Акрасия

      — Я? — еле слышно спрашивает Чонгук, сжимаясь под серьёзным взглядом Юнги. — Я должен убить твоего соулмейта?       Прямо сейчас Юнги готов продать остатки своей души Дьяволу, дабы заключить с ним ещё одну сделку, и попросить даровать ему возможность контролировать время. Он бы с удовольствием отмотал эти минуты и вновь зашёл в квартиру, но при этом игнорируя разваливающиеся кеды Чонгука и его самого в принципе. Втягивать в это грязное дело парня не хочется, но они напарники и работу им придётся выполнять вместе, даже если та может поставить обоих под прицел оружий собственного клана.       — Не пугайся ты так, — Мин несильно похлопывает младшего по плечу, пытаясь хоть как-то заставить того расслабиться. — Всё намного проще, чем кажется. Нам просто необходимо найти похожего на Чимина парня, можно хотя бы телосложением или ростом. Он такой низковатый, — Юнги машет в воздухе рукой, указывая примерный рост соулмейта, и, конечно же, умалчивает о том, что сам имеет ту же отметку. — Блондин, пара родинок на щеках, губы пухлые, вишнёвые больше, а ещё…       — Юнги, ты о ком сейчас говоришь?       Мин пару раз моргает и, когда начинает понимать, что примерно с минуту в красках рассказывал о том, кого вроде бы убить надо, проявляет желание прямо сейчас молча выйти из комнаты и закрыться в ванной. Возможно, до утра или до того момента, как уйдёт Чонгук. Просто Юнги никогда не признает тот факт, что в его голове уместилось столько информации о Чимине, хотя он так старательно пытался даже лишнего взгляда в сторону того не отпускать. Становится всё сложнее задуманное величать «победой».       — Его зовут Чимин? — неуверенно спрашивает Чонгук, замечая чужое замешательство и явную просьбу забыть всё услышанное. Юнги осторожно кивает, не сводя пристального взгляда с парня, и слегка наклоняется вперёд, словно весь разговор находится под грифом «совершенно секретно». — И мы его убьём, вернее, я?       — Ну почти, — Юнги пожимает плечами. — Фактически.       Они опять играют в молчанку, разглядывая лица друг друга в попытке найти зацепки, что приведут к разгадке настоящих эмоций собеседника. Пока у обоих плохо получается, и Чонгук, перегруженный поступившей информацией, незаметно начинает ковырять обивку дивана, за что тут же получает по рукам.       — Как бы мы убьём его для всех, но Чимин будет жить, — Юнги громко вздыхает, и не в силах больше выдержать давящую атмосферу, откидывается на спинку дивана, пряча лицо в ладонях. Он так чертовски ненавидит Чимина прямо сейчас, что начинает задыхаться от рук противоречий, вылезающих из-под паркета. Внутри всё горит, ураган злости бушует и рушит бетонные стены. Юнги так ненавидит быть слабым. — Чонгук, у меня не получается его убить. Я раза три пытался, правда. Но пальцы немеют, а курок пистолета, словно ржавел все эти годы, отказывается подчиняться. Мне на него плевать, понимаешь? А он каждый грёбаный раз прибегает и предупреждает, предупреждает и потом терпит, терпит.       Юнги отнимает ладони от лица, и его руки устало падают по бокам тела.       — И не то чтобы я переживаю за сохранность его жизни, просто…       — Просто ты благодарен ему? — заканчивает фразу Гук, искренне понимая, насколько парню сложно говорить о таких чувствах.       И, конечно же, Чонгук никогда не скажет, что из-за того самого ненавистного соулмейта Юнги готов убить человека.       — Да, думаю, да. Я же могу быть благодарен? — он задаёт этот вопрос потолку и, не нуждаясь в ответе, продолжает, — мне всего лишь нужно, чтобы Намджун удостоверился в его смерти. Он Чимина даже в лицо не видел, ему только описание общих черт могли донести, и то не факт.       — Но тогда зачем тебе я? Почему ты говоришь, что Чимина убью я, если в итоге мне лишь придётся найти тело, а потом просто уничтожить улики при зачистке?       Юнги усмехается.       — Ребёнок, а кто по-твоему в этот раз будет вершить судьбу невинного человека? Кому придётся найти того, кто поплатится всем, не делая при этом ничего плохого? — Чонгук согласно кивает, в миг грустнея и отводя взгляд в сторону. — А, кстати, ты знаешь, что Джин теперь работает на Намджуна?       Гук округляет глаза и замирает. Он знал об этом парне не так много, но даже той капли хватало для того, чтобы начать обходить Джина стороной.       — Наш глава усомнился в каком-то из звеньев клана и что-то мне подсказывает, что тут не обошлось без последней стычки с Минхёком. Мы облажались, и поэтому Намджун решил усилить защиту. Но Джин нигде долго не задерживается, а лишь выполняет чётко поставленную перед ним цель. Как думаешь, кто ей стал?       — Мы? — неуверенно, с теплящейся надеждой на отрицательный ответ, спрашивает Чонгук.       — Вероятнее всего. Я встретил его сегодня, совсем не изменился: такой же загадочно-противный. Джин упомянул о моём промахе, и, скорее всего, именно рядом со мной он будет крутиться ближайшую неделю, а может и две. Так что тело найдёшь ты, а потом я с ним разберусь. Держу пари, что этот «промах» заключается именно в Чимине, и после того, как мы от него «избавимся», Джин уйдёт.       — А если нет? Что, если не за этим он решил вернуться?       Юнги поворачивает голову к парню и морщит нос, выражая недовольство к такому ответственному подходу своего напарника. Он тут столько сил потратил на разговор, а Чонгук всё продолжает ковыряться в деталях.       — Давай будем думать о проблемах по мере их поступления, — он встаёт с дивана и, взъерошив волосы Гука, идёт на кухню.       Единственное, что побывало в его желудке за весь день, — это противная, хлорированная вода Намджуна, а она от голода ну уж совсем не спасла. Хотя похвастаться огромным выбором продуктов в своей квартире Мин тоже не мог. Он привык ходить в рестораны, когда на бизнес-ланчи делают хорошие скидки. Но в последнее время было слишком много проблем, чтобы успевать забегать в подобные заведения, а продолжать портить организм перекусами как-то совсем не круто. По крайней мере, об этом всегда говорит Чонгук.       — Тогда, может быть, у тебя найдётся фотография Чимина? — Чон влетает на кухню, запрыгивая на один из стульев и заинтересованно рассматривая спину Юнги, что в мгновение выпрямляется. — Мне же нужно найти жертву.       — Ты правда думаешь, что я таскаю его фото, в рамочке такое, под чехлом телефона, например? — Юнги опирается об кухонный стол и, сузив глаза, внимательно смотрит на младшего.       — Но как тогда мне начинать поиски? — бурчит Чонгук.       — Он сам появится. Просто дождёмся моей смерти, — пожимает плечами Юнги и вновь отворачивается, принимаясь искать в холодильнике хоть что-нибудь похожее на еду. Желательно съедобную.       — А, ну хорошо, — кивает Чонгук, собираясь уйти и продолжить играть в игру на приставке, пока старший не выбросил её в окно, как вдруг застывает и вновь плюхается на стул. — Что ты сказал?

***

      Противное тепло, исходящее от чужих рук, душит всё существо Тэхёна. Он сжимает атласные простыни и, не переставая, продолжает считать неоновые фонарики, обязательно вычитая из общего количества сломанный. Это слегка расслабляет его, но ужасный запах алкоголя, забивающийся в нос, отвлекает, заставляя мечтать о том, чтобы его просто ткнули лицом в подушку.       Сегодня Тэхён не ждал Намджуна. Как и в прошлые два дня после исчезновения таймера. Глава был так сильно занят вопросами недавней стычки с чужим кланом, что часами не покидал стены своего кабинета. Тэ часто слышал знакомую поступь жнеца в бархатных коридорах и порой надеялся, что он остановится напротив комнаты двести тридцать пять. Юнги не появлялся у парня рекордное количество времени, заставляя того загибаться от одиночества. Запах цитруса перестал смешиваться со свежестью лугов Франции и пачкать их кровавыми следами. Чонгук же и так был не частым гостем борделя, а сейчас даже писать реже стал. Конечно, у него хватает работы, да и заботы о поставке оружия временно переложили на его плечи, пока Намджун не найдёт новое доверенное лицо. Прошлый управляющий слегка не справился, и Юнги пришлось избавиться от него, заставляя всю округу вздрогнуть от обезображенного трупа, лежащего на скамейке парка.       Эти два дня Тэхён ни разу не прикоснулся к спрятанным под матрасом пакетикам с дурью. Даже если его тело начинало дрожать, а по спине текли капли пота, парень продолжал терпеть и прятаться в тёмных углах комнаты. Но всё-таки самым главным отказом Тэхёна стала полная изоляция от предметов, в которых можно разглядеть своё отражение. Правда, за эти годы опыт показал, что не только сам Ким способен лицезреть собственные взъерошенные после сна волосы или расширенные после хорошей разрядки зрачки.       Тот парень, что по судьбоносной случайности встретился ему в коридоре борделя, что смотрел так пронзительно, но в то же время осторожно, боясь спугнуть, заставил Тэхёна очнуться от многолетнего сна. И сложно сказать, как он отнёсся к этой резко сорванной плотной вуали со своих глаз. От того парня пахло по-особенному, изумительно, головокружительно и вместе с тем так безумно знакомо. Это и пугало больше всего.       Все кусочки татуировок, выглядывающих из-под одежды, Тэхён уже видел, и ухмылку эту, полную дерзости, и блеск карих глаз, и даже пелену уверенности, накатывающую от одного только чужого взгляда, он уже чувствовал. Даже сквозь напущенный ядовитый дым, исходящий от каждой комнаты, Тэ удалось проследить за рвано вздымающейся грудью парня и его осторожной хваткой, что дарила пугающую нежность. Наверно, он куда-то спешил, а потом лишь из вежливости остановился напротив плохо выглядящего обитателя борделя.       Но Тэхён так сильно хочет верить, что у незнакомца спёрло дыхание из-за его запаха лаванды, застрявшего в порах кожи, а рука правда хотела чуть дольше удержать сей грязный алмаз или вовсе себе присвоить.       Потом, когда парень отпустил его и, будто ничего не случилось, прошёл мимо, унося с собой всю эту мимолётную надежду, на Тэхёна обрушилась порция отчаяния. Страх гулял по органам и ютился внизу живота, сворачиваясь в тугой, мерзкий узел. Ему хотелось закрыться в своей комнате навсегда и, сливаясь с пылью на комоде, исчезнуть в пропахшем смазкой воздухе. Огромный океан эмоций, не существовавший ранее, настиг Тэхёна, полностью поглощая в себя и неся на песчаное дно. Ему и так кислорода никогда не хватало, сейчас же парня его вовсе лишили, заливая в глотку разгорячённую воду. И было бы неплохо, если бы он сварился изнутри и издал свой последний вздох таким очаровательным снаружи телом, среди раковин с жемчугом и стаек рыб.       — Тэхён, посмотри на меня, — слышится как будто сквозь толщу воды ледяной голос, и парню не остаётся ничего, кроме как повиноваться ему.       Намджун никогда не жалел его, оставляя кровоподтёки на измученных поцелуями губах и крупные созвездия гематом. В особенно плохие дни Тэхёна могли изрезать ножом или вовсе заставить усердно облизывать его остриё. После раны обязательно будут гнить, а единственным медикаментом станут ровные дорожки, рассыпанные по всему полу. Парень обретёт покой, ощущая чистый кайф, гуляющий по венам. Чонгук всегда поставляет ему исключительно лучший товар.       Тэхён начинает чувствовать, как ломаются кости, стоит Намджуну лишь прикоснуться к его голому телу, больно укусить куда-то в шею и до синяков сжать бледную кожу. Его глаза пылают неземной злобой, селят в зрачках адский огонь и мучают своим сиянием излюбленного падшего ангела. Тому хочется кричать, молить остановиться, потому что хребет лопается, а скальп слезает с головы от того, с какой силой сжимают светлые волосы Тэхёна.       — Ты же только мой, помнишь? — шепчет Намджун, ведя пальцами по выпирающим рёбрам. — Я могу убить тебя прямо сейчас, хочешь?       Чужие руки прочерчивают плавную дорожку до шеи и сжимаются на ней, заставляя Тэхёна издавать негромкие хрипы. Лёгкие вот-вот норовят лопнуть от такого давления, а грудная клетка с хрустом провалиться внутрь. Каждый раз, когда Тэхён моргает, его длинные ресницы слипаются то ли от слёз, то ли от чужой спермы, которую он минутами ранее насильно проглатывал. Намджуна же завораживает это бледное лицо, покрытые синяками скулы и перепачканный в помаде уголок рта. Настоящая шлюха.       Когда глаза Тэхёна начинают закрываться, а тело всё меньше вздрагивать от удушающего недостатка воздуха, Намджун ослабляет хватку, марая кожу отпечатками возможной смерти. Парень под ним громко всхлипывает и жадно хватает ртом воздух, пытаясь ухватиться за поверхность этого мира. Внутри нет страха, там только пара точно треснувших рёбер и пуля сквозная в сердце. Намджун голыми руками нырнул к нему и в грубой ладони сжал, пытаясь заставить остановиться проклятый орган. А Тэхён борется. Опять улыбается и тянется к чужим напряжённым плечам, сильнее хватаясь за них. Не время ему пока умирать, не когда он так хорошо видит своё грязное отражение в том огромном зеркале.       Намджун берёт его без всякого предупреждения, входя в податливое тело без смазки и успокаивающей улыбки. Его плоть, покрывающая скелет, уродливая и липкая на ощупь. Его глаза чернеют, и он обнажает зубы, скалясь. Намджун стирает границы миров и забивает очередной гвоздь в крышку гроба мальчишки. Очертания Тэхёна на кровати расплывчаты, и Намджун довольствуется лишь чужими громкими стонами наслаждения, разрывающими перепонки. Это его обязанность, он не может иначе. Тем временем, атлас пачкается кровью, каплями текущей по внутренней стороне бёдер Тэ, и слезами, змейками ползущими к подбородку.       Про себя парень как мантру повторяет одну и ту же фразу: в комнате сорок шесть фонариков, два пакетика с дурью, три зеркала, пять картин и новая помада. Это как одна из разновидностей детских считалочек, что совсем не помогают одному взрослому парню. Потому что боль красными пятнами по телу расползается, и их только что на свету выжигать придётся, который Тэхён не имеет права видеть.       В горле стоит ком тошноты и невысказанных слов, что годами переваривались в желудке, пропитываясь ядовитым соком. Тэхёну так хочется вцепиться в руки Намджуна, отодрать их от своего и так перепачканного тела, окунуться в ванну, наполненную кислотой, которая точно каждую мерзость с кожи уничтожит, до костей проберётся. Ведь вся эта чернота так глубоко находится, что Тэхён даже сам не знает, где он заканчивается, а где начинается гнилая слизь.       Это танго со смертью парню поднадоело: все ступни стёрты, а мышцы разорваны. Огибать край пропасти становится труднее с каждым часом, и предчувствие того, что Смерть тоже устала от этих свиданий, Тэхёна не покидает. Значит, он скоро обязательно упадёт в глубокий обрыв, к остальным таким же истоптанным, доломанным, покинутым. Хуже всего-то, что даже там, на дне ямы, он покой обрести не сможет.       Толчки становятся всё грубее, сильнее, а от этого рыдать уже в голос хочется. Но тот — предатель — просит лишь продолжать и, срываясь, шепчет о том, как же Тэхёну хорошо. Намджун на это даже внимания не обращает, буквально прокусывая чужую ключицу и вкушая кровавый коктейль. Он не жалеет, когда сжимает руки Тэ с такой силой, что призрачные вены буквально вырываются вон из кожи. Он не жалеет, когда вновь и вновь терзает губы парня, разрывая каждую ранку и заставляя её болеть. Он не жалеет, когда обильно кончает прямо внутрь Тэхёна, заставляя того скулить и точно уж не от наслаждения. И Намджун точно не жалеет, когда алкогольная занавеса спадает, и он видит перед собой мертвеца с еле вздымающейся грудью.       Если бриллиант упадёт в грязь — он останется бриллиантом.       Намджун слезает с парня и вытирает перепачканную в собственной сперме кожу краем простыни. Ему сейчас чертовски хорошо, и все былые мысли остались где-то за пределами здания, а запах лаванды настойчиво перебивает итальянскую смесь, оставшуюся на его рубашке.       Глава наконец-то обращает внимание на своего ангела и усмехается: Тэхён не кончил. Хотя что тут говорить — парень даже возбуждён не был. Он лишь принимал и, состроив изумительную гримасу, срывал голос. Пёс делал всё ради своего хозяина и теперь разлагается среди испачканных одеял. Если бы Тэхёна видел кто-то другой — не Намджун, — он бы обязательно решил ему помочь, спасти, доставив к тому, что точно будет беречь фарфор души. Но в комнате никого нет кроме самого парня и Намджуна, который готов во второй раз наброситься на этот червивый плод. Правда, в этот раз Тэ точно не справится. Темнота и так чересчур густая, а звёзды в глазах слишком быстро взрываются, умирая.       Он перестаёт дышать, когда Намджун нависает над ним, продолжая разглядывать измученное тело. Его руки вновь гуляют по коже Тэхёна, специально нажимая на каждую ранку и наблюдая за блестящими от слёз глазами.       — Я так люблю твоё блядское тело, — произносит Намджун после такой долгой тишины, и Тэхён клянётся, что уже успел забыть такой приторно-нежный тон этого человека. У парня даже мурашки волной проносятся по спине от чужого опаляющего дыхания и растянутых в улыбке спелых губ. Но всё рушится, когда Намджун, наклоняясь чуть ниже, у самого уха шепчет. — Но не блядскую душу твою.       Глубоко внутри слышится звон, он добирается до каждой клеточки и врезается остриём мелких осколков. Тэхёна словно оглушили. Дно, с которого парень никак не может выбраться, кажется, совсем непроглядно. Намджун даже водой властвует. Он не позволяет выпускать парня за её пределы, держа узника в решётке песков и кормя чистым жемчугом. Он и содержит тот самый первозданный яд, кромсающий зубы. И Тэхёну так ужасно жаль. Ему перед всем миром хочется извиниться, что он родился таким ненужным, омрачающим восходы и заставляющим исчезать закаты.       Тэхён шарит в голове в поисках ответа, открывая рот только для того, чтобы слова застряли и поплыли в его легких, словно кто-то ил палкой развозит, заставляя тот всплывать. Поэтому и выходит, что вместо слов из глубин слышится наигранный звонкий смех. Происходящее настолько ничтожно и абсурдно, что вызывает у Намджуна лишь насмешку, полную дикой неприязни. Тэхён всегда отличался некой выносливостью, и как бы больно ему не было, он промолчит, а после будет загибаться от криков на плитке ванной комнаты. И этого главе достаточно, чтобы почувствовать своё категоричное обладание мальчишкой.       Намджун больше не обращает на обезумевшего парня внимания и, облизнув чужую кровь со своих губ, идёт прямиком к двери. Походка ровная, плечи расправлены, словно не было сильного опьянения и страшного владения.       — Тэхён, — мрачно окликает он, с силой хватаясь за стальную ручку. — Помни, кому принадлежит твоя жизнь, и только попробуй попытаться с ним увидеться.       Секунда, и Тэхён остаётся один. Его губы всё ещё растянуты в весёлой улыбке, но смеха нет. Он смотрит на идеальный тёмный потолок, в котором он столько лет пытается найти хоть одну трещинку или маленький скол. Но в итоге все эти неровности лишь в нём образуются и ноют, напоминая о себе каждую ночь. И почему именно его судьба выбрала мишенью? Неужели Тэ так и будет многострадально проживать свою жизнь? Он совсем не достоин даже капли счастья? Нет, конечно, нет, — достоин.       Тэхён резко спрыгивает с кровати и трясущимися руками скидывает с неё весь атлас, пробираясь до железных прутьев, внутри которых находится дурь. Она была припрятана для самых тяжёлых дней, когда неизвестно откуда взявшийся жар будет нестерпим, а голоса в голове слишком громкими. Но сегодня хочется послать свой же запрет к чёрту и, мысленно извинившись перед Чонгуком, вывалить порошок на поверхность грязного пола. Антисанитария тоже, кстати, идёт к чёрту.       Бока кредитки помогают сделать четыре идеально ровные дорожки, а после быть брошенной куда-то в сторону. Тэхён не медлит, он занюхивает дурь и запрокидывает голову, чувствуя, как та мягко оседает на слизистой. Взгляд снова встречается с потолком, и парню кажется, что тот насмехается над ним. Отчётливо так скалится и превращается в знакомую совсем неодобрительную улыбку. И прямо сейчас Тэхёну хочется, чтоб этот кусок бетона обвалился и придавил его своим весом, дробя кости и заставляя умирать в агонии. Поэтому, недолго думая, Тэ вдыхает ещё одну дорожку, а потом ещё одну, и уже буквально крупицы с пола слизывает.       Вот прямо сейчас в его комнату должен вбежать тот совершенный парень из коридора и заставить Тэхёна подняться с содранных колен. Он обязательно бы отвёл его в ванную и смыл весь этот налёт с кожи, оставляя на ней кровавые мыльные разводы. И сказал бы, что всё в порядке, что Тэ не виноват в произошедшем и они могут уйти из этого мрачного места. Но это не чёртово кино или бестселлер с книжной полки, чтобы хоть кто-то смог заметить расширенные зрачки парня и неестественно трясущиеся длинные пальцы, что не в состоянии держать прямо стодолларовую купюру, когда он идёт на пятый круг.       Никакого голоса чистого разума не звучит в голове Тэхёна, и он тянется за следующим пакетиком, игнорируя текущую по бёдрам чужую сперму. Его щёки вновь становятся мокрыми, а губы сдерживают дикий вопль, когда дурь случайно высыпается и летит белым снегом по воздуху.       Ким вновь падает на пол, игнорируя рвотные позывы в груди, и ладонями собирает наркотик. В ушах он слышит своё громкое сердцебиение, и как через несколько улиц открывают бутылку мартини. Ему так дерьмово, а он думает об алкоголе, который до дрожи сейчас хочется ощутить на языке. Всё-таки пять дорожек чистого кокаина не то же самое, что разбавленная смесь, которую ему на постоянной основе даёт Намджун. Здесь нечто большее, глобальное: взрывы внутри, и тело разбивается на кусочки дорогого мрамора.       И вот оно, долгожданное отражение, где на Тэхёна смотрит он сам: поношенный и грязный, с перепачканным носом и запёкшейся кровью на ключицах. Но в зеркале мелькает ещё кое-что. Именно его так сильно не хотел увидеть Тэхён и ужасно долго мечтал почувствовать. Там проклятая теплота и перепуганный взгляд, который теперь видно достаточно чётко для того, чтобы захотеть превратить зеркало в мелкие осколки.

***

      Когда руки начинает жечь от растворителя, Чимин откладывает кисточку в сторону и безвольной куклой падает на диван. До отборочного этапа конкурса осталось две недели, а картину необходимо принести через одну, и это заставляет парня немного нервничать. Его совсем не устраивают эмоции, которые передаёт река, да и цвета не настолько живые — не создаётся впечатление того, что сейчас запахнет подводной гнилью.       Чимин немного пересмотрел свои взгляды на чувственную природу и её обворожительность после того, как собственные сны подкинули ему пугающие картинки. Поэтому полотно вновь и вновь поддаётся мягкости кисти и принимает на себя очередной слой краски, но до сих пор не нравится художнику. Он не так часто занимался критикой своих же работ, а сейчас настолько выборочно ищет акварель цвета переспелой вишни, что спустил уже половину своей зарплаты. Кажется, что в этом мире никто не сможет понять просьбы Чимина показать ему «пугающий красный», и полотно будет выброшено. Или же найдётся всего один человек, что собственноручно создаст тюбик такой краски, оставляя маслянистые отпечатки на оливковой коже?       Конечно найдётся.       Когда Юнги дал Чимину свой номер телефона, последний был, мягко говоря, потрясён. Придя домой, он просто пялился на последовательность цифр, словно та должна исчезнуть, а парень обязан её запомнить. Пару раз он порывался написать «спасибо», но потом вспоминал, что благодарить Юнги не за что. Они уже достаточно обменялись любезностями в машине и, можно сказать, ничего не должны друг другу. Только внутри что-то гложет, а спать всё так же очень трудно. Просыпаться каждую ночь от того, что задыхаешься, и уже по инерции тянуться к телефону, ища нужный номер, стало для Чимина рутиной. Страх стать тем, кто не сможет помочь умирающему человеку, даже если его сложно им назвать, спит с парнем в одной кровати. Эта субстанция ужаса, кажется, уже привыкла создавать кошмары, а потом заливисто смеяться, когда Пак каждый раз вздрагивает от их отталкивающей кривизны.       Расслабление Чимину дарит лишь любимая работа и возможность, запершись в своей маленькой квартирке, дарить жизнь бесцветным полотнам. Даже когда наступают сумерки, а глаза предательски закрываются, он что-то черкает обычным карандашом в своём блокноте, стараясь отвлечься от сгущающихся в углах бесформенных тенях. И только когда Пак засыпает, привлекая к себе внимание каждого приспешника Дьявола в своей квартире, — он плачет, разрешая когтистым лапам ловить его слёзы.       Чимину вновь больно: между рёбрами сильно колется, и карандаш выскальзывает из рук заснувшего парня. А нечто позволяет ему раскрыть глаза и, истерически всхлипнув, потянуться к телефону, наконец-то печатая сообщение со страшным приговором.