Акрасия

      Чимин возвращается на учёбу в понедельник. Первые две пары он проводит в попытках заснуть, расположившись на задних рядах аудитории и совершенно не заботясь о скучной лекции преподавателя. Все выходные парень был полностью занят на работе, без возможности лишний раз вздохнуть. Хосок решил взвалить на Чимина как можно больше заказов, чтобы тот не думал о всяких глупостях — Юнги, если быть точнее. Сам он у Пака о том, как прошла их встреча, даже спрашивать не стал и нравоучительных бесед тоже не проводил, отдав предпочтение изматывающей работе. И это, на самом деле, помогло. У Чимина даже свободной минуты не было для того, чтобы погрузиться в свои мысли и, перебирая их, вновь начать хандрить. Каждую свою эмоцию он предпочёл выбрасывать на бумагу, создавая красочные наброски татуировок, несущие в себе оттенки отчаянья и липкой печали.       На самом деле, сложно объяснить то, что Чимин сейчас чувствует. Смесь пустоты и какой-то ограниченной тревоги, зациклившейся на одном единственном человеке. А ещё огромную усталость, облепившую всё тело и старающуюся уронить Пака прямо на землю. Такое странное ощущение дарит разве что несбывшаяся мечта, к которой ты стремился всю свою жизнь. Апатия и никакого, даже самого крохотного желания на то, чтобы возродить ничтожные попытки на счастье. Тут уже начинаешь задумываться о том, что ты сделал не так или где согрешил в прошлой жизни, раз в этой настолько не везёт.       С чувствами всё ещё сложнее. Можно начать с того, что Юнги ему интересен, а закончить тем, что он пугает и лишь отторгает. Чимин чувствует себя средством, даже не вещью, а оттого эти «отношения» становятся только унизительнее. За помощь его не благодарят, а холодом одаривают, что, кстати, уже успел приесться.       В голове полный беспорядок и схемы перегорели. Нет уже былой лёгкости и чувства того, что дальше всё будет хорошо. Чимин, кажется, теряет свой нимб над головой, а с ним и всякие надежды на привилегии ангела. Ему самому придётся бороться с мутной водой, пачкая крылья и захлёбываясь в криках мертвецов. Юнги щедр на подарки. И Чимин правда не удивится, если тот уже готовит самый пышный букет лилий на его могилу.       Но самым дорогим, изысканным подарком стал страх. Он обёрнут в золотую ленту и покоится у сердца. Страх этот просыпается каждую ночь, когда Чимин ложится в кровать и закрывает глаза. Под веками парень видит реки крови и горы мёртвых тел, что служат огромными берегами. Сон стал самой страшной пыткой и диким ужасом, который побороть Чимин не в силах. Теперь на его столе помимо кучи кисточек и испорченных рисунков находятся пачки снотворного, служащие единственным спасением от призраков минувших дней.       Кажется, что из прошедших двух суток Пак спал максимум четыре часа. Организм истощён работой, зубрёжкой пропущенных лекций и лабиринтами мыслей, которые никак не желают заканчиваться. Чимин с удовольствием бы задержался дома ещё хотя бы на день, но самостоятельное изучение материала совсем не выглядит радужно. Поэтому парень осознаёт, как же сильно ему необходимо вернуться к старой жизни. Правда, пока это получается относительно плохо. Радует лишь то, что сны, где главным смертником является Юнги, закончились и дали Паку отдохнуть от душевных истязаний. Не нужно размышлять о правильности поступков, взвешивать за и против, а главное — думать о том, кому ты в принципе не нужен.       Но разве звёзды могут сиять без темноты?       Преподаватель наконец-то отпускает студентов, заранее предупреждая о скорых экзаменах, тем самым портя всеобщее настроение. Чимин, что так и не смог заснуть ни на секунду, тащится в другую аудиторию, по пути отбиваясь от надоедливых одногруппников. Те шумно обсуждают какие-то гадкие университетские слухи, а Паку кажется, словно каждое их слово громом колокола отдаётся в голове. Поэтому ему приходится ускорить шаг и под удивлённые взгляды скрыться за поворотом.       — Чимин, подожди секунду, — слышится громкий голос из открытого кабинета, мимо которого промчался парень.       В коридор выходит мужчина средних лет, но уже с явно проявляющейся сединой. Его руки перепачканы яркой краской, использованием которой он никогда не пренебрегал на своих уроках живописи.       — Профессор Вон, Вы что-то хотели? — улыбаясь, спрашивает Чимин и чуть ближе подходит к мужчине.       Пак считал Господина Вона одним из лучших преподавателей университета, если не всей страны. Он никогда не пользовался своим статусом в корыстных целях и мог расположить к себе любого студента. Чимин же, в свою очередь, стал его излюбленным учеником. Открытость парня, ответственный подход к любому делу и, конечно же, явный талант, пришлись профессору по душе. Он всячески старался помочь Чимину, и возможность поучаствовать в выставке стало меньшим из того, что профессор смог предложить.       — Да, я хотел бы поговорить с тобой насчёт приближающейся выставки. Тема пейзажей довольно-таки распространена в искусстве, но нам необходимо нечто отличающееся. У тебя есть что-нибудь на примете?       Чимину хочется ответить, что да, у него есть готовое полотно, которое действительно отлично получилось. Там и краски не блёклые, словно оживляющие водную гладь и яркие отблески заката на ней, и даже может показаться, что от поверхности картины дует лёгким ветерком, который оседает в волосах весенним теплом. Но со временем пейзаж перестал казаться таким оживлённым. Река с её мёртвыми обитателями плохо гармонирует с растительностью по берегам, а кроваво-красное солнце явно желает окрасить волны в более устрашающий оттенок.       — Есть набросок, — врёт Чимин. — Думаю, что закончу его за пару дней.       Профессор Вон одобрительно кивает и продолжает разговор о выставке, рассказывая о судьях и как лучше им угодить. Чимин же его совсем не слушает. Перед глазами вновь разливается река, ограждённая узкими, старыми перилами, и глубокое, холодное дно. Перед парнем открывается вторая, до этого неизвестная сторона этого мира: полная мерзости несмешной и хаоса разъедающего. Значит и картина должна быть более реальной, передающей настоящую «красоту» этого мира.       Пора добавить немного смертельно-алых оттенков в пейзаж.

***

      На небольшом кофейном столике стоят два стакана, которые воронкой заполняет терпкий ром. Парень в идеально наглаженном костюме и дорогих итальянских туфлях делает пробный глоток и смакует сладость на языке. В его тёмных глазах отражается блеск массивной люстры, а, может быть, градуса, и он их медленно прикрывает. Желудок обжигает алкоголь и несётся по венам, обволакивая необычным для тела расслаблением. В воздухе витает напряжение, а вместе с тем — нарастающее удовольствие победы. Он представляет собой надменность, жажду поединка и жуткую тоску по итальянскому вину, которое так ему и не предложили. Гость с завышенными ожиданиями и утонувшими надеждами делает ещё один глоток рома и, поправив выбившиеся пряди светлых волос, откидывается на спинку кресла.       — Ты почти не опоздал, — усмехается Намджун и, даже не притронувшись к алкоголю, продолжает рассматривать творение преисподней, что сидит напротив.       — Я почти спешил, — поправляет его парень и, поставив стакан на стол, готовится к продолжительному разговору. В его взгляде видна заинтересованность, а вместе с тем желание покинуть помещение. Но всё ещё невыполненная работа не позволяет даже шага к двери сделать. — Наслышан о твоих безрассудных делах. Юнги совсем уже не справляется, да?       На месте улыбки появляется оскал, что без труда позволяет понять, насколько сильно сейчас раздражён Намджун. Ему пришлось переступить через ненависть и самолично пригласить сюда этого вздорного парня, что, скорее всего, уже начал рыть для Кима могилу. Их свели обстоятельства, а развело нечто большее, и оба так сильно надеялись на ошибку и на то, что более не встретят друг друга. Но их вновь объединяют те же самые обстоятельства, и, кажется, уже плевать на «нечто большее».       — Юнги нет равных, поэтому-то ты всё ещё не на его месте, Джин, — имя гостя Намджун произносит с натугой, словно каждая его буква способна нанести вред, выстрелив подобно пуле.       — Да, конечно, — кивает парень, и на секунду может показаться, как на его лице мелькает печаль, но она также быстро пропадает, заменяясь стальной занавесой безразличия. — Перейдём сразу к делу: что ты конкретно хочешь от меня, и, конечно же, какова будет плата?       — Это касается Минхёка, — Джин кивает, как будто заранее знал причину своего визита. — Мне всё не даёт покоя одна вещь: как его клан смог узнать, кто именно замешан в убийстве наследника?       Джин снова берёт в руки стакан и взбалтывает алкоголь, при этом задумчиво смотря на своё отражение. Намджуну остаётся лишь догадываться, что творится в голове этого парня, потому что вырывать его из мыслей он не собирается. Это даже ему в плюс идёт, ведь только так Намджун имеет право детально рассмотреть гостя: украдкой, но в то же время жадно, буквально пожирая каждый участок чужого тела. Джин за прошедшие два года отсутствия совсем не изменился. Всё такой же гордый, с поступью небожителя и глазами, на дне которых обитает непрощённое предательство. Парень, восхваляющий Италию, окутанную фресками великого Рафаэля Санти и длинными дорогами, которые он объехал на любимой Ламборгини, пропахшей запахом цветов, что растут там даже по обочинам.       И смотрит на него Джин всё так же. Мимо. Он сидит, трёт ободок стакана или кольцо, гипнотизирует чужую шею, острые ключицы, ворот неброской рубашки — но не лицо.       — Юнги точно не мог ошибиться, ведь так? — ещё раз переспрашивает Джин для достоверности и, получив чужое одобрение, продолжает, — тогда проверяй окружение, это же так просто.       — Если бы всё было «так просто», то этого разговора не состоялось бы.       Намджун говорит уверенно, ловит секундный насмехающийся взгляд и пыль силикатную на языке ощущает. Она сушит горло и любую попытку заговорить на корню пресекает. Алкоголь не освежает, а лишь доставляет всю затхлость в самые глубины, к остальному спрятанному барахлу. Поэтому Намджун не наливает себе больше ни глотка: Джин жжение в глотке в тысячекратном размере заменяет.       — Подозреваемые уже встретились с крышкой гроба, — Намджун смотрит на почти незаметные разводы крови, облепившие низ его стола, и вспоминает, как мерзко выглядели подчинённые, когда Юнги поочерёдно лишал их конечностей. Те дёргались, молили своего господина о прощении и громко кричали от каждого глубокого надреза кожи.       — Тогда в чём проблема?       — В Чонгуке.       Выражение лица Джина резко меняется. Гордость тонет внутри, позволяя проявиться удивлению и озабоченности в каком-то смысле.       — Ты до сих пор держишь этого бедного ребёнка при себе?       — Он сам выбрал этот путь, и тебе ли не знать, что сойти с него уже невозможно.       Джин закатывает глаза, явно отвергая слова Намджуна, как и, впрочем, всё, что связано с ним. Он самый грязный игрок, у которого в рукаве всегда лежит пара тузов. Чонгука же сложно назвать козырем, но и он не последнюю роль играет. Сейчас парень один из приближённых, доверительное лицо, но всё равно Джину не забыть, с какими муками давались Гуку первые задания. Он никогда не должен был попасть в притон и тем более стать одним из его стражей. Дальше хуже: помощник Дьявола, и нет уже способа спасти. Джин встретил мальчишку несколько месяцев назад в баре. Тот был пьян, хоть и не сделал ни глотка, а зрачки Чонгука напоминали истлевшие угольки. Так происходит с каждым, ступившим на мраморные ступени и прошедшим через лабиринты бархата. И нельзя обвинить парня в глупости или незрелости. Ведь ночная бабочка летит на огонь, потому что не знает того, что обожжёт крылья. Да и в огне порой можно найти своё спасение.       — И что же тебя смутило в нём? Не думаю, что он работает на другой клан. Чонгук один из самых преданных людей, которых я когда-либо встречал, — уверенно говорит Джин, хоть и не был знаком с парнем близко.       — Знаешь, он никогда не врёт, — Намджун хмурит брови и задумчиво смотрит в пустоту, словно старается досконально вспомнить каждую морщинку, прищур или улыбку Гука, что появилась на его лице во время вчерашней казни. — Мне кажется, что Юнги так и не нашёл предателей.       — Минуту назад ты утверждал, что Юнги не ошибается, — Джин усмехается переменчивому настроению парня, но мысленно соглашается с его словами. Чонгук чертовски плохо врёт.       — И я до сих пор придерживаюсь этого мнения.       Намджун замечает изменения в Юнги, видит, как тот соглашается на каждую, даже самую низкосортную работу и выполняет её намного жёстче, чем делал это раньше. Юнги хранит внутри себя бутыль чувств, и те не обязательно являются чистыми, окутанными дымкой прекрасного. Возможно, ёмкость полна гнили и обречённого одиночества. Произойдёт необратимое, если она разобьётся или же ей помогут это сделать. Сейчас на бутыли определённо появилась маленькая трещина.       Юнги ведь и правда до отвращения идеален в работе и неточностей не терпит. Если сказали найти крысу — он найдёт и вытащит из неё каждое слово, а после отравит смертельным ядом. Загвоздка лишь в том, что у них с Намджуном отличаются понятия «ошибки». Все мы смотрим на проблему под разным углом, а, значит, и подходы к её решению будут неоднородными. Юнги услышал приказ: уничтожить предателей; и он выполнил задание — больше нет в клане продавцов-информаторов. Но не они были причастны к произошедшей перестрелке с кланом Ли.       Правда, но не вся.       Ложь, но не совсем.       — Я хочу, чтобы ты работал на меня, — Джин замирает от услышанных слов, а его рука непроизвольно сжимает стакан с алкоголем сильнее. — Временно.       — Зачем? — единственное, что может произнести парень, продолжая прятать глаза под светлой чёлкой.       — Найди настоящего доносчика.       В кабинете воцаряется тишина, прерываемая лишь редким рёвом машин под окнами. Джин даже предположить не мог, чем обернётся эта встреча, и приходил он сюда совсем не для этого. Он бы вообще никогда не переступил за порог притона, если бы не обречённая на вечные скитания тяга к скупой возможности на счастье. Звонок Намджуна был таким внезапным, последним, о чём только мог мечтать парень. Джин не стал отказываться от встречи, потому что та была неминуема, но лишь на неё он рассчитывал. Работать с Намджуном, видеть каждый день, сидящим в этом прокуренном кабинете, узнавать лишь по одному запаху неблагосклонности и походке уверенной — всё это слишком для Джина. Их общая жизнь проиграна, потому что когда-то была поставлена на кон и с дребезгом отдана в руки толстосумам. Намджун может и забыл, но только не Джин. Он каждый момент заснял глазами на киноплёнку и где-то в недрах своей души её спрятал. Там темно, и яркая полоса света от проектора, что воспроизводит отрывки минувших дней, глубоко врезается под кожу и заставляет безотрывно смотреть. Кадры вскрывают старые раны, позволяя прозрачным дорожкам сползать по щекам. Намджун ничего не потерял, а лишь поимел, и речь совсем не о деньгах идёт.       Джин набирает в лёгкие побольше воздуха, выискивает нужные слова, насильно натягивая свою самую хмельную улыбку, которой позавидовал бы любой сомелье. Намджун же пьянеет от неё и глаз не сводит с пухлых губ, желая к ним прикоснуться. Так много неправильного и острого в этой встрече, обстановке, взгляде, но они терпят и всё так же продолжают смиренно сидеть напротив друг друга.       Когда прожектор вновь начинает работать, тем самым причиняя дискомфорт где-то в груди, Джин заговаривает, успевая при этом произносить лишь ничего не значащее «Я». Дверь кабинета негромко хлопает, и в неё проникают ароматы Франции, заполняя помещение призрачными воспоминаниями о лавандовых полях, на которых никто из присутствующих никогда не был.       — Намджун, я пришёл! — весело говорит Тэхён, при этом стараясь хоть как-то уложить растрёпанные после долгого сна волосы.       Джин сидит к двери спиной, но это нисколько не мешает ему узнать парня, потревожившего туман напряжённости, залёгший по периметру кабинета. Единственный, кому дозволено присутствовать около Намджуна чуть ли не круглосуточно, совершенно не волнуясь о правилах этикета, — это Тэхён. Он мог прийти сюда невменяемым, таща по полу испорченную в каплях вина рубашку, при этом невинно хлопая ресницами, прикрывающими расширенные зрачки, или, наоборот, Тэхён мог выглядеть аристократично, сидя в кресле и листая какую-нибудь книгу с биографией известного художника. Парню прощалось многое, и он этим активно пользовался, делая всё, что ему вздумается. Но даже для этой бестии Намджун уготовил заветы, которые Тэхён был не в праве нарушить, и, если же те оставались проигнорированы, он получал сполна, сгорая от мучительных побоев, среди дорогих атласных тканей своей кровати.       Сложно назвать Тэхёна близким Намджуну человеком. Он стал лишь неполноценной заменой, некачественной игрушкой, подобранной на свалке. И, честно говоря, Джину слегка жаль этого парня с ненавистной ему грацией движений рук и сердцем, полного трясины. Тэхён подобен дикому животному, что приручил человек и продолжает кормить с руки, надеясь навсегда привязать к себе. Только вот связь эта ни первому, ни второму не нужна: гнилью от гнили не избавишься.       — Тэхён? — удивляется Намджун, словно напрочь забыл о существовании парня. — Ты что-то хотел?       Выражение лица Тэ резко меняется, сводя улыбку на минимум. Он начал это утро со сладкого пробуждения и ласкового взгляда на таймер, что совсем скоро должен был исчезнуть с запястья. Ждать этого дня ему пришлось чуть ли не целую вечность. Внутри всё трепетало, а увидеть такую редкую улыбку Намджуна хотелось, как никогда раньше. Красивая пелена самообмана буквально накрыла Тэхёна с головой, и он, закрыв глаза на чужую усмешку в зеркалах, направился на самый верхний этаж притона.       Сейчас же ему хочется вырвать лёгкие, чтобы те перестали вдыхать приторный аромат спелого абрикоса, доносившийся от гостя. Кровь внутри пузырится от яда, и кажется, что совсем скоро Тэхён погибнет от его переизбытка. Конечно он знал о своей никчёмности с самого начала: его жизнь клеймом покинутого наградила. И Намджун тоже был осведомлён. Он собственноручно создавал мнимую любовь и сейчас сидит, наслаждается пожарищем в чужих глазах.       Тэхёну не больно — ему противно. И это совсем не потому, что они с Намджуном не пара, а из-за того, что тот забыл о существовании парня за какие-то считанные минуты. Он забыл о том, как сильно Тэ хотел быть его соулмейтом, зачёркивал даты в календаре, жил одной этой мыслью. Сейчас занавес спадает, и обнажается исчерченная алчностью натура каждого, находящегося в этой комнате. А ведь Юнги был прав: явь всегда будет отличаться от твоего выдуманного сна.       Намджун, словно что-то вспоминая, удивлённо вскидывает брови и внимательно рассматривает перекошенное от обиды лицо Тэхёна. То не портит даже нескрываемая ненависть, но оно всё так же не притягивает, руки не тянутся к сползшим на лоб волосам, а обкусанные губы не молят быть исцелованными. В Тэхёне с самого начала не было настоящей притягательности, но даже так он стал главной отрадой для испорченной души Намджуна. Останется ей навсегда.       Никто не успевает сказать ни слова, как Тэхён разворачивается и, не подарив присутствующим даже взгляда, уходит. В сердце врезается ещё одна железная скоба, а отсчитывающий последние секунды таймер действует подобно острому ножу. Самый неправильный мальчик в мире совсем скоро обретёт свою самую поломанную деталь.       — Вот так всё и оставишь? — подаёт голос Джин, ещё больше мечтая последовать примеру Тэхёна и покинуть кабинет.       — Он знал об этой игре с самого начала, и я не виноват в том, что его бурная фантазия настолько сильно показала себя, — Намджун говорит об этом спокойно и с неким наслаждением. Он любил причинять Тэхёну боль — она как плата за каждый подаренный парню вздох шла. — Так что насчёт моего предложения?       — Я согласен.       Удивление. Несказанное удивление сейчас испытывает Намджун, но вместе с тем и тревогу, прорывающуюся сквозь кожу частым пульсом. Все слова, которые он сказал Джину, были лишь жалкой попыткой на обладание чужими потрясающими способностями. Если уж Юнги и Чонгуку верить нельзя, то этот парень точно не подведёт, у него даже соврать не получится. Но Джин согласился, и, кажется, Намджун готов сойти с ума от власти, что теперь держит в своих руках.       — С завтрашнего дня я приступлю к работе, — Джин встаёт с кресла и смахивает несуществующую пыль со своего пальто. Кончики пальцев немеют и не справляются с пуговицами, поэтому он прерывает всякие попытки застегнуть одежду.       Парень практически выходит в коридор, но вопрос Намджуна его останавливает.       — Какова плата?       — Никогда не смотри мне в глаза, — отвечает Джин и, терпя жжение под рёбрами, устремляет взгляд прямо на Намджуна.       Чужие янтарные глаза напоминают Намджуну сплав дорогих монет, которых ему никогда не заслужить. В них отражается вся горечь, накопившиеся бессилие и презрение. Достаточно одного взгляда на них, и Намджун вспоминает что-то, что он потерял. Это как выиграть гонку, но так и не забрать трофей по причине собственной безрассудности. Такие глупые поступки, ради таких глупых возможностей.       Джин не ждёт согласия и выходит из кабинета, поскупившись даже на простое прощание. Он уносит с собой шлейф Италии и как подтверждение своего присутствия оставляет лишь отпечатки губ на пустом стакане. Намджун громко выдыхает, словно всё это время задерживал дыхание, и, подойдя к окну, наблюдает за исчезающим со стоянки Ламборгини. Джин наверняка пьян, но его чувства никогда не позволят оставить машину здесь, в обители дурных воспоминаний. Вернее, именно отсутствие тех самых чувств.       Намджун смотрит на часы, подсчитывая, сколько у него ещё есть времени до следующей встречи. Понедельники всегда загружены разговорами и порой совершенно ненужными звонками от партнёров по бизнесу. Усталость накатывает намного раньше, а идея придушить кого-нибудь сопровождает парня буквально до самой ночи.       Теперь же начало недели будет ассоциироваться с несогретыми речами знакомого голоса, улыбкой натянутой, холодком отдающей, и исчезнувшим с запястья таймером, что оставил ожог с обратной стороны каждого участка кожи.

***

      Тэхён медленно спускается по ступеням и впервые не может игнорировать чужие мерзкие голоса за стенами. Сейчас как никогда раньше хочется иметь тумблер, который сможет выключить слух или вовсе его лишить. Потому что ночью к Тэхёну обязательно придёт Намджун. Он будет чертовски зол, а его сильные руки — неконтролируемы на покрытой синяками шее своей излюбленной шлюхи. Слушать пропитанные грязью слова, лживые признания в любви и шелест собственных простыней Тэхён более не может. Такая жизнь становится невыносимой, а тугие цепи — всё короче. Совсем скоро парня убьют, лишь бы он не смог двигаться, а просто принадлежал. Тэ станет обычной шкурой убитого зверя, которую топчут ноги в дорогих домах.       Несколько лет назад, когда Намджун вытащил Тэхёна из самого настоящего дерьма, последний боготворил его. Приписал нимб и, закрыв глаза на все страшные деяния парня, полюбил. Тогда краски ещё не были настолько темны, а кандалы на руках не оставляли кровоподтёков. Тэхён сам не заметил, как превратился в безвольную марионетку, к которой наживую пришивали верёвки. Кукловод совсем не жалеет свою игрушку, и, честно говоря, она сама уже давно не против быть просто выброшенной. Тэхён слегка подрастрепался, и глаза-пуговки более не светят задором. Внутри сплошь и рядом бесформенное отчаяние и безмолвные мольбы о помощи. Только вот Намджун не отпустит его никогда. Он измучит, обескровит и оставит в уголке комнаты с наполненными слезами глазами. Единственным способом покинуть притон становится смерть, и то она без Юнги сюда не заявится. Тэхёну кислород со всех сторон перекрыли, и он правда проклинает тот день, когда полюбился самому настоящему монстру.       Парень медленно спускается по ступеням, даже через подошву обуви чувствуя холод мрамора, и, прикрыв глаза, ощупывает стены. Бархат действует успокаивающе. Он всегда тёплый, нагретый под приглушённым светом ламп. В комнате Тэхёна чаще царит холод, и стены там отделаны противным атласом, чтобы при встрече с ними лицу было не так больно. Клиенты разные попадаются и не всегда жалеют проституток, считая их дешёвой вещью с полки, не иначе. У Тэхёна же посетитель один, он вечный и никогда ещё не пренебрегал возможностью оставить пару капель чужой крови на дорогих тканях. Боль спустя столько лет ощущается уже не так сильно, но холод стен каждый раз проникает под кожу парня и тушит последние языки пламени. Совсем скоро там останется лишь пожарище да пепел, что когда-то был прекрасным сооружением искристой души.       — Прошу прощения, — чья-то рука хватает Тэхёна за запястье, заставляя парня вздрогнуть от неожиданности. — С Вами всё в порядке?       Тэхён не спешит открывать глаза, и, может быть, поэтому со стороны он выглядит, как сумасшедший. От незнакомца не веет опасностью — тот, наоборот, источает лишь спокойствие и непонятное чувство чего-то знакомого, давно известного. Это сводит Тэхёна с ума, и он как кошка готов прямо сейчас замурлыкать у чужих ног, стать самым преданным питомцем. А ещё этот головокружительный запах — кофе со вкусом грецкого ореха, — он просто не даёт спокойно дышать Тэхёну, буквально приказывая жадно его глотать, потому что такой возможности может больше не представиться. Нестерпимо вкусный.       Пальцы, крепко держащие запястье Тэхёна, разжимаются, оставляя на коже невидимые ожоги. Парень недовольно морщится от вновь накатившего на плечи холода и наконец-то открывает глаза, позволяя себе в полной мере разглядеть незнакомца. И Тэхён правда не знает, как он до сих пор не превратился в ту самую ласковую кошку, ведь в его зрачках отражается тот самый настоящий хозяин. Он совсем не похож на Намджуна, даже чёртовой капли сходства не имеет. Перед Тэхёном стоит парень, чьи тёмные волосы спутаны весенним ветром, а руки согреты тёмными чернилами. И одевается он совсем не так, как здешние посетители, в нём и намёка на дороговизну вещей нет: обычные потёртые джинсы, футболка и кожаная куртка, что старательно пытается прикрыть каждую значимую надпись, влитый под кожу рисунок. Тэ словно в бреду не может оторвать взгляда от незнакомца, продолжая сканировать участки кожи, игнорируя пальбу невидимых эскадрилий в ушах.       В один момент их взгляды встречаются: один — пронзительный и удивлённый, другой — изучающий и полный надежды. У обоих в радужке плещется сладкая мгла, что поглощающе действует на парней, и никто из них не замечает жжения запястья, боясь лишний раз пошевелиться. Каждая секунда подобна часу, но и её не хватает для того, чтобы отпечатать в мыслях идеальный профиль, воздух его парфюма, солнце между ресниц, острые скулы, ключицы с выглядывающим на них хвостом змеи, тёплый белый свет, что так ужасно гармонирует с испорченными стенами притона и так хорошо подходит одному поломанному мальчику.       Неожиданно по коридору разносится чужой грубый голос, и Тэхён вздрагивает, возвращаясь в гнилую реальность. Он с опаской оглядывается, думая о том, как бы остаться незамеченным. И совсем не о своей безопасности он думает сейчас, что удивляет и заставляет внутренних обитателей его сердца смиренно замолчать, прекратить диктовать свои правила. Этот парень, что одним своим взглядом заставляет органы Тэхёна переплетаться между собой, не должен пострадать лишь потому, что последнего здесь за цепную собаку держат, которая даже взгляда лишнего не достойна.       И, кажется, незнакомец нутром чувствует чужую панику и отпускает Тэхёна из собственной ауры, что сплошным спасением пропитана. А у Кима в груди всё скручивает и хочется вцепиться в этот продажный бархат, потому что холодно и страшно. Его на куски разрывает и хочется кричать, высказать то, что копилось внутри все эти годы. Тэхён уверен, что его выслушают. Этот человек каждому слову парня внимать готов. Да он даже будет слушать про тот чёртов перегоревший неоновый фонарик — заменит его, залатает и вернёт на место, чтобы дальше продолжал быть любимым.       Но Тэхён молчит и, собрав последние крохи сил, устремляется вперёд по коридору мимо манящей фигуры. Он бы даже глаза готов закрыть, да упасть боится, разбиваясь на тысячу мелких осколков. И последним, что врезается в его память, становится чужая усмешка, которая изо дня в день мелькала в отражении зеркал, окружающих комнату Тэхёна. Её обладатель всегда знал правду и каждый раз насмехался над глупостью парня.       Это не первая их встреча и точно не последняя. Ведь один так сильно возжелал стать безвыходной скорбящей надеждой, попытающейся заманить в свои объятия потерянный луч солнца. А второй захотел стать ужасной преданной потребностью, что однажды заставит обернуться безразличного к этой жизни парня.