Акрасия

      Юнги убивал беспощадно и до конца. Пожирал людей медленно, мучительно, доставляя своим демонам толику удовольствия. Те словно насытиться не могли океанами крови и просили большего, заставляя Юнги крошить чужое тело, создавая месиво. Его «набитая» рука ни разу не дрогнула; казалось, он даже потерял интерес к своему любимому делу. Но так лишь казалось. Внутри него всё трепетало от разбросанных по полу внутренностей и громких истошных криков. Юнги подобно самому истинному критику вкушал преподнесённое ему блюдо, коим являлся обычный человек. В нём тоже заложены определённые ингредиенты: здесь и алчность, и власть, и гордыня, и даже щепотка самоотверженности. Приятно перебирать данное, насыщаться им и как бы лучше узнавать чужую душу.       К Юнги привязалось прозвище «тёмного жнеца»: он видит то, что другим не под силу разглядеть. Он залезает в самые дальние уголки запылённого сердца и извлекает последние чувства безжалостно, не давая права на раскаяние.       Но существует человек, тщательно опровергающий данное клеймо жнеца. Ким Тэхён. Ещё несколько лет назад он понял, что смерть имеет облик. Это не просто какой-то сбой организма, повлекший за собой летальный исход, и не та дамочка с косой, которую часто любят изображать в книжках. Смерть — это обычный человек с тысячами мёртвых душ за своей спиной. Смерть — это Мин Юнги. Хотя и говорит он обратное, а носит прозвище лишь её посланника. А всё потому, что лишь Смерть в праве так безжалостно и без капли сожалений расправляться с людьми. Пропускать мимо их мольбы и продолжать начатое. Юнги такой же. От него холодом промозглым веет и тёплой гнилью, какую лишь в глубинах Ада можно найти. И это ли не доказательства?       Массивные ботинки наступают в лужу крови, и сверху в неё падает пепел. Юнги шумно затягивается никотином и выдыхает рой молчаливых дымных пчёл. В квартире тихо, если сравнивать с шумом, который царил тут минутами ранее. Миссия успешно выполнена. Минхёк мёртв и навряд ли уже сможет убрать беспорядок, царивший вокруг. Хоть Юнги и старался работать как можно чище, из-за вырывающегося и борющегося за жизнь парня это слегка не получилось. Настолько слегка, что чужая голова сейчас покоится около ног Мина, пугая одним своим видом. Это можно назвать очередным трофеем, принесённым с поля битвы, но парень предпочтёт оставить его в пределах этой комнаты. Не настолько он безумен.       Юнги кидает окурок на пол и, оставляя кровавые следы подошв, идёт к выходу. Там он находит чужие кеды и, быстро переобувшись в них, покидает квартиру. Не хочется доставлять Чонгуку лишних хлопот в виде кровавой дорожки в коридоре и на лестнице. Иначе парню придётся не только распоряжаться зачисткой помещения, но и уничтожением свидетелей. А он явно такому не обрадуется.       — Ты долго, — недовольно говорит Чонгук, когда Юнги садится в машину. Он быстро смеряет его взглядом, находя на пальто пару капель крови, а потом засматривается на обувь, которая точно парню не принадлежит.       — Не смотри так на меня и ничего не спрашивай, а просто захвати потом мою обувь у входа.       Гук тяжело вздыхает, пытаясь выразить этим своё возмущение, но Юнги на это не реагирует, а лишь просит как можно быстрее навести порядок в квартире. Запах крови не так уж и сложно почувствовать, а распространяется он довольно быстро. Чонгук уже успел вызвать «уборщиков» — людей, которые доводят до идеального блеска место казни и избавляются от трупа. Его же задача — следить за их работой и длиной языков и, если что, укоротить те. В прямом смысле этого слова. Неприятный процесс, но обязательный для положения парня.       — Машину можешь взять: я прогуляюсь, — сообщает Юнги и, взглянув на часы, покидает салон Феррари. — И да, ребёнок, будь осторожнее.       — Я не ребёнок, — фыркает Чонгук, немного злясь на прицепившееся прозвище.       Он не то чтобы шибко взрослый, но и маленьким его не назовёшь. С его-то грузом жизни парню давно пора титул старца приписать. Но Юнги не переубедишь: он слегка улыбается и, махнув рукой, идёт вперёд по тёмной улице, в известном лишь ему направлении. А Чонгук меняет гнев на милость и тоже улыбается, ведь только что произошло одно из нечастых проявлений заботы от самого Мин Юнги. Он накидывает на плечи пальто и, приняв безразличное выражение лица, выдвигается к подъезду. Время идёт, а разбрасываться им просто так не стоит. В их работе каждая секунда дорога. Тут не чужие жизни на вес золота, а их смерти. Они и впрямь всегда окупаются.

***

      Когда Хосок заканчивает процесс нанесения тату одному из своих клиентов, Чимин забывает о случившемся часами ранее и даже успевает нарисовать несколько набросков. В этот раз заказ был довольно необычен. С экрана графического планшета на парня смотрел чумной доктор — человек, облачённый в плащ и особую «носатую» маску, напоминающую клюв птицы. Он является олицетворением неизбежной гибели и страха перед ней. Странно просить набить тату с таким значением. Обычно люди наоборот пытаются выразить через изображение какие-то сильные стороны своего характера или пережитые моменты жизни. Тут же всё иначе. Чимин обязательно бы спросил, чем объясняется данный выбор у человека, заказавшего этот эскиз, но того он не видел никогда и даже имени не знает. Хосок сам попросил парня выполнить работу как можно быстрее, что немного на него не похоже. Как правило, наброски заказывают за несколько дней до нанесения тату, а не за пару часов.       — Уже готово? — спрашивает Хосок, заглядывая Чимину через плечо. — Довольно неплохо. Перенеси эскизы на флешку и жди меня у выхода.       — Но ведь ещё рано или у нас резко изменился рабочий график?       — Только на сегодня, — парень протирает капельки запёкшейся крови с бойка тату-машинки и кладет её на стол к ещё нескольким таким же. — Я добровольно решил стать твоим собутыльником и активным слушателем рассказов о трудностях жизни.       Чимин жертву Хосока не оценил по достоинству. Он, конечно, не против компании своего друга, но плакаться о своей якобы отвергнутой фантазии настоящей любви он не намерен. Встречу со своим соулмейтом он никогда уже не сможет назвать чем-то потрясающим, переполненным яркими фейерверками и громкими фанфарами. Но это не повод для отчаяния.       Этот мир устроен так, что невозможно не полюбить предназначенного. Вы так или иначе будете встречаться, чувствовать друг друга и вспоминать. Даже та мимолётная встреча так просто из головы не выветрится. Пак осведомлён об этом, поэтому не намерен так просто отпускать парня, обдающего ледяным бытием. Они страшно разные. Хоть Чимин и не знаком с ним, но может со стопроцентной точностью сказать, что тот его полная противоположность. И от этого становится лишь интереснее.       Когда Чимин покинул салон, на улицы уже опустились сумерки. Из многоэтажек начинали выбираться местные жители и, расползаясь по своим компаниям, задумывали нечто совсем нехорошее. Обычная жизнь «мёртвого района» приходила в действо. Клубы открывали свои двери, включая громкую, порой надоедливую музыку, и приглашали своих посетителей внутрь. Пак по таким заведениям старается не ходить, особенно, если те находятся во владении «ядер». Такое прозвище получили вышестоящие люди, являющиеся центром этого мира. Их не так много, но это не мешает «ядрам» держать под своим контролем некоторые аспекты жизни всего общества. Им принадлежат огромные территории и большинство развлекательных заведений. Связываться с такими людьми опасно и нежелательно, иначе можешь навсегда попасть под зависимость.       Чимин отводит взгляд от компании парней, лишь когда те начинают переговариваться, при этом постоянно кивая в его сторону. Если бы не Хосок, который, как всегда, вовремя появляется около Пака, то ему обязательно бы досталось сегодня. Не следует так долго рассматривать здешних людей: это могут принять за вызов. Чон закидывает руку на плечо Чимина и уводит прочь от салона, при этом распинаясь о том, как хороша их новенькая администраторша.       Они покидают свой район и попадают в центр города, что переполнен огромными мигающими баннерами и гаммой звуков. Чимин даже не знает, что ему больше всего нравится: тихая улочка, где находится его дом, мрачные переулки мертвого района или яркие пейзажи города. Было бы неплохо совместить всё это. Может быть, тогда получилось нечто великолепное, совершенное. Противоположности хороши в своём слиянии.       — Куда ты меня тащишь? — наконец-то спрашивает Чимин, прерывая бурный монолог друга.       Блики центра давно остались позади, а впереди светят огни незнакомого места. Они словно очутились в другой параллели этого мира: тут всё иначе. Люди одеты дорого и буквально готовы ценниками в воздухе махать; пахнет не цветами груши, а номерными парфюмами. И этот запах настолько сильный, что начинает кружиться голова. Здания уже не такие обветшалые, они, идеально отделанные, стоят в окружении рвущейся внутрь толпы, разукрашенных девушек и жаждущих их парней.       Хосок тянет Чимина через всё это месиво и даже успевает переглянуться с некоторыми симпатичными особами. Здешняя атмосфера совсем не располагает для дружеских посиделок, и хочется поскорее сбежать. Чимину словно воздуха не хватает. Он в вакууме, наполненном блёстками и чужими мерзкими намерениями. Желание вернуться на набережную и нарисовать нечто спокойное и приближенное к природе заполняет парня с каждой секундой всё больше. Хосок, словно чувствуя это, ускорят шаг, не давая Чимину и шанса на побег.       Они минуют колоннаду похожих заведений, каждое из которых выглядит настолько маняще, что их владельцам можно лишь позавидовать. Яркие вывески отражаются в глазах Чимина, вырисовывая внутри них громкие названия. В панорамных окнах виднеются симпатичные девушки, на которых из элементов одежды осталось лишь нижнее бельё. Да и то вот-вот норовит слететь с тоненьких ног. Толпы особей мужского пола разных возрастов не отводят своих мутных взглядов от танцовщиц, всё сильнее сжимая челюсть. Чимин на самих девушек не смотрит совершенно, он лишь замечает таймеры на каждом их запястье и печально опускает взгляд. Кажется, у них даже маленькой попытки на настоящую любовь нет.       Хосок приводит Чимина к крупному зданию, вокруг которого рядами стоят дорогие машины. В воздухе пахнет уже совсем иначе. Весь хаос и сумбур остался далеко позади, и рецепторы чувствуют лишь запах гари. Только горят далеко не шикарные постройки, а чужие души. Здесь совершается обряд грехопадения, и его аромат просачивается сквозь тёмные стены.       — Вот и пришли, — Хосок выпускает руку парня из хватки и показывает в сторону красной вывески.       — Знаешь, это немного не похоже на бар, — Чимин читает светящиеся буквы, пытаясь применить свои мизерные знания иностранных языков.       — Это бордель, — усмехается Чон.       — Блеск, но я туда ни за что не пойду.       — А тебя никто и не звал. Здесь работает наш заказчик. Я по старой дружбе пообещал занести ему твои эскизы, так что подожди меня тут, — парень направляется к входу в здание, но тормозит прямо перед дверями, оглядываясь и гипнотизируя Пака. — Только попробуй влипнуть во что-нибудь, Чимин. Я тебя с того света доставать не намерен.       Чимин пожимает плечами, мол, ничего не обещаю и вообще, как бы тебя самого доставать из-под земли не пришлось, и Чон скрывается в затемнённом коридоре заведения.       Вокруг подозрительно тихо. Как будто этот район разделён на две части: одна шумная, наполненная жизнью, которую встретили парни в самом начале, и эта: мёртвая, отдающая неприятной пустотой. Здесь довольно тоскливо, и даже переливающаяся вывеска «Papillon» не спасает. Её название на каждом капоте иномарок отображается и синхронно пропадает. Чимин достаёт из кармана телефон и, дождавшись нужного момента, делает фото. Ему вдруг сильно захотелось изобразить это на картине. Ряды машин, опустившуюся на них темноту и красные буквы, так хорошо гармонирующие с «железным богатством».       Чимин облокачивается о стену притона и достаёт из рюкзака небольшой блокнот. Его внутренности заполнены всевозможными рисунками. Какие-то законченные, а другие уже никогда не дождутся даже капли внимания художника. В руках парня появляется карандаш, и он быстрыми штрихами начинает зарисовывать находящуюся перед глазами картину. Вокруг опять вакуум, но теперь он состоит из запаха дорогой обивки, противных афродизиаков и скрежета стержня.       Такая идиллия продолжилась бы до самого прихода Хосока, но неожиданно запястье Чимина начинает жечь. Он роняет на землю блокнот и хватается за руку. Там, где раньше таймер отсчитывал цифру за цифрой, теперь пусто, но под кожей творится что-то запредельное. Словно каждую венку переплетают с другой, затягивая тугой узел, что причиняет исключительную боль.       Сейчас очень сильно хочется, чтобы Хосок очутился рядом, закинул руку на плечо Чимина, как он обычно это делает, и увёл в бар, подальше от этого места. Потому что Паку не по себе. Ему не нравится болезненная ломка собственного запястья, которая не должна была возникнуть вообще. Такого быть не может: это не по законам нынешнего мира. Но Хосок всё ещё находится в проклятом борделе, а на плечах Чимина всё так же ощущается гнетущая атмосфера.       Неожиданно руку Чимина обжигает чужой холод. Он незнаком парню, но в то же время он уже когда-то ощущал его. Пак медленно скользит по руке, крепко держащей его запястье, отмечает каждую её неровность, тон, контраст и скользит взглядом выше. Идеально выглаженная рубашка, пальто под стать фигуре, запах хвои и цитрусов, напряжённые плечи и знакомый прожигающий взгляд.       — Ты чего тут делаешь? — отчеканивает парень низким от злобы голосом и, не выпуская Чимина, тянет за пределы стоянки, растянувшейся перед притоном.       Пака, подобно детской тряпичной кукле, мотают по неизвестному району не первый час, но с этим человеком ощущается все по-иному. Уже не так сильно раздражают здешние обитатели, что бесцеремонно лапают друг друга у всех на глазах, притон уже не выглядит зловеще, а его вывеска и правда кажется красивой. Найти своего соулмейта может каждый, следовательно, счастье тоже. Именно его испытывает сейчас Чимин, даже не пытаясь скрыть улыбку. Этот парень, что игнорирует все правила этикета, не говорит и элементарного приветствия, смотрит так равнодушно и не думает ослаблять хватку, влияет на Чимина. Он, сам того не понимая, наслаждается прикосновениями незнакомца, подобно зависимому насыщается ими, хотя даже права на это не получал.       Чимин не верил в сказки, не ждал счастливого конца, но он всегда хотел встретить предназначенного. Это не было основной целью парня в жизни, но и в конце списка данное желание не стояло. Пак не мечтатель — он просто хороший мальчик, пытающийся заниматься тем, что ему нравится. Никаких сложностей и препятствий на пути не было до сегодняшнего дня. Тот, кому хочется поведать свою историю, возводит стены и заземляет, причём в плохом смысле этого слова. Парень одёргивает руку и внимательно осматривает Чимина: теперь его очередь.       — Давай, скажи мне, что всё это — стечение обстоятельств, — вновь заговаривает парень, но уже более спокойно, словно и не было той ярости в тёмных глазах.       — Всё именно так и есть.       Чимина одаривают усмешкой, и ему кажется, что весь организм от неё сотрясается. Страх смешивается с эйфорией и создаёт высокоградусный коктейль, не вызывающий опьянения, а исключительную тревогу. Ведь эта усмешка больше на оскал дворовой собаки похожа, от которой хочется бежать со всех ног, даже если знаешь, что укус неминуем.       — Ты хоть осознаёшь, в каком месте находишься? — Юнги хватает парня за подбородок и притягивает к себе. — Ты мазню свою должен по бумагам развозить, а не по борделям шляться.       — Почему ты ушёл с моста?       Юнги застывает. Он всматривается в медовые глаза напротив, находя в тех лишь долю непонимания. Парень не похож на кого-то из его многочисленных жертв. У тех каждая конечность тряслась, а изо рта лишь стоны боли, и мольбы вылетали. А этот мальчик-художник смеет с ним говорить, при этом спрашивая и ожидая ответа. От Юнги ждут чего-то, помимо кровавых следов на паркете и очередной забранной души. Непривычно удивительно.       Он отпускает Чимина, и тот потирает подборок, недовольно посматривая на парня, что принёс ему своими действиями некий дискомфорт. Частички пыли в воздухе наэлектризовываются от исходящего напряжения вокруг. Пак хочет услышать объяснения странного поведения своего соулмейта, но сильнее он желает узнать его имя. Хочется из ранга «незнакомец» перейти хотя бы в ранг «ура, мы знаем имена друг друга» или «возможно, он меня не ненавидит, а просто чуть-чуть не любит». Чимин уже на всё готов, лишь бы это давящее на ушные перепонки молчание было нарушено. Он уже собирается сказать что-то другое, попытаться завести элементарный диалог, но его прерывают.       — Назови мне хоть одну причину того, почему я должен был остаться. Чимин слегка наклоняет набок голову и хмурит брови. Слова парня вызывают в нём сплошное недопонимание. Всё уже предрешено, они друг у друга в клетках программой забиты.       — Я твой соулмейт.       — И что?       Чимин разглядывает чужое насмешливое лицо, начинает злиться и, взяв себя в руки, делает первые шаги к парню. Сам не понимает, зачем он это творит, но так хочется, и внутри всё кричит, что так надо.       — Мы связаны.       — И что? — слегка хриплый голос продолжает повторять одну и ту же фразу, словно пытается вывести оппонента из себя. Правда, ни к чему хорошему это не приводит. Чимин лишь становится напротив парня, так, чтобы их лица находились в паре сантиметров друг от друга, и молчит. Юнги ударить его хочется, приложить об холодный асфальт, смешать с грязью. Но рука даже не дёргается, она покорно остаётся на своём месте, лишь изредка принимая форму кулака.       — Мы должны любить друг друга, — последняя попытка.       — И что? — Юнги переходит на шёпот, продолжая вызывающе улыбаться. Мальчишку дразнить хочется, видеть его лицо, поражённое однотипными ответами. Это и правда приносит некое удовлетворение.       Они уже находятся настолько близко друг к другу, что Юнги может почувствовать запах масляной краски, перебивающий едкую ваниль. Ни первое, ни второе ему не нравится. Этот парень с подпорченными от частого окрашивания светлыми волосами, свитере, норовившем слететь с плеча и смешно сдвинутыми к переносице бровями не вызывает у Юнги ничего, кроме отвращения. Люди, которые так просто уподобились законам этого мира, — слабаки, по его мнению, и этот соулмейт такой же. Они в одном ряду точно никогда стоять не будут.       Чимин чувствует, как его кожу прожигают и начинают копаться внутри, но стоит и сдерживает натиск. Он тоже не чувствует былого цитруса, что витал в воздухе секундами ранее. Теперь от парня напротив пахнет свежепущенной кровью, не иначе. Но это не отталкивает, а ещё сильнее заинтересовывает. Просто у Пака инстинкт самосохранения поломан и восстановлению не подлежит, а это значит, что от задуманного он отступать не собирается. Чимин вглядывается в лисьи глаза, игнорирует гнев плещущийся в глубине зрачков и запоминает резкий прищур. Ещё две родинки на щеке и губы обкусанные, явно не ветром. С этим парнем до неспокойного спокойно. Вроде бы Чимин понимает, что сейчас без скальпеля ему препарируют сердце, вскрывая тугие мембраны, но в то же время швов никаких не остаётся, боли нет.       Юнги ситуация забавляет. Толи он жертву пытает, толи она его. Оба просто прожигают друг друга взглядами: один по-напускному холодный, прячущий внутри тепло, другой истинно насмешливый, гордый. В последнем больше желчи, какой-то тоски и безмолвной просьбы уйти. Но просьбу эту никто выполнять не собирается. Разносчик лазурно-голубой беспечности прямиком из самого детства не отступает. Его рука уже тянется к кулакам, стиснутым до белизны, хочет их разжать, а Мин выжидает этого. Ждёт, когда добыча угодит в ловушку и очнётся от прекрасного сна. Любви нет.       — Чимин, ты чем там занят? — доносится крик со стороны притона, и парень одёргивает руку, словно об огонь обжигается.       — Чимин, значит, — говорит Юнги, поглядывая на раздражённое лицо парня. Видимо тот не особо обрадовался раскрытию своего имени. Даже больше, Пак посчитал это нечестным, ведь имя своего соулмейта он не знает, а вот он уже о его оповещён. И всё благодаря Хосоку, который появляется, как всегда, вовремя.       Чон спешит к своему нерадивому другу, боясь, что тот снова влип в неприятности. Здесь вероятность попасть в них возрастает в геометрической прогрессии, а, зная характер Чимина, можно ещё надвое умножить. Тот информацию фильтровать не умеет и, если что, готов вступить в любую перепалку, забывая про сохранность собственной жизни. Именно из-за этой особенности парня Хосок часто попадает в щекотливые ситуации, выходами из которых частенько становилась драка. Хотя Хосок больше пули предпочитает вместо кулаков, поэтому всегда держит револьвер в ремне джинсов. Не очень хочется использовать его на территории Намджуна, но и Чимина живым домой доставить необходимо. Правда, оружие парню так и не понадобилось. Подойдя ближе, он слегка растерялся и единственное, что смог сделать, так это окликнуть давнего знакомого.       — Юнги?       Теперь пришло время Юнги удивляться. Хосок, человек, с которым его однажды познакомил Намджун, и с коим он после не раз связывался по рабочей надобности, притягивает к себе Чимина и, по-хозяйски закинув руку на его плечо, улыбается. Стабильно наигранно улыбается, всегда так делает. Юнги не то чтобы бесит эта встреча, но и радостного писка не вызывает.       — Юнги, значит, — усмехается Чимин, а Мин щёку изнутри прикусывает и демонов успокаивает. Те тянутся к солнечному парню, хотя знают, что от его же и света погибнут. Да и вообще не очень приятно, когда самому тебе даже видеть этого человека не хочется, а всё твоё нутро уже его обожает. Юнги чувствует себя обессилевшим, словно не он час назад голыми руками чужую шею свернул и острым танто голову отрезал.       — Чимин, — Юнги делает короткую паузу, замечая на лице паренька неподдельную радость, и спокойно продолжает, — иди-ка ты нахуй.       Но, к всеобщему удивлению, Мин не слышит в свой адрес никаких обидных слов или горьких слёз. Чимин лишь громко смеётся, пропуская колкость мимо ушей. Соулмейт, который является дополнением. Ему этим больно не сделаешь.       — Когда мы встретимся? — спрашивает Чимин, всё ещё вытирая капельки слёз в уголках глаз, что появились там от смеха.       Юнги уже вперёд порывается, хочет схватить парня за ворот свитера и разукрасить это довольное лицо, но препятствием становится отстранённое лицо Хосока. Тот Чимина за собой прячет и головой медленно вертит в разные стороны, мол, только тронь. И Юнги правда бы ударил, но правила игры знает, а ещё он знает о связи Намджуна и Хосока, о том, что трогать последнего нельзя. Поэтому он отступает, прячет руки в глубокие карманы пальто и проходит мимо парочки. На Чимина он даже мимолётного взгляда не бросает, а лишь затягивается его запахом противной краски и убеждает себя, что сделал это случайно.       — Тридцать третьего августа, Чимин.

***

      Поход в бар пришлось отложить. Хосок был очень зол и выпивать отказался напрочь, а вот разговор с Чимином откладывать он не стал. Поэтому сейчас парни ютятся в однокомнатной квартирке Пака, что он снимает по дешёвке на окраине города. Она и в правду слишком мала даже для одного человека. Повсюду расставлены полотна начатых или незаконченных картин, паркет местами перемазан краской, и если бы хозяйка увидела данное, то вышвырнула бы парня со всем своим барахлом, а его у Чимина навалом. Кухня тоже попала под сие воздействие хаоса, и весь обеденный стол, кухонный гарнитур и даже подоконник завалены художественными принадлежностями. Если хорошо покопаться, то тут можно насобирать на целый магазин, а про количество потраченных на эти вещицы денег можно лишь нервно закрывать глаза. Пак готов неделю голодать, но сотую кисточку обязательно купит. Он уже без рисования жизни своей не видит. Слишком уж сильно полюбил парень липкую краску, мягкие холсты и вечную мигрень от резких запахов растворителей.       Хосок изучающе смотрит на Чимина, словно в первый раз его видит и постоянно порывается что-то сказать, но сразу же замолкает. На самом деле, он просто не знает, как ему начать разговор. Пак — парень непредсказуемый и может выкинуть нечто сумасбродное, а этого сейчас хочется в последнюю очередь.       — Итак, Чимин, — Хосок ставит кружку с кофе на стол и, сложив руки перед собой, начинает свои пытки. — О чём ты говорил с тем парнем?       — С Юнги? — переспрашивает парень и, получив положительный кивок, продолжает, — я просто решил поговорить со своим соулмейтом, ничего такого.       Хосок вздрагивает, его взгляд темнеет и уже не выглядит доброжелательным. Таким парня можно застать редко. Да, он частенько мог разозлиться, но дальше парочки угроз не доходило. Теперь же его забитые разнообразными татуировками руки напрягаются, под кожей заметно движение мышц, и это не сулит ничего хорошего. Чон — идеалист по своей природе, любит порядок во всём, начиная с мыслей в голове и заканчивая шкафом с одеждой. Тут же, в окружении обрывков бумаги с исчерченными на них линиями, каплями краски на столе и Чимином, что, сам того не осознавая, попал в западню, чувствует себя некомфортно. Ему хочется прибраться, вынести весь сор и протереть пыль. Не в доме, конечно, а у Чимина в голове. Тот, видимо, в полной мере не осознаёт безнадёжности всей ситуации, в которую попал и, подобно наивному мальчику, которому мама рассказывает сказки о предназначенных, верит в счастливый конец. Но такого быть не может, а всё потому, что даже начала Паку не видать.       — Это с ним ты встретился на мосту? — спрашивает Хосок в надежде на отрицательный ответ, и как же велика его печаль, когда тот оказывается противоположным.       Юнги он знает около трёх лет. Ещё когда Намджун был более приземлённым и выходил на контакт с кем-то, помимо своих подчинённых. Чон набил ему самое первое тату и до сих пор продолжает закрашивать участки кожи парня. Только теперь это приходится делать вне салона и ехать прямиком к Киму в его воображаемый кабинет — в притон. Именно в нём произошла их первая встреча с Юнги. И, честно говоря, Хосок мечтает её забыть.       Мин предстал перед ним в дорогом пальто, начищенных до блеска туфлях и с хорошо уложенными волосами. От него веяло какой-то дороговизной, смешанной со сгустками ненависти, засевшими в тканях одежды. Кожа Юнги всегда была бледной, какой только добиваются известные модели с журналов. Только в их случае она не была изрезана остриём ножа. В тот вечер Юнги возвращался с одного из своих заданий и, судя по его внешнему виду, не очень удачного. Но не порезы на коже испугали Хосока, а тот холодный взгляд, наполненный местью и несгораемым чувством проигрыша. В ту же самую ночь по телевизору передали страшные новости: известный своими благими делами главный прокурор города, а также его семья, включая детей, была убита чудовищным способом. Тела пострадавших нашли в ужасном состоянии, словно кто-то прокрутил их через мясорубку.       Хосоку не составило труда догадаться о личности того самого «жнеца». В конце концов, Юнги сам не особо это скрывал. Он пришёл к Намджуну с данным известием на следующий день: как раз тогда Чон по счастливой случайности пришёл к нему обсуждать новый эскиз. Вся страна уже знала об убийстве прокурора, но Юнги всё равно лично доложил об этом Намджуну. Из этого вытекало следующее: Юнги не сам себе господин, и пока рядом Ким, парню можно отдать приказ или же наоборот остановить. И это единственная вещь, радовавшая Хосока при знакомстве с Юнги. Ведь это значит, что он не серийный маньяк и просто так не начнёт буйствовать. У него тоже есть свои рычаги и стоп-кран, который каждым шагом Юнги помыкает. Но в случае с Чимином всё намного сложнее.       — Ты хоть что-нибудь знаешь о Юнги? — спрашивает Хосок, надеясь, что парни ещё не успели толком познакомиться.       — Ну, я знаю его имя, — Чимин подставляет ладонь под щёку и устремляет взгляд в стену. — Ещё у него одеколон цитрусовый, что совершенно не перебивает запах крови. Взгляд тяжёлый, пронизывающий. И самое главное: ему плевать на предназначенного, то есть на меня.       — Думаю, это к лучшему, — Хосок ловит на себе непонимающий взгляд и продолжает, — Юнги — монстр, и любить он не умеет.       — От этого желаннее он не становится, — пожимает плечами Пак, словно опасности не чувствует.       — Ты его даже не знаешь.       — Юнги не даёт мне права себя узнать.       — И правильно делает, — в голосе Хосока слышны стальные нотки. — Чимин, внимательно послушай и поверь моим словам. Юнги не нужны, — парень замолкает на секунду, — ему не нужны обузы. От него не просто так кровью пахнет, этот запах уже в порах у Юнги сидит и никогда не вымоется.       — Прямо говори, — Пак вертит в руках карандаш, пачкая кожу серым грифелем. — Я же всё равно узнаю.       — Юнги — убийца.       Карандаш застывает в чужих руках и падает на деревянную поверхность стола. На подсознательном уровне Чимин это понимал, догадывался, что тот парень, спокойно гуляющий по району, принадлежавшему «ядру», не так прост. Но не такой правды он ожидал. Хочется узнать у создателя этого мира, почему же он так с ним обошёлся. Почему именно Чимин, парень, который вёл спокойную жизнь, не причинял никому вреда и ждал красивой сказки с основным жанром «романтика», сейчас теряет всякую надежду? Он ведь и так никогда не просил огромной, прекрасной любви, как в голливудских фильмах. Чимину бы капли заботы хватило и горсточки понимания. Ему не нужны прогулки, свидания, подарки и совместные фотографии: всё это слишком для парня. Чимин просто хотел быть понятым.       Для этого ведь и нужны предназначенные. В идеале они должны дополнять друг друга, заниматься похожими делами, иметь одни и те же привычки и крепко любить. Смотря на людей, чьи таймеры уже сгорели и теперь они счастливо улыбались своей паре, Чимин завидовал. От влюблённых веяло густой умиротворенностью, каким-то спокойствием. А Пак таким похвастаться не мог. Он лишь возвращался в свою квартиру и, выпив обезболивающих, принимался за внеочередную картину. Забавно, что те не помогали, потому что чёрт знает, что там внутри болит. Таблетки желали быть заменёнными чем-то более целительным, вернее, кем-то. Всем известный факт: одно лишь нахождение твоего соулмейта рядом делает мир ярче, а любые тревоги отходят на задний план. Стоит ли говорить, что происходит с людьми, которые потеряли право на такую любовь?       Первое время ещё терпимо, люди пытаются найти замену, руководствуются принципом «всё в порядке». Находят утешение в тех же самых притонах, барах, клубах, ведут разгульную жизнь, а после погибают от чужой руки в какой-нибудь очередной драке или сами догнивают где-то в чужой мягкой постели. С сердцем каждый прожить может, а ты попробуй без души существовать. Этот как сосуд без наполнения, сплошная мгла, заблудиться в которой проще простого, а выход найти практически невозможно. Отвергнутые долго не живут.       — Чимин, я думаю, что ты догадываешься, что делают с обузами, — наконец-то прерывает молчание Хосок. Ему самому этот диалог с трудом даётся, а подавленный вид друга лишь ухудшает ситуацию. Но не может он оставить всё так, боится, что потеряет Пака в этом топком болоте. И ведь самое страшное то, что не из грязи оно вовсе состоит, а из нечто другого, металлом на языке оседающего.       — Избавляются, — хриплый полушёпот срывается с губ младшего, и он несогретым взглядом смотрит на Чона. Помощи не просит, но и к болеутоляющим возвращаться тоже не хочет.       — Верно. А теперь сложи картинку вместе: Юнги не составит труда скинуть с себя этот груз.       Чимина лишь на кивок хватает. Всю прелесть своей судьбы он за эти минуты вкусить уже успел. Теперь ему понятно поведение Юнги, его взгляд, что под кожей елозил, и отвращение, которое он нисколько не скрывал. Немного больно. Чимин тянется к пачке вишнёвых сигарет, что неизменно лежат на столе, и, вытянув оттуда одну, затягивается. Горечь хотя бы жажду слёз перебьёт и успокоиться заставит. Чимин, кстати, ненавидит сигареты, но это так, к слову.       Струйка дыма расползается под потолком и наполняет комнату запахом никотина. Пухлые губы плотно обхватывают фильтр и образ воздушного мальчика-художника рушится. Всё как в дешёвом фильме, снятом любителем: красивый парень с переехавшим на одно плечо свитером, дотлевающая сигарета, квартира, заваленная барахлом, и нераспустившиеся чувства, коим даже попытки на это не дали. Как-то рано пришла горечь разочарования к Чимину, и капли мёда с языка смываются щиплющим нёбо табаком.       — Чимин…       — Как эскиз? Понравился заказчику? — прерывает парень своего друга, потому что на тему эту говорить больше не желает. Хоть внутри и образовался ворох мыслей, нерешённых вопросов, но он сам хочет об этом подумать, один.       — Да, на следующей неделе буду набивать, — Хосок хоть и говорит с Чимином, но понимает, что его не слушают. Тот отрешённо смотрит на перепачканный мольберт в дальнем углу комнаты и приходит в себя лишь когда фильтр обжигает губы. Пак бубнит что-то про собственную неаккуратность и болезненные ощущения, а Хосоку кажется, что совсем не из-за этого в глазах парня застыли слёзы.       — Хочешь, чтобы я остался? — Чон ерошит парня по жёстким волосам и действительно жалеет о том, что рассказал о Юнги всю правду, да ещё и без всякого ослабления. Конечно Чимин не был готов к такому грузу. Он вообще к той страшной жизни не причастен, и Хосок надеется, что и не будет никогда.       — Нет, не стоит, — Чимин натягивает подобие улыбки. — Всё в порядке.       — Не приходи завтра на работу, — Хосок накидывает изрядно потрёпанную кожанку и, не давая другу начать протестовать, продолжает, — отдохни немного. Тем более, посетителей сейчас не так много. Пару дней можно и пропустить.       — Но ведь…       — Давай без всяких «но», — парень тормозит в проёме двери и, развернувшись на пятках, сталкивается с возмущённым взглядом двух карамельных глаз. — Я твой начальник, и спорить со мной не стоит, так что наслаждайся краткосрочным отпуском.       После этих слов Хосок прощается с Чимином и, пропуская мимо ушей его проклятия, исчезает в проёме лестницы. В квартире снова наступает тишина, перебиваемая лишь каплями воды, падающими на железное дно кухонной раковины. Пак семенит мимо рядов картин и разбросанных около них кисточек, плюхаясь прямо на незаправленную кровать. Глядя на эти завалы, можно подумать, что здесь живёт самый беззаботный человек в мире, что убираться не умеет вовсе. Но на самом деле Чимину просто не хватало на это времени и сил. С самого утра и до вечера, в лучшем случае до обеда, он на учёбе, а потом парня ждёт работа, которую он по праву может назвать любимой. Домой он возвращается ближе к полуночи, полностью измотанным и вялым, хотя впереди Чимина ждёт куча заданного на самостоятельное изучение материала. И так по кругу. Но благодаря Хосоку парню выпадает пара выходных, и, может быть, их он потратит на приведение квартиры в божеский вид. Всё-таки перспектива жизни на улице его не радует, а хозяйка церемониться с Паком не станет.       Чимин переворачивается на живот и, свисая с кровати, руками нащупывает рюкзак. Всё так же, не смотря на него, он отыскивает внутри блокнот и, удобно устроившись на постели, перелистывает изрисованные страницы. От листов до сих пор пахнет испорченностью, яркими огнями гиблого района, затаившегося среди огромных высотных зданий с панорамными окнами. Последняя зарисовка останавливает Чимина и он, взяв карандаш с прикроватной тумбочки, принимается за незаконченную работу.       Из-под грифеля выходят длинные ряды машин, что окрашиваются в красный оттенок горящей вывески. Они вторят ей подобно отражению луны в лужах или скатывающихся по щекам слёз. Пак прорисовывает каждую деталь притона, словно боится его обидеть. Это место не священно, но наполнено чем-то, отдающим небесами. Наслаждением. Дальше карандаш начинает выводить широкоплечую фигуру, облачённую в чёрное пальто. Сквозь бумагу передается блеск антрацитовых глаз, что, слегка прищурившись, заглядывают под рёбра и, выловив нужное, с пронзительной болью покидают чужое тело.       Чимин, сам того не замечая, рисует Юнги.       Часть здравого смысла подаёт парню сигналы, прося остановиться, но руки не слушаются. Они прорисовывают каждую родинку, трещинку на губе и складку рубашки. В клетках организма разливается злая отрава бессилия, заставляющая всё сильнее нажимать на грифель, буквально прорывая бумагу. А тёмные глаза уже перенимают цвет вывески и вторят десяткам машинам, становясь с ними в один ряд, к экземплярам, что так же дороги, прекрасны и неприкосновенны.       — Просто отлично, — тихо шипит Чимин, когда, очнувшись от охватившего чувства вдохновения, видит изображённые контуры знакомого лица.       Он злится на самого себя и, откинув блокнот на пол, закрывает глаза. Всё, хватит с него приключений. Конечно, Чимину страшно отказываться от предназначенной любви, но в то же время ему страшно на неё соглашаться. Это как ходить по тонкому канату из стороны в сторону — в итоге всё равно упадёшь. Потому что Чимин не чёртов канатоходец и шутить с собственной жизнью ему очень не хочется. Парень не желает гнить от несостоявшейся любви, но и не мечтает умереть от пули во лбу.       Юнги неприятный человек. Один лишь его вид нагоняет страх, что по всему периметру едкими пятнами разрастается. Он Чимину не позволит стать одним из эпизодов его собственного фильма, даже кадром, мгновением. Юнги предпочтёт запереть мальчишку в дальней комнате своей памяти и позабыть, никогда не вспомнить. Пак эту участь с трудом принимает и, закусив губу, поворачивается к стене, утыкаясь в мягкую подушку. Он сильно жмурит глаза, боясь, что в них попадёт луч искусственного освещения и заставит те слезиться. И нет-нет, это не из-за обиды, грузом обвалившейся на парня. Чимин правда не плачет.

***

      Вывеска клуба озаряет многочисленные лица людей, что наставляют друг на друга дуло пистолета. Район затихает, впадает в анабиоз и просит жителей скрыться в глубинах тёмных переулков. Калейдоскоп блёсток спадает на плечи обнажённых девушек, затерявшихся в стенах притона и боящихся услышать незнакомый топот ног среди длинных бархатных коридоров.       Юнги стоит у самого входа в «Papillon» и, сплёвывая сгустки крови на асфальт, покорно ждёт своей смерти. Сегодня он позволил себе допустить ошибку и в какой-то степени рад за неё поплатиться. Жить сложно и неинтересно. А реки собственной крови, что так хорошо смотрятся на фоне притона и освещаются красным неоном, нисколько не страшат. Он играл лишь главные роли — пусть они и не всегда были велики. Зато в них было больше соли, желчи и награды побольше. Теперь пора принять основной приз — глубокую яму среди однотипных могил.       Чимин просыпается.