Акрасия

      Дверь балкона с грохотом закрывается, провожая фигуру Чонгука, что в молчании пропадает меж белых стен и красующихся на них картин. Юнги совсем не из тех людей, которые любят задевать парня за живое. Он наоборот всегда этой темы избегал, грозно смотря на тех, кто тихо шептался, стоило им заметить полумёртвого парня. Ни для кого не было секретом то, что предназначенный Чонгука повстречал смерть и, конечно же, не по собственной воле.       Это произошло три года назад, когда решётка дождя обрушилась на город, протыкая тела холодными каплями.       Гук был влюблён в безупречную девушку, младше его на один год, стройную как лоза, с глазами, полными преданности, и определённо точно не знающую, чем занимается её парень. Хёрин была поистине прекрасна. Чонгук находил и омут в ней, и приют, всегда зная, что его ждут где-то на набережной, сгорая от нетерпения скорой встречи. Даже Юнги, который равнодушно относился ко всему живому, несколько раз пропускал лёгкую улыбку, завидев пару вместе. Они подходили друг другу, дополняли подобно льду в стакане с виски. Хёрин была взбалмошной, яркой, ей всегда удавалось заставить Гука сиять, с наслаждением рассматривая изгибы её танцующего тела. Даже пропахшие кровью рубашки не смогли помешать парню в его стремлении быть рядом с ней, оберегать по ночам, покрывать тонкие руки горячими поцелуями.       Хёрин обещала съехать от родителей и снимать вместе с Чонгуком небольшую квартирку, поближе к институту, в который она хотела поступить через год. Он, конечно, ждал её и даже подходящее место нашёл, собираясь добровольно проплачивать всю аренду, лишь бы была возможность по утрам, просыпаясь в кровати, видеть чужие тёмные волосы, волнами спадающие с подушки. Чонгук до сих пор там живёт. Один.       Аномальные дожди, державшиеся той осенью над городом, затапливали тротуары и мешали водителям нормально передвигаться на дороге. Повсюду были пробки, а в новостях только и шумели о временном прекращении работы некоторых дорожных путей. Купол из зонтов накрыл людей и пытался спасти одежду от неприятной сырости. Хёрин же зонт забыла. Она бежала прямиком по лужам, держа над головой сумку и проклиная весь мир за испорченные туфли. Родители ждали её к обеду, а Чонгук ждал её в кафе через дорогу, которую она так и не смогла пересечь. Чёрный Феррари с громким рёвом пересёк грязный асфальт, захватывая с собой чужую жизнь. Струйки крови полились в канализации города, оповещая жителей о прощании с невинной душой.       Искать виновника ужасного происшествия никто не стал. Чонгук же бился умирающим ураганом до последнего, соскребая себя с кровати каждый день и отправляясь на поиски малейшей зацепки, хотя бы крохотного намёка. И только когда Намджун зарядил парню громкую пощёчину, возвращая в суровую реальность, Чонгук окончательно умер. Наверно это был посттравматический синдром, и лучшим вариантом было сдать парня в лечебницу, а не наблюдать за его полугодовыми скитаниями по одной и той же улице.       Один Юнги помнит, как много и громко плакал Чонгук по утрам и как безукоризненно он выполнял работу ночами. Порой ему приходилось вытаскивать младшего совсем пьяного из какого-то вонючего клуба, а потом со злобой в глазах отчитывать, прося перестать заниматься ерундой. Гук давал кучу обещаний, но всегда их нарушал, проклиная весь мир в лице самого себя. Потому что это он попросил Хёрин, его прекрасную Хёрин, прийти на свидание в такой дождливый день. Это он не узнал про наличие зонта у девушки, и это он не выбежал ей навстречу.       Это Чонгук не спросил у Намджуна, почему он промок, если весь день находился в притоне, разбирая какие-то важные бумаги.       Понадобилось время, чтобы Чонгук пришёл в норму, переставая насиловать свой организм алкоголем и лёгкими наркотиками. Он стал таким же надоедливым парнем, прибегающим в квартиру Юнги по поводу и без, включая дурацкую приставку и громко комментируя каждое своё действие в игре. Мин даже почти не злился на него, когда собирал разбросанную по дивану одежду и вешал её в шкаф. Всё должно было наладится.       Но порой Чонгук терялся при виде крови, выключал новости, если там говорили об авариях, и часами разглядывал книгу, где совсем нет картинок. И самое главное: Гук никогда не снимал своих поношенных конверсов, уверяя всех вокруг, что те просто очень удобные. Только Юнги знал, что это Хёрин подарила их парню на его восемнадцатый день рождения, улыбаясь своей самой влюблённой улыбкой.       Юнги многое знал, но молчал, стараясь лишний раз не напоминать Гуку об девчоночьем милом личике и вьющихся тёмных кудрях, обвивающих плечи. Сейчас же был явный перебор, и насколько бы сильно парень его не разозлил, нельзя было нажимать на больное. Только не Чонгуку.       В полумраке гостиной лицо Чонгука похоже на замершую многовековую статую: его лицо, бледное и неподвижное, с точёными веками, прикрывающими покрасневшие от слёз глаза. Он редко показывал свои настоящие эмоции, оставляя содранное от беспомощных криков горло далеко позади. Попытки взглянуть на надгробие самого ценного человека в своей жизни Гук тоже отбросил. Стыд, сожаление и огромный груз вины, застывший где-то в груди, не дают пробраться в покрытое белыми розами место и спустя столько лет взглянуть на увековеченную улыбку с фотографии, принесённой родителями, дабы оживить холодный мрамор. Поэтому парню только и остается, что поливать самого себя кислотой, ковыряясь в выжженных ранах, а потом вновь надевать старые кроссовки и ступать в реки крови, молча молясь лишь за одного человека.       — Ребёнок, прости, — Юнги пробирается сквозь дебри мягкой утренней темноты и садится на диван рядом с Чонгуком. — Я не должен был такое говорить.       Мин закидывает руку на плечо парня и притягивает его к себе, чувствуя, как сыреет рубашка у плеча. Он знает, что спустя каких-то десять минут Чонгук вытрет всю детскую сырость с лица и по-доброму улыбнётся, предлагая позавтракать. Эта мимолётная слабость останется спрятанной за звоном будильников и жаром чашек, наполненных кофе. Ни Чонгук, ни Юнги не вернутся более к воспоминаниям о Хёрин, продолжая притворяться, что с парнем всё в порядке и его тело не разлагается от потери соулмейта. И все вокруг будут наиграно уважать Чонгука, выслушивая приказы, но прекрасно осознавая, что совсем скоро напарник жнеца испарится в воздухе.       — Давай выберем последний вариант, — говорит Юнги, похлопывая Чонгука по плечу и слыша плохо сдерживаемый всхлип.

***

      Чонгук знает, что когда Юнги просил Чимина быть осторожным, он именно это и имел в виду. Некая мимолётная фраза, сказанная по просьбе сердца, осколками разлетевшегося по грудной клетке, возможно, могла показаться нелепой, наигранной, да и вообще произнесённой не к месту. Но лишь человек, что провёл с Юнги длинный промежуток времени, видел его настоящего, может отличить пламя от искры в тёмных глазах. При взгляде на Чимина он стал огневищем, готовым сжечь чужую кожу дотла, а потом, пытаясь спасти, снять свой скальп и подарком к ногам парня сложить.       Сложная натура Юнги всегда была препятствием всей его жизни. Воспитание мальчика, грехопадение и вкус испорченной юности смешались в устрашающий контраст настоящего. Он хочет быть сам по себе, находить неизведанные маршруты и оставлять на их тропах следы от тяжёлой обуви. Обязательно не кровавые. Демоны внутри Юнги принадлежат лишь ему, и жнец — вторая маска — готов преклониться перед хозяином, откидывая танто в сторону. Да только сам парень приказать им это сделать не в силах.       Когда очень долго существуешь, выполняя чётко заданные алгоритмы, страшно подумать о том, что находится за линией горизонта. Момент, когда нужно всё потерять, отстрачивается и вскоре делается совсем невозможным. Поэтому Юнги так сложно закрыть дверь притона, оставляя ключ навсегда забытым где-то внутри красного бархата. Никто не хочет потеряться в темноте, если нет надежды на малейший луч солнца. Тогда и приходится самому становиться этой темнотой.       Чернота, бьющая через край в усыпанном светодиодными лампами клубе, кажется, заметна лишь Чонгуку, потому что парень, сидящий напротив Юнги и кокетливо ему подмигивающий, точно не чувствует погибели за этой незаинтересованной улыбкой. Они разговаривают уже около часа, периодически обмениваясь неоднозначными взглядами, пока Чонгук устало потягивает коктейль на дальнем диванчике. У него не было каких-то особых поручений, кроме просьбы оставаться в трезвости и попытаться разглядеть знакомую широкоплечую фигуру в толпе.       Джин должен был появиться. В его планах всегда присутствовала отдельная графа — «безукоризненность», занимающая строчку под «незаметностью». Чонгук ни разу за всё время не почувствовал на себе чужого взгляда, когда Юнги с присущей ему уверенностью перечислял места, в которых замечал блеск сосредоточенных глаз. Сегодня весь спектакль только для них состоится.       Тот, кому придётся отдать свою жизнь за Чимина, всё-таки был найден. Хоть Юнги поначалу протестовал, отрицая очевидную схожесть, слёзы Чонгука смогли его уговорить. Неважно, что тот парень отличался дурацкой манерностью, чересчур заботился о своих волосах, постоянно их поправляя, — он отбрасывал тень Пака, и на данный момент этого было достаточно. Гук осознаёт, что их поступок намного червивее каждого прошлого убийства, потому что оправдания ему как такового нет. Тут даже приказом Намджуна не прикрыться. Юнги предпочёл солгать костлявой подруге и обмануть главу клана. Впервые дёрнуть рукой, находящейся всё это время в незастёгнутых кандалах.       Всё, что происходит сейчас — вина мальчишки, ежедневно отравляющего свои лёгкие резким запахом красок. Чимин ведь даже не знает о происходящем, и Юнги ему об этом никогда не позволит узнать. И тут уже сложно сказать, по какой причине: желании жнеца оставаться жнецом до самого конца или непроизвольной попытки спасти предназначенный самой судьбой сгусток надежды и настоящего тепла.       В любом случае, Юнги задуманное в исполнение производит, укладывая свою крупную ладонь поверх чужой, более миниатюрной, но всё ещё не той. Парень перегибается через стол и что-то шепчет на ухо Юнги, при этом как бы невзначай задевая губами проколотую мочку, оставляя на ней влажный след. Мин ухмыляется, показывая, как этот жест ему приятен. Охотно скрывает ложь. Он тоже вступает в игру и, схватив уже слегка опьяневшего парня, тащит того на танцпол.       Несколько первых минут Чонгук наблюдает пошлые покачивания пары бёдер и то, как Юнги оставляет нежные поцелуи на шее, ощущая привкус чужого пота на губах. Они не похожи на другие танцующие тела, что буквально здесь готовы, разлёгшись на диванах, начать стонать от экстази в крови. Юнги походит на увлечённого дорогим камнем ценителя, что вот-вот готов разбить его по сущей неаккуратности. Перебирая пальцами рёбра парня, словно клавиши пианино, он слушает, какие чудесные ноты оно издаёт. Под веками же совсем другой силуэт освещается, и запах его кожи тоже другой: зрелой вишни, что скоро лопнет от переизбытка сока, пачкая пол алыми каплями.       Замена что-то говорит Юнги и уводит в конец танцевальной зоны, ближе к полупустым коридорам. Чонгук же допивает противный коктейль, запоминая его название, дабы больше никогда не заказывать, и спешит за старшим. Повсюду пахнет алкоголем и дешевизной духов, от чего парень морщит нос, пытаясь дышать как можно реже. Постоянно ощущающиеся прикосновения чужих тел выбивают воздух из лёгких, раздражая Чона лишним теплом. Клубы — это явно не его развлечение. Те только вкручивают спирали соблазна, а после оставляют, посматривая из-за собственных стен, как ты их будешь извлекать.       Такие заведения носят характерный запах ошибок.       Чонгук мог бы покинуть танцпол в эту же секунду, как мелькнувший блеск задумчивых глаз его останавливает. Главный зритель прибыл. Джин сидит за барной стойкой и держит в руке стакан, периодически делая из него маленькие глотки. Гук делает ставку на итальянское вино и на то, что этот парень смотрит в сторону коридора, в темноте которого недавно скрылся Юнги. Предугадать мысли Джина невозможно. Он вроде бы расслаблен и совсем не намерен идти отыскивать давнего знакомого, но в то же время его пальцы постукивают по стеклу стакана, совершенно не попадая в ритм. Значит, он не слушает музыку.       Пока чьи-то женские руки пробираются под футболку Чонгука и ощупывают торс, слегка царапая, он отбрасывает идею пойти к Юнги. Парень собирается быть внимательным и следить за Джином, подобно пантере, притаившейся в засаде. Поэтому он нехотя обнимает за талию незнакомую особу и вливается в месиво однотипных пьяных тел, продолжая сверлить взглядом наёмника.

***

      Юнги не может вспомнить, как долго он находится в полумраке уборной клуба, вдыхая чужой проспиртованный одеколон. В кабинке чертовски тесно, а парень к нему слишком близко. Настолько, что две родинки, так удобно расположившиеся под глазом, начинают раздражать с пущей силой и пробуждают желание быть вырезанными из-под кожи. Они ведь даже созвездия не составляют. Тот, чьё имя Юнги успел забыть на второй минуте разговора, скорее всего, накурен или хуже того, закинулся дурью, потому что руки его неприятно дрожат в попытке снять джинсы. Выглядит это омерзительно. Даже Тэхён, который наполнен пеной кокса до краёв, продолжает очаровывать кольцами Сатурна в потухших глазах, вяжет узлы сожаления внизу живота. Юнги ненавидит это, но всегда возвращается к неоновым фонарям небольшой комнаты.       Пока Юнги незаинтересованно смотрит на слегка подкаченное чужое тело, парень изнемогает от нетерпения быть грубо оттраханным, и уже по инерции поворачивается лицом к грязной стенке кабинки, упираясь в неё. Никакого презерватива или смазки он, конечно, не предлагает, думая лишь об утолении жажды, наступившей после крупной дозы. И Юнги уверен, что за сегодняшнюю ночь он не первый, кто оставляет красные полосы боли на смуглых бёдрах, слушает тяжёлые стоны от приближения пальцев к кромке чужих боксёров.       Этот клуб дешёвый, а подцепить вот таких «одноночных» любовников — проще простого. Те даже платы не требуют, и единственный шот джина, что Мин заказал парню, не в счёт. Это даже забавно, ведь эти минуты последние для истекающего предэякулятом незнакомца, и, если бы он попросил Юнги заказать самую дорогую бутылку алкоголя в баре или лучше — купить чистой дури, тот бы ни за что не отказал. Жнец определённо бы не понял поступок Юнги, а демоны бы затихли, давая хозяину больше власти.       Предлагать исполнить последнее желание смертника не в стиле Юнги. Ему бы поскорее избавиться от лишней пыли и после смыть следы, записывая очередной грех на свой счёт. Но этот парень, что косвенно передаёт тень фигуры неизвестного художника, молча меняет правила. Юнги проводит ладонью по чужой спине, ощущая, как под кожей напрягаются мышцы, и уверяет себя, что та похожа на никогда не ощущаемое тепло тела Чимина. Нет, оно было бы лучше. Более складным и притягательным, без старых засосов где-то у загривка. Может быть, на его плече оказался бы шрам от глупого падения с качелей в детстве, который Юнги не обошёл бы стороной, пытаясь залечить темнотой губ. Тембр. Он бы тоже звучал иначе: мелодичней, словно старый блюз. А поцелуй оседал бархатом вина на языке, ударял в голову, заставляя собирать каплю за каплей этого манящего сумасбродства.       Но перед Юнги всё ещё не Чимин.       Когда сухие губы на секунду встречаются с чужими искусанными и смоченными в слюне, Юнги хмурится, с силой хватая выкрашенные волосы парня и оттягивая его от себя. Тот, кажется, совсем не понимает всю трагичность ситуации, продолжая тереться возбуждением о колено Мина и желая получить хотя бы каплю ласки.       — Почему ты всё ещё в этих грёбаных джинсах? — шипит незнакомец, успевая ухватиться за кожаный ремень Юнги. Сразу понятно, что расстегнуть его никто не позволит, но уровень адреналина у парня просто зашкаливает, а потому холодный туман, повисший над грязной плиткой, совсем не ощущается.       Юнги ничего не отвечает, а лишь слегка приподнимает уголки губ, пока пытается остановить чужие манипуляции с собственной ширинкой. Времени у них осталось довольно мало, поэтому необходимо приступать к финальной части — излюбленной жнецом.       Юнги обхватывает чужие руки и, управляя ими, ведёт за спину, как бы окольцовывая самого себя. Пальцы парня проходятся по кромке джинсов, мимолётно задевая горячую кожу Юнги. Они не создают контраста и никаких покалываний не оставляют, вновь и вновь намекая на то, что этот кусочек пазла не подходит. У Мина даже в шутку не возникает мысли о возможности воспользоваться симпатичным пареньком, готовым уже на коленях умолять об небезызвестном способе снятия возбуждения. Может быть, в дурь была подсыпана ещё парочка препаратов. Тогда это прекрасно объясняет сумасшедшее желание незнакомца кончить от одних только никчёмных прикосновений. Юнги же в открытую надсмехается над ним и позволяет себе широкую улыбку, нагоняющую лишь дрожь, когда руки парня доходят до холода, бьющего от поясницы.       Пистолет Юнги предпочитает скрывать под слоем кожи ремня, вместе с тем чувствуя, как рукоять оружия врезается в спину.       Горящие искрами пламени глаза застывают, предлагая страху залечь на дно расширенных зрачков. Ладони потеют и отодвигаются от свинца, начиная трястись сильнее прежнего. И только сейчас в голове мальчишки мелькает мысль о том, что в уборную никто не заходил после того, как Юнги захлопнул дверь кабинки.       — Чего остановился? — с издёвкой спрашивает Мин, слегка наклоняя голову набок. Демоны внутри злорадствуют, гуляя по органам и сетям вен жнеца, управляя им, подобно марионетке. Жажда услышать монотонные крики боли, несвязные мольбы Богу и разглядеть в перемазанном кровью полу своё будущее, словно погадать на кофейной гуще — всё это приносит невообразимый восторг, перетекаемый в самый настоящий экстаз. Такое даже чистые наркотики заменить не смогут.       Когда Юнги вытаскивает из-за пояса джинсов пистолет и насаживает на него глушитель, парень впечатывается в противоположную стену кабинки, пытаясь погрузиться в чёрный пластик, захлёбываясь им. Он винит себя в том, что переборщил с дозой, и его рот онемел, теряя способность к крику, а ноги теперь состоят из желейной субстанции, что с трудом выдерживает остальной вес тела. Да ещё и мысли путаются, творя с лицом напротив нечто ужасное, искажая резкие черты, на смену которым приходят рога самого Дьявола, чьи губы перепачканы человеческой кровью.       — Откуда… откуда это у тебя? — голос парня выходит тихим, скрипучим, идущим из самых глубин, где уже господствует омерзительный страх.       — Единственное, что сейчас волнует? — искренне удивляется Юнги, присаживаясь напротив смертника.       Совсем не удивляющие молчание в ответ и блеск стеклянных глаз побуждают Юнги к действиям. Он ненавидит, когда из его рук вырываются, пытаясь ухватиться за отголоски приятно пахнущей жизни. Поэтому пока чужой вопль не успел надавить на перепонки, Юнги дотрагивается дулом пистолета до оголённого торса парня, наблюдая за подрагивающими мокрыми ресницами. Крепкая грудная клетка словно вжала лёгкие между рёбер, умоляя их реже хватать кислород, пока Мин обходит мимо каждую родинку, словно боясь испачкаться. И всё продолжает пронзительно смотреть, выедать душу одними глазами с горящими внутри лугами цветов.       За стеной слышится какая-то дерьмовая попсовая песня, заезженная до дыр, но горячо любимая публикой, поэтому диджей включает её чуть ли не каждые полчаса. Этот уже седьмой раз для них, и Юнги клянётся, что прибережёт вторую пулю для человека, составляющего плейлист. А пока он терпит всхлипы паренька, что окончательно растерял всякую надежду и безвольно открывал рот навстречу прицелу, больно задевающему нёбо. Выглядит он продажно и совсем не привлекательно, становясь ещё более непохожим на Чимина. Тот с алмазным нимбом над головой ходит по улицам, этот же парень только адские полы протирать достоин. Юнги тоже от него недалеко ушёл. Холодный металл рвёт уздечку под языком, заставляя помещение погрузиться в истошный крик, коим Юнги насыщает демонов.       — Это, конечно, не заменит моего члена, — тихо смеётся Мин, наблюдая, как пистолет входит глубже, купаясь в месиве из крови и слёз. — Но тоже неплохо, правда ведь?       Ответом становится молчание и характерное хлюпанье рта, из которого вот-вот должен вывалиться сегодняшний завтрак. Пальцы Юнги и так перепачканы кровью, которая скользит по рукоятке кольта, а перспектива быть заляпанным рвотой его вовсе не радует. Пора приступать к логическому завершению трапезы. Парень же, словно чувствуя это, начинает произносить какие-то неразборчивые фразы, из которых Мин улавливает лишь ничтожное «не надо». Смешно верить в то, что слова смогут спасти, протянув руку тонущему.       — Лучше молись, — шепчет Юнги, помещая палец на курок. — Все вы это делаете, когда страшно.       После этой фразы еле слышно звучит выстрел, что теряется в битах музыки и погружается в замеревшее тело. Пуля проделывает дыру в черепе, кромсая челюсть от сильной отдачи. Картина, предстающая перед глазами, просто ужасает, заставляя внутренности сжиматься от животного страха. Парня буквально обезглавили, лишая возможности на элементарное опознание трупа. Кровь заполоняет плитку, навсегда застывая в промежутках между квадратами. А пара капель всё-таки попадает на лицо Юнги, и он брезгливо морщится, ощущая её тепло.       Не удостоив мёртвого парня даже каплей внимания, жнец хлопает кабинкой и, подойдя к раковине, отмывает перепачканные руки. Белый кафель быстро краснеет и так же скоро принимает прежний вид, унося в водосточные трубы частички некогда существовавшего человека. Теперь это место можно назвать соучастником преступления, а Юнги — его коронованным исполнителем, что не привык оставлять «напарников» в беде. Поэтому он печатает сообщение Чонгуку и, взглянув на своё чистое отражение, спешит покинуть уборную.       Юнги сейчас не чувствует ровным счётом ничего. Это было просто очередное убийство, даже более — приказ, который он выполнил, подобно самому настоящему псу. И парень действительно решает опустить некие нюансы, считая их не такими уж важными. Ведь какая разница, что вместо Чимина в страшных мучениях умирал кто-то другой? Нет ничего такого в том, что вспышками очарованности вместо жалкой копии Юнги представлял перед собой парня-художника, хотя до покалывания кончиков пальцев мечтает урвать последний вздох с его спелых губ. И, правда, как-то всё равно на то, что с самого начала Юнги грезит об убийстве Чимина, но в итоге только и делает, что спасает.       Он подходит к двери, что заранее закрыл на ключ, раздобытый Чонгуком, и не спеша прокручивает тот в замке. Громкость музыки врывается в уборную, мешаясь с еле уловим запахом металла. Юнги не успевает сделать и шагу из помещения, как в проёме появляется незнакомый парень, что явно настроен недоброжелательно. Тот пьян и еле стоит на ногах, но всё равно успевает схватиться за косяк и бросить на Мина взбешённый взгляд.       — Это ты закрыл дверь? — грубо произносит он, слегка наклоняясь вперёд. Парень значительно выше и крупнее Юнги, поэтому ведёт себя более дерзко, совсем не замечая испачканный позади пол.       Юнги не отвечает ему, внимательно гипнотизируя незнакомца тяжёлым взглядом, от которого тот должен как минимум отойти с дороги и как максимум исчезнуть из клуба вовсе. Но парень всё ещё пьян и, кажется, совсем не планирует возвращаться на танцпол.       — Проваливай, — рявкает тот, маша рукой прямо перед лицом жнеца, и, когда никакой реакции не следует, он просто толкает Юнги в плечо. — Псих, блять.       — На твоём месте я бы этого не делал, — говорит Мин, пытаясь предотвратить чужую смерть. И не то чтобы ему жаль ещё одну земную никчёмность, просто это убийство будет висеть на Чонгуке, а тот не ценитель кровавых разборок. Но парень его не слушает, отмахиваясь от якобы глупых слов, и в ту же секунду наступает в алую лужу.       Он слегка наклоняет голову и долго смотрит на перепачканные белые кроссовки, словно не верит в увиденное. Юнги же остаётся лишь устало вздыхать, наблюдая за тем, как парень отскакивает от кабинки, завидев бездыханное тело и пятится к раковинам, хватаясь за них. Его руки трясутся, указывая в сторону трупа, и он заикается, пытаясь сформулировать хотя бы одну фразу. Юнги немного скучно, потому что реакция у всех всегда одинакова, и поэтому он неподдельно радуется появлению Чонгука. Тот рвано дышит, словно всё это время бежал, и недовольно хмурит брови, когда замечает постороннего человека в уборной. Ему сегодня определённо не хотелось марать руки.       — Полагаюсь на тебя, — произносит Юнги, слегка кивая Гуку и проходя мимо. Дверь вновь громко хлопает, а в замке слышится скрип ключа.       Уровень пройден. Поставленная цель выполнена.       Чувства крепчают.