, но Дазай почти равнодушно ответил:       — То, что другим не стоит видеть. Убедишься сам.       И Чуя больше не спрашивал.

With a taste of your lips, I'm on a ride. You're toxic. I'm slipping under. Ощущая вкус твоих губ, Я испытываю прилив энергии. Ты ядовитый. Я растворяюсь в тебе.

      — Ты слышал, что у нас это называют поцелуем богов? Правда я никогда не думал, что вместе со способностями передается часть их сущности.       Дазай усмехнулся, чуть жмурясь от ощущения тёплого бедра, с которым он соприкасался. За долгие годы своего существования Фукурокудзю* слышал уже десятки разных трактовок и историй, объясняющих появление ками среди обычных людей. Порой даже сам порождал их.       В синтоизме было такое великое множество богов, что не хватило бы даже толстой книги, чтобы перечислить имена каждого из них — некоторых ками почитала вся Япония, иные оставались знаковыми лишь в небольших селениях. Сводить появление их сущностей среди обыкновенных людей к таким вот простым историям с поцелуем и верой в необычайную исключительность было лучшим способом спасти тех от страшной правды о том, что все в этом мире ежесекундно перерождается, чтобы не нарушать привычное равновесие.       Дазай очень много знал. То ли в силу возраста, то ли в силу собственной сущности, дарующей ему часть всеведенья. Но впервые он не хотел обо всем рассказывать: Чуе это совершенно не нужно было знать.       — Я слышал многое, — Осаму почувствовал, как слабнет голос разума перед внимательным взглядом чужих глаз, хотя уклончивый ответ был самым лучшим выходом из возникшего положения. — И в каждой истории была доля правды.       Сам он, нисколько не стыдясь наготы, уже стягивал с Накахары простыню, чтобы снова касаться его холодными сухими ладонями — жадно, изучающе, с плохо скрываемой жадностью. Осаму нравилось ловить жадный выдох губами, вжиматься в трепещущую грудь и чувствовать, как Чуя вновь так легко перехватывает его запястья и инициативу. Впервые за столетия раны Дазая не кровоточили и ненавистные бинты, ставшие своеобразной клеткой для прячущегося внутри уродства, раз за разом вероломно с него сдирались.       — Почему на тебя не действует Порча? — в который раз спрашивал Чуя между поцелуями. — Все дело в твоем бессмертии?       Дазай снова молчал, закусывая щеку изнутри. Правда, тщательно скрываемая и оберегаемая временем, несоизмеримым земными числами, свербила на языке, оставалась ожогами где-то в глотке, но так и не оставалась произнесенной. Это было для общего блага: пусть глаза Накахары и темнели после каждого вопроса без ответа — в них виднелось таящееся безумие и огонь Арахабаки, готового на все, что угодно, чтобы вернуть контроль себе и подчинить ослабевший рассудок.       — Ты все узнаешь сам. Пока еще не время.       Рыжие волосы, сминаемые раз за разом шершавыми подушечками пальцев, оказались мягкими и непослушными. Чуя — нежным, чутким и не таким неукротимым, когда дело казалось прикосновений, казавшихся ему чем-то уже почти навсегда утерянным, а оттого сейчас особенно приятным и желанным.       Наверняка Накахара уже смирился с мыслью, что навсегда останется один. А теперь привыкал к тому, что может делить с кем-то собственную постель: прежде такую просторную для одного, но теперь удобную и чуточку тесную для двоих, что заставляло их каждый раз прижиматься так тесно друг к другу, что ноги под утро переплетались.       Чтобы заслужить благосклонность ками, в него нужно верить. И Дазай поверил даже до того, как впервые увидел. Он легко подавил в себе желание избавиться от возможного противника, не только равного, но и единственного, способного изменить привычный ход его жизни. Он верил в Арахабаки и ценил самого по себе Чую, постепенно влюбляясь в них обоих.

Но даже истинная вера способна ослеплять.

complexus