Акрасия

      — Убил, значит.       — Я видел, как Чонгук вызывал «зачистку», да и парень из клуба более не выходил. Он просто исчез.       Глава монотонно кивает и задумчиво смотрит в пустоту, пока Джин стоит у двери в ожидании следующих распоряжений. Ему слегка интересен чужой мыслительный процесс. Хоть Намджун и не произносил это вслух, но он наверняка не верил, что Юнги выполнит последний приказ. У него внутри поселился небольшой саженец сомнений, что был тщательно полит неуверенными взглядами напарника жнеца. Но прямо сейчас его рост остановлен, и, возможно, растение вскоре погибнет, позволяя Намджуну вновь доверять одному из своих самых лучших подчинённых. В конце концов, довольно сложно поверить в то, что именно Юнги натравил клан Минхёка на свою же территорию. Не похож он на того, кто будет действовать исподтишка, прикрываясь соратниками. Мин скорее напролом пойдёт, и даже если вероятность умереть будет слишком велика, не опустит оружие.       В клубе он вёл себя флегматично. Джин не заметил на лице Юнги ни симпатии к соулмейту, ни жалости, ни раскаяния, ни даже банальной заинтересованности. Он просто улыбался, как когда-то улыбался глупым шуткам Джина: поверхностно, словно ради приличия только. А парень тот ему благоволил и отзывался на каждое намеренное касание, выдаваемое за случайное. Односторонняя любовь всегда такая отвратительная и неловкая, что хочется побыстрее содрать её с тела. Так Юнги и сделал, а сейчас наверняка ест лапшу быстрого приготовления с Чонгуком, забывая о том, как кровь скрипела под подошвами.       Он всегда был таким: непробиваемым на эмоции, ищущим исключительно собственного спокойствия. Но неужели смерть предназначенного Юнги совсем не тронула? Неужели страх разрушения священной связи не посетил жнеца, а мысль о недолгом болезненном одиночестве не прожгла череп? Это даже для такого дрянного человека как Юнги чересчур.       — Джин? Ты меня слушаешь? — громко спрашивает Намджун, заставляя парня еле заметно вздрогнуть. — Что насчёт клана? Ты разговаривал с кем-нибудь?       — Пока я просто наблюдал, и меня смутило поведение нескольких человек. Думаю, за ними нужно тщательнее следить.       — Это ты мне замечание делаешь?       — Предупреждение, — отмахивается Джин. Он знает, что на него сейчас уставилась пара зрачков, что подобно объективу фотокамеры запечатляют недоступный веками монумент. Статую, идеально сложенную и возведённую на смену тысячам икон. Намджун не упускает детали, продолжая «ощупывать» тепло тела, но при этом соблюдая установленные законы — он не смотрит в глаза Джина. Те словно бездонная ловушка, падая в которую можно вновь пережить самые ужасные моменты своей жизни и в самом конце получить нож в спину.       — Предупреждать меня не нужно, я и сам знаю о пробелах, — на одной ноте произносит Намджун, нехотя отклеиваясь от длинных ног, плотно обтянутых джинсой. — Поэтому ты здесь.       — Вот именно, что я всё ещё здесь, — Джин запускает руку в волосы, взъерошивая их и устало вздыхая. — А мог быть на нижних этажах и заниматься своей работой.       Аспекты их сотрудничества давно расставлены по местам, а лимит общения превышен быть не может. Они просто ищут выгоду друг в друге и черпают её, пока та не иссякнет. Уже после можно вновь разойтись и отсчитывать дни до возможной встречи. Сейчас замки молчания не позволят высказать симфонию настоящих чувств, недосказанных когда-то слов. Да и не ждёт этого ни Намджун, ни Джин: нынешнее положение дел обоих устраивает, а лечить язвы на сердце уже поздно. Во всём мире не найдётся вакцины от этих уродливых дыр, покрывающих его оболочку.       — Можешь идти.       Слова больше выражают приказ, неся в себе сухость пустынь. Джин парню тем же отвечает: молча, не удостоив даже лёгкого кивка в знак согласия, выходит из кабинета.       Ему чертовски хочется вернуться домой и лечь спать, ленясь спрятать комнату шторами от солнечных лучей. Опросить пару людей клана Ким ещё представится возможность, а урвать часы драгоценного сна в последнее время кажется чем-то тяжёлым. Особенно, если всю ночь провёл в пропитанном запахом пота клубе, стараясь утопить скуку в бокале вина. Джин знал, что Юнги выполнит работу в совершенстве, а Чонгук ему в этом безотказно поможет. И он действительно отбрасывает все сомнения на их счёт, потому что не из-за охоты на старого друга он здесь. Далеко не из-за неё.

***

      Чонгук в совершенстве владеет искусством раздражать людей без видимых на то причин. Ему достаточно просто громко нажимать на клавиши джойстика игровой приставки и выкрикивать непонятные Юнги слова настолько громко, что после в ушах звенит. До сих пор не понятно, почему он проводит львиную долю времени не в своей квартире, а здесь, в раздражающих сетчатку белых апартаментах. Если Юнги спрашивает парня об этом, то, как правило, получает какие-то глупые ответы по типу: «хён, у нас в доме отключили электричество, можно я у тебя переночую» или «я у тебя оставил несколько своих футболок, поэтому зайду на чай, а потом останусь на пару дней». Мин старается не обращать внимание на такие детские отговорки, что направлены лишь на какое-то собственное убеждение. Ведь они оба знают настоящую причину многочисленных посещений Чонгука — одиночество.       Становится немного грустно по возвращению в пустую квартиру, где твоим единственным собеседником является пустота, а на кухне ждёт лишь столовый набор на одну персону. И Юнги каждый раз молча принимает парня к себе, беря с него обещание быть тихим, которое всегда нарушается. Хоть после старший обязательно будет упрекать Гука, бросая угрозы об прощании с приставкой, он никогда не признается в том, что благодарен ему за это кричащее присутствие. Одному в квартире не то чтобы одиноко, но порой до боли в голове противно. А всё потому, что призраки прошлого неустанно преследуют жнеца, обвивая его холодными руками и, словно сказку, рассказывая историю своей смерти. Юнги за столько лет работы привык их выносить, принимая как самое страшное наказание за свои деяния. Но и ему иногда хочется просто плыть по течению, избегая крутых порогов и резких поворотов, поэтому очередной радостный вопль Чонгука после высветившейся на экране красной надписи: «Скорпион побеждает!», остаётся проигнорированным. Юнги молчит, уставившись в темноту закрытых век, и совсем не слышит чужих противных голосов вокруг, что всегда усердно пытаются задушить парня руками справедливости.       — Эй, Юнги, — осторожно окликает его Чонгук, как бы проверяя уровень злости старшего, и потом, когда в ответ слышится полусонное мычание, продолжает, — а что теперь? Джин точно понял, что ты убил якобы своего соулмейта и, скорее всего, сейчас сидит в кабинете Намджуна, рассказывая об увиденном. Можно сказать, что подозрения с нас сняты, а Чимин, как ты и хотел, продолжит жить, но уже не тревожа нас. И это всё? Мы снова возвращаемся к прежним делам?       Чонгук направляет всё своё внимание с картинки игры на Юнги, удобно расположившегося на диване и непривычно молчавшего весь вечер. Даже за ужином он не обмолвился какой-нибудь скудной фразой, не попросил открыть окно, пока Гук выкуривал очередной джойнт и, в конце концов, не заставил его убрать разбросанные по комнате вещи, что конкретно нарушали баланс чистоты квартиры. Умиротворённости на чужом лице замечено не было, зато по слегка сдвинутым к переносице бровям можно предположить о глубоких раздумьях, создающих сейчас в голове старшего смерч из не озвученных самому себе вопросов. Именно таким Юнги предстал перед Чонгуком сразу после последнего ночного убийства. Ещё в машине, когда парни ехали домой, он был рассеянным, проезжая несколько раз на красный свет, пока сам не решил пересесть на пассажирское сидение, предлагая напарнику руль.       Одним из самых необходимых качеств для убийцы является хладнокровность. Он не может проявить сочувствие к жертве, опустить пистолет и покаяться в содеянном. Юнги обладал этим пугающим равнодушием, и даже когда требовалось изувечить чужое тело, медленно кромсая его на куски, рука парня не дрогнула, а жалость не промелькнула в глазах. Возможно, он болен чем-то серьёзным. Ведь не может на свете быть таких отвратительных существ, у коих под ногтями скопления застывшей чужой крови. Но тогда все они больны: и Чонгук, и Намджун, и Джин, и Тэхён, и даже Чимин, что так отчаянно вымаливает у Бога прощение, пытаясь спасти жнеца от неминуемой смерти. Их картина жизни действительно мерзкая, похожая на тягучее болото, что вбирает в себя и топит всё больше невинных душ. И даже страшно узнать, кто же будет следующим.       — К прежним делам, да? — отвечает вопросом на вопрос Юнги и открывает глаза, встречаясь с молчаливым потолком. Чонгук вновь начинает говорить, думая, что и на этот раз его слушают, не обращая внимание на отстранённый взгляд друга.       Юнги весь день пытался отыскать оправдание своему поведению в клубе. Речь совсем не о невинном парне идёт, коему пришлось отдать всё, при этом ничего не приобретая в замен, а о том, кто должен был оказаться на обляпанном тошнотворными внутренностями полу. Чимин. Он фантомно ощущался рядом на протяжении всей казни, прослеживался затяжным дыханием за спиной. Это Юнги останавливало, заставляло трогать недозволенное и видеть другие яркие галактики. Было странно, но волнительно приятно, да настолько, что останавливал лишь чужой тембр голоса, не сравнимый с тем успокаивающим, но в то же время уверенным.       То, чего так сильно боялся жнец, с увеличенной скоростью настигает его, отказывая в сопротивлении. Лучезарная улыбка лезвием врезается в память, а еле заметный запах ванили чувствуется повсюду, заманивая в бездну непостижимого. Чимин подобно самой страшной опухоли поселился в теле Юнги, и никакими лекарствами парня оттуда уже не вывести, ни один врач во всём проклятом мире не согласится на столь сложную операцию. А самому спастись от проклятия не получается, сколько бы сил на исцеление ни тратилось. От осознания собственной никчёмности Юнги хочется кричать, сбивать костяшки об осколки зеркал, где отражается слабак — он сам.       Он не знает о Чимине ровным счётом ничего. Мин понятия не имеет, какие, даже самые банальные вещи ему нравятся, начиная с музыки и заканчивая временем года. Не знает, что тот ест по утрам и во сколько выходит из дома, чтобы успеть на первую лекцию. А учится ли он вообще? Может быть, Пак давно работает официантом в каком-нибудь уютном кафе или вовсе рисует картины, пытаясь продать их на аукционах за земные суммы. Чимин же неплохо рисует, верно? Даже полотна, что неустанно украшают стены квартиры Юнги, выглядят более отвратительно, чем изображение того тёплого заката Чимина, который они по приказу судьбы встретили вместе на мосту реки.       А всё потому, что Юнги даже шанса Чимину не дал. Парень не мог объясниться, завести глупую беседу о погоде или элементарно поздороваться. Зато ему безотказно был предложен гнилой мирок жнеца, в который ангел успел безвозвратно угодить. Забавно, но кажется, что он даже не спешит вырваться из плена. Именно из-за этого Юнги начинает всё больше сомневаться в своей стойкости, испытывая бьющую в груди жажду. Она затмевает рассудок, подкидывая снимки никогда не существовавшего прошлого, и те настолько реальны, что если закрыть глаза, то руки, блуждающие по телу Юнги прошлой ночью, точно принадлежали Чимину.       И, говоря о том, что по отношению к мальчику-художнику у Юнги только сущая ненависть, он врёт. Моря перестают выбрасывать свою соль на берег, а ураганы — сметать города от такого неправдоподобного самообмана. Сердце, чуть слышно бьющееся в костяной клетке, не просто так больно колет от одного звучного имени, воспоминания растянутого свитера, что лишь ему так чертовски шёл. И это не любовь, конечно. Не привязанность и даже не банальная симпатия. Это что-то лучшее — принятие. Немного одностороннее и мерзкое, ведь демоны всё ещё продолжают царапать Юнги изнутри, оставляя после себя глубокие кровоточащие раны. Они по ночам просят избавления, спасения от яркости звёзд небес, что сияющей пылью упали к ним в ладони. Сколько ни три, отголоски неба не смываются с кожи, а лишь сильнее в неё проникают, теряясь меж родных гнилостей. Тут и мелькает ещё один прозрачный барьер: всё, что когда-то было дорого Юнги, рано или поздно исчезает. А виновником этой утраты становится только он сам, потому что пистолет не даёт осечек. И порой жнец молит о том, чтобы пуля, которая несёт в себе кричащую боль, отрекошетила прямо ему в грудь. Тогда страдания будут закончены, опустится занавес, и главный герой обретёт долгожданную свободу.       Юнги всегда знал, что только ему под силу убить эпицентр всех несчастий — самого себя.       Он осведомлён об этом, поэтому без надлежащих опасений идёт вперёд на острые лезвия ножей, а после единственным живым остаётся стоять среди мёртвых тел. И представлять то, что среди них может оказаться Чимин, чьи волосы разметались бы по грязной земле как нимб, отчего-то невыносимо страшно.       Конечно Юнги продолжает надеяться, что так паршиво чувствовать себя его заставляет программа, запущенная в голове и вирусами достигающая до самого сердца. Но это точно не она приказала в прокуренных сумерках убить безгрешного, избранного лишь из-за собственной алчности. Только Юнги виновен в этом деянии, и на весах правосудия, ожидающих парня среди расписанных божественными фресками стен, давно перевесила чаша злодеяний. Она всю жизнь наполнялась лишь одной стороной и теперь заржавела, заранее зная, что проступки те ничто уже не перекроет. А от этого краски сгущаются ещё сильнее: жнец не желает, чтобы золото чаши украсили крылья одного занебесного ангела. Все эти противоречия сворачиваются в тугой канат, что узлом затягивается на шее Юнги, который тянет назад, на дно, к кричащим мертвецам, коих он сам погубил. Свет меркнет, и Чимин вместе с ним.       — Может быть, мне проследить за ним? — Юнги задаёт этот вопрос потолку, но в этот же момент где-то на фоне замолкает Чонгук.       — Что?       — Чимин, — парень поднимается из положения лёжа и поворачивается лицом к Гуку. — Он такой глупый, знаешь, — младший на эту реплику ничего не отвечает, а лишь с подозрением щурит глаза. — Хочу удостовериться, что он не натворит лишнего.       Юнги звучит так убедительно, что, скорее всего, сам верит в сказанный бред. Конечно же Чонгук понимает, как сложно пробиться чистому ручью сквозь завалы громадных камней и что на это понадобится время. Главное — это не дать каплям влаги пропасть даром, иссушиваясь под накалом солнца. Но отчего-то парню кажется, что Чимин не из тех простых людей, что обрушиваются на землю от возникших трудностей.       — Конечно-конечно, — кивает Чон, растягивая довольную улыбку. — Главное, не вызови подозрений у Намджуна и Джина. Второй раз я не вынесу такой грязи.       Юнги усмехается, из-за чего получает пару неодобрительных реплик и угрозы о своём возможном одиночестве в качестве головореза. Но он молчит и мысленно благодарит Чонгука за то, что не услышал пугающей правды прямо сейчас. Мин пока не может признать то, что готов теряться в глазах с золотым перекатом.

***

      Тэхён, кажется, не вставал с кровати уже больше суток. Его тело превратилось в сплошной оголённый нерв, и любое движение или же громкий стук подошв обуви в коридоре вызывает приступы агрессии. Атлас давно сброшен на пол, а дорогая одежда покоится где-то на дне сырой душевой кабинки. Просто парню показалось, что та испачкалась, замаралась грязью его кожи, в каждой поре которой спряталась тысяча мерзостей. Если уж себя отмыть не получается, то на смену приходит дорогая брендовая оболочка. Немного жаль, конечно, что химчистка не работает по воскресеньям и теперь любимая рубашка Тэхёна превратилась в половую тряпку. Но всё это ничего, Намджун купит новую. Он восполнит каждую потерю, а после, когда притон окутают сумерки, потребует плату.       И Тэхёну правда плевать на всё это. Игрушечные вавилоны, возведённые им когда-то, обрушились, а воображаемые железные дороги заросли травой. Юношеский максимализм исчерпан, и уже не кажется таким постыдным ползать по полу, в ногах у правителя мира. Чувства, что раньше переполняли Тэхёна, теперь теряются среди пепла погибшего города и, лишь когда в крови слишком много дури, показывают себя. В такие моменты Тэхён любит уничтожать вещи, что пахнут воспоминаниями о своей погибели. Намджун запятнал всю комнату. Даже тот комод, что сейчас безжалостно выпотрошен, носит отпечатки пальцев коварного небожителя. И если бы Тэ позволили воспользоваться зажигалкой, то он сжёг бы всё это место вместе с его очаровательными обитателями. Потому что он немного устал.       Тэхёну правда плевать на свою жизнь, перемазанную горячим мазутом, но он устал, а наркотики закончились. Значит, и смысла в ровном подъёме грудной клетки больше нет. Нет этого чувства возвышенности, громогласности, нет утончённости в отражении воды и зеркал, нет веры в завтрашний день. Дурь его спасала. Она словно всемогуща: лишает всех проблем, мешает коктейль наслаждений и позволяет мучиться от удушающего экстаза. Тэхён любит эту лёгкую ломоту, онемение кончиков губ, зубов, пальцев. Когда двигаться становится совсем необязательным, а картонные замки внутри вновь сами собираются по кирпичику, подобно оригами. Всё это настолько потрясающе, что одной дозы становится мало, да и двух, впрочем, недостаточно. Ведь так хочется, чтобы замки те стали более вещественными — деревянными, хотя бы. Потому что картон размывает круглогодичные дожди, что навсегда поселились в душе Тэхёна и совсем не собираются открывать жар солнца.       Только вот бумага так и остаётся бумагой, а граммы порошка всё прибавляются.       Намджун всегда давал мало дури. Её хватало максимум на три дня, и то она не хватала за горло с положенной силой, потому что была разбавлена какими-то химическими примесями. Забавно, но так парень показывал свою заботу: не позволял Тэхёну полностью погружаться в мир белых иллюзий. Правда, Тэ же тоже не глупый и, даже не выходя за положенные границы, сумел отыскать свою золотую жилу — Чонгука. Чистой дури у того всегда было навалом, и он редко отказывал в продаже. Но именно сейчас тот редкий случай, когда парень скажет суровое «нет».       В последний раз Гук продал ему огромную дозу и ни за что не поверит, что та была безжалостно спущена Юнги в канализацию. Пусть Тэхён хоть на стену лезет, полосуя ту ногтями, — ещё неделю он не получит ничего. А ломка ужасно страшна: она выворачивает кости, позволяя тем прорывать кожу насквозь и оставлять на полу капельки крови. Она наводит туманы в голове и заставляет слышать чужие голоса, пение небывалых существ, прядущих из плоти мертвецов петли для гильотины. Тэхёну страшно. Он знает, что будет прятаться в шкафу сегодня ночью, потому что лишь туда не проникают когтистые лапы, коим не хватает пары мотков кожи для последней верёвки. И пока Тэ не стало совсем плохо, он продолжает лежать в холодной кровати, боясь лишний раз шелохнуться и увидеть, как с его ноги сдирают первый слой.       Когда в дверь кто-то тихо стучит, Тэхён содрогается и сжимается в размерах, прижимая руки к ушам. В его дверь никто и никогда не стучит. Эта земля недоступна обычным смертным, а Намджун же вовсе не манерничает и не видит смысла ждать чужого позволения войти. Значит, эти звуки в голове парня, значит, за ним пришли палачи, что каждый раз сжигают картонные замки. Всё стынет или смола закипает под кожей, непонятно. Но внутренности вот-вот норовят, разбухая, самоуничтожиться. Тело ломит, и наконец-то Тэхён оказывается без позвоночника — просто мешок никому не нужных костей. Сцены из прошлого ярко мелькают перед глазами как дерьмовый посттравматический синдром. И парень готов молиться, чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы его оставили в покое, одного разбирать все винтики и гаечки, что не на местах стоят в голове. Но вот уже слышится скрип резиновой подошвы, шелест разбросанной ткани и плач монстров, скорбящих по висельнику.       Тэхён уже готов издать вопль боли, взвыть сиреной, предвещающей страшную катастрофу — свою смерть. Но вместо этого парень замирает, ощущая, как по телу разливается тепло. Оно похоже на лёгкий морской бриз или влажный дождливый вечер, а, может быть, джаз, играющий в кафе напротив, — он тоже любил греть своими нотами. И всё это так по-новому ужасно, словно впервые сломать кость, а потом корить самого себя за неосторожность. Это как выпить горячего кофе и обжечь язык — больно, но даже так несравнимо вкусно. Так обнимает мама. Она осторожно гладит по спине, которая вздрагивает от рыданий, и шепчет у уха о том, что всё это проходящее и завтра обязательно окрасится перламутром. Мама, которой у Тэхёна никогда не было. Но он уверен, что именно так бы она делилась своими силами с никчёмным сыном, потерявшимся во тьме. Её рука точно так же снимала бы всю боль и дрожь, дарила успокоение, мимолётную веру. Как будто бы и не было Тэхёна здесь никогда, словно все эти годы он спал, а теперь, открыв глаза, очутится в небольшом домике, желательно во Франции, с кружкой ароматного чая, пожалуйста, с лавандой.       Тэ впервые не боится открывать глаза, выныривая из густоты ночи, и впервые ему так не хочется возвращаться назад. Да, он не во Франции, и в комнате пахнет далеко не цветами, а разбитыми духами и сыростью одежды, но парню тепло и это заменяет всё отвращение, стелющееся по мрамору. Мрамору, в котором отражается знакомая фигура, резкие черты лица с сущим волнением на нём и красивый хвост чернильной змеи, выглядывающей из-под футболки. Тэхён чувствует чужую руку на своей спине, она придавливает приятной тяжестью: не такой, как у Намджуна — удушающей, а совсем другой — дарящей чувство защищённости. И хочется что-то сказать незнакомцу или вовсе заплакать, смывая с лица глупую маску безразличия, но Тэхён продолжает молчать, лишь иногда тяжело дыша.       — Я не знаю, что должен сказать, — первым нарушает тишину «катализатор тепла» и, едва касаясь, проводит полосу по, оказывается, целому позвоночнику. Тэ удивляет чужая снисходительность и то, настолько просто парень дотрагивается до него: заметно грязного, страдающего приступами ломки и эмоционально непостоянного.       — Я тоже, — хрипит Ким, пугаясь собственного голоса, что сутками ранее носил бархатный оттенок. Всё-таки частые крики дали о себе знать.       — Думал, ты и зеркало разобьёшь, — усмехается незнакомец, оглядывая комнату, что до этого месяцами изучал через отражение. Не то чтобы она сильно изменилась, просто приобрела свой настоящий затхлый вид, который её хозяин старался тщательно скрыть дешёвой дороговизной.       — Всё видел? — шепчет Тэ, отнимая руки от ушей.       — Достаточно.       Тэхён не хотел услышать положительный ответ. Он долго пытался казаться сильным в глазах неизвестного, соскабливал себя со дна кровати, в которую вшивал себя ночами, и улыбался зеркалам. Осознание того, что купол одиночества, тоска или обыкновенное желание заставят видеть в стакане с водой парня, что одним взглядом лечит, Тэхёна уничтожало. В прямом смысле уничтожало.       Он же сильный и не покажет свои тонкие нити души так просто. Поэтому сейчас на полу заметны крупинки дури. Прости, незнакомец, но по-другому не получилось бы.       — Красивые фонарики, — подмечает парень, указывая на нетронутую ураганом злости стену.       И Тэхёну кажется, что он перестаёт дышать, нет, он задыхается. Потому что из всей грязи, облепившей помещение, незнакомец видит лишь излюбленные здешним обитателем неоновые фонарики. Он притворяется, что не испачкал кроссовки в помаде, раскрасившей мрамор, не почувствовал запах чужого пота и не обратил внимание на капли спермы и крови где-то на другой стороне кровати. Происходящее так странно, оно обрывает связь с некогда причиняющими боль надрывами на теле и заставляет Тэхёна ощущать тягучесть в районе сердца. Там плавится целый ком металла, который упрямо сдерживал истинные эмоции парня. Та радость, та печаль, тот восторг и отчаянье — они кажутся такими тяжёлыми. Особенно, когда охватывают одновременно, заставляя Тэ чувствовать себя не на этой планете. Он словно накачан какой-то очередной дрянью, что взрывает планеты и зажигает новые звёзды. Но он чист.       Когда тепло соскальзывает со спины Тэхёна, то он практически хватается за чужую руку. Потому что никогда не существовало того, что может успокоить, защитить, убедить в небессмысленности всего, и потеря этого становится чем-то страшным. Даже страшнее тех палачей с кусками человеческой кожи в лапах. Но парень замечает это несчастье в глазах Тэхёна, которые он поднял на него впервые за вечер, и легко улыбается, хвастаясь ямочками на щеках. И это правда выглядит так убедительно, что Ким позволяет отойти от него и после нисколько не жалеет.       Комната теряется в неоне. Фонарики приглушённо освещают пространство вокруг себя, отбрасывая тень на неизвестного. Тэхён садится на постели и подбирает ноги под себя, упираясь взглядом в оживающие татуировки на чужом теле. Он видит молодую гейшу, что курит длинную трубку, выбрасывающую пары дыма в воздух. Непонятные надписи вторят ей и словно пытаются запутать забредшего в район красных фонарей паренька, меняются буквами. Даже змея оживает, шипя и затягиваясь петлёй на шее своего хозяина. И Тэхён верит, что под футболкой скрывается ещё целый мир живущих своей жизнью существ. Ему очень сильно хочется узнать их, познакомиться и пропасть в линиях чернил.       Пока он непозволительно долго рассматривал татуировки, парень успел исчезнуть из его поля зрения. Кровать прогибается, и тот садится рядом с Тэхёном, упираясь взглядом в неоновую стену. Зрачки обоих окрашиваются заманчивым светом, как бы соединяя несоединимое. И выглядит это действительно неплохо, если не брать в расчёт царивший в комнате беспорядок.       — О, один не работает, — нарушает тишину незнакомец, замечая потухший фонарик. Он наконец-то смотрит на Тэхёна, ожидая ответной реакции, и тот кивает, поджимая губы.       — Сломался.       — Я починю, — по-воздушному легко произносит парень. — Я обязательно починю.