Акрасия

      — Хосок, — добродушно представляется парень, не отводя взгляда от тонущего в неоновых лучах создания.       — Тэхён, — кротко отвечает оно, теряя всю напускную величественность, которую так тщательно отыгрывал годами.       Диалог напрочь отказывается быть продолженным. Конечно, Хосоку хочется многое спросить, подтвердить пару своих догадок и просто лишний раз услышать хоть и хриплый, но приятный голос. Он часто задумывался, как же звучит тот, кто щеголяет по комнате в одной рубашке, не скрывая издёвки во взгляде и боли на ободранных коленях. Теперь же, когда предоставляется возможность наконец-то поговорить со своим соулмейтом, Хосок отступает и, словно глупый влюблённый мальчишка, любуется предметом своего воздыхания. Хотя до этого так долго и мучительно осознавал никчёмность ожога на запястье.       С появлением таймера Хосок изменился. Ему стало казаться, что теперь время пойдёт иначе — намного быстрее, — а он до сих пор выполняет желания родителей, которые ему, кстати, в целом как личности противоречат. Те мечтали увидеть сына в форме полицейского или в наглаженном пиджаке с эмблемой юриста на груди, почётно закреплённой после окончания университета. Но у Хосока были немного другие планы на оставшиеся годы безмятежности. Он огорчил отца и, окончив школу, взял большой кредит на открытие собственного бизнеса, осознавая, что никто из семьи в случае чего погасить его не сможет. Просто он верил в себя, верил в мечту, и что идея приручить неумелые эскизы из тетради когда-нибудь осуществится. И уже чуть позже, годы спустя, он огорчил мать, придя на ужин с первой татуировкой перстней, заковавших тонкие пальцы рук.       Хосок боялся потерять голову. Видя проклятые секунды, исчезающие в небытие, он испытывал страх кануть вместе с ними. Может быть, поэтому риск охватывал его и двигал вперёд, заставляя наполнять тело подобно полотну красками, кровать — одноночными спутницами, бокалы — крепким ромом, а карманы — таблетками экстази. И всё это стало привязываться со временем. Увлечения переходили в привычки, разгульная жизнь стала обычной жизнью, а отвращение к своему предназначенному так и осталось постоянным явлением.       Впервые Хосок увидел Тэхёна, когда ему исполнилось девятнадцать лет. Он был жутко пьян и, кажется, с маркой на языке. Ступеньки родного дома казались нескончаемыми, а зеркало в комнате, до которого он добрался спустя долгие десять минут борьбы с головокружением, —отвратительным и грязным. Хосок никогда так сильно не жаждал его протереть, смахивая взявшиеся не пойми откуда скопления пыли. Создавалось ощущение, что кто-то изнутри провёл по стеклу сырой землёй, оставляя чёрные разводы, среди которых еле заметно просачивалась чужая худая фигура. Чон был уверен, что наркотик начал действовать, и буквально проклинал своё сознание за подброшенные ему ужасающие картинки вместо обычных красочных.       Сквозь отражение на него смотрел мальчишка, состояние которого было близко к предсмертному. Гематомы на выразительном лице, спёкшаяся кровь где-то у шеи и стёртые об асфальт кончики пальцев вызывали дрожь в собственном теле. Того избивали долго и беспощадно, казалось, целую вечность, а от этого в глазах страдающего успела поселиться смиренность.       Хосок помнит, что в тот день он впервые разбил зеркало.       Его костяшки кровили, а мать, пока перевязывала пораненную руку бинтом, успевала ругать сына за безрассудство, стараясь не замечать расширенных зрачков и его отстранённого вида. Возможно, тогда что-то тихо хрустнуло внутри парня. Он пил больше, увеличивал дозы, вглядывался в лужи, стаканы виски, витрины, зеркала и видел лишь его — Хосок видел Тэхёна.       Понимание того, что именно его соулмейт валяется на дороге одного из «мёртвых районов», Чона не сильно заботило, но заметно раздражало. Может быть, поэтому он не рвался на поиски Тэхёна, желая как можно дольше оставаться самим собой. Хосок хватался за работу, радовал клиентов, получая от тех уважение и самое главное — деньги. Девушек становилось больше, пощёчин после недолгосрочных романов — несчётное количество, хоть коллекционируй.       Но зеркала всё продолжали разбиваться.       Шли годы. Некое смирение посетило Хосока, когда он застал себя спокойно наблюдающим за парнем, что радовался покупке очередного пальто. Тэхён больше не валялся в грязном переходе — он спал на дорогих простынях, носил кожаную обувь и красил губы лимитированной коллекцией помад. Его кто-то спас, и этот «кто-то» не Хосок. Не то чтобы эта новость расстраивала, но умело била в грудину, проедая там очередную плешь. Он ощущал вину перед тем мальчишкой, у которого несколько лет назад просвечивали рёбра сквозь порванную футболку, и ему было ужасно страшно попытаться её искупить.       Смотря на Тэхёна сейчас, Хосок понимает, что разговоры действительно не особо нужны. Он знает о нём многое, потому что был рядом всегда, и если не словами, то хотя бы жалким присутствием старался избавить парня от хрустальных слёз, навещавших его бледную кожу. А плакал Тэхён нечасто и оттого более громко, громя пустоту всхлипами и обыкновенной жаждой свободы в глазах. В такие моменты Хосоку хотелось поймать и уничтожить вора сего прекрасного создания, которое терпит слишком многое и, несмотря ни на что, не борясь, позволяет вскрывать свою кожу. И кто бы, чёрт возьми, знал, что тем самым преступником окажется Ким Намджун — старый друг, что когда-то помог влиться в страшную империю, окутавшую Корею подобно липкой паутине.       У их зазеркальной связи была маленькая особенность: Тэхён и Хосок могли видеть отчётливо лишь друг друга. Остальные же являлись несуразными расплывчатыми пятнами, которые разглядеть просто невозможно. Поэтому Хосок был буквально разбит после первой встречи с Тэхёном. Он даже представить не мог, что именно Намджун так издевался над парнем всё это время, безжалостно кромсая его несостоявшуюся душу. Смутные воспоминания рассказов о том, какого мальчика себе вырастил друг, полосовали Хосока ножами. Ведь это означает, что всё то долгое время он был так близко к Тэ, ходил мимо его комнаты и ни на секунду не подумал зайти внутрь. Намёков не было. Таймер не жёг кожу перед номером двести тридцать пять, а дыхание не замирало от доносившейся оттуда музыки. Чон находился на расстоянии руки, но продолжал верить в несуществующую многокилометровую связь с предназначенным.       Хосок долго пережёвывал то, что Намджун марал Тэхёна своими грязными лапами. Ему словно подали кусок чёрствого хлеба и заставили проглотить, запрещая пить из стоящего напротив стакана воды. И лишь когда жёсткая корочка изранила гортань, разрезала десна, в Хосока насильно влили влагу, дабы вкус крови ощущался как можно ярче, фантомно остался на языке. Только так он мог прочувствовать ту малую долю боли, которую испытывал Тэхён на протяжении долгих лет.       Тот исхудавший мальчик оказался таким сильным и, даже несмотря на явные метаморфозы организма, остался жив.       Осознание того, что у Тэхёна с его частым посетителем не любовь вовсе, а самая настоящая взаимная ненависть, пропахшая отвращением, пришло к Хосоку с самой первой упавшей чужой слезинки. Это заставляло мучиться парня вдвойне, презирая самого себя за упущенный момент в прошлом, когда в нём ужасно нуждались, а возможность спасти была ярка. Найти же комнату, обитую атласом, казалось невозможным. Таких в мире могут быть сотни, если не тысячи, а никаких указаний на конкретность ни разу не поступало. Тэхён не позволял видеть пейзаж из своего окна или то, как он прогуливается по длинным улицам, заворачивая в один из знакомых клубов. Только теперь Чон понимает, что у парня не было на это возможности: заключённых так просто из тюрьмы не выпускают.       Даже когда Хосок наконец-то встретился с ним, узнал, где находится та самая клетка, удерживающая падшего ангела, он не смог отправиться на поиски заветного ключа. Хоть голова была нещадно вскружена запахом лаванды, а руки ощущали скрытую в далёком тайнике мальчишескую влюблённость — Хосок не позволил себе выдернуть Тэхёна из стен притона. Их бы ещё на входе пристрелили или хуже всего: поймали и привели на смертную казнь к жнецу. Становиться кормом для червей, после того как обрёл настоящую причину своего скитания на земле, неожиданно стало самым нежеланным исходом жизненного пути. Поэтому Хосок сейчас снова здесь, молчит, даря Тэ своё ничтожное присутствие, как и всегда это делал.       Но есть одна проблема: он не в чёртовом зазеркалье, а Тэхён реален и ему необходима помощь. Наркотики не просто так появились в жизни парня, и их количество началось увеличиваться далеко не по его прихоти. Кому уж тут страдать, так это Хосоку, из-за которого Тэ пришлось стать сильным и лишь по позволению порошка вновь превращаться в крохотный сгусток страха, что желает видеть своего соулмейта.       Это ужасная связь двух сердец, одно из которых медленно угасает. Тэхёну страшно думать о завтрашнем дне, а Хосок этот завтрашний день олицетворяет, находясь рядом и встревоженно изучая чужие раны, боясь к ним прикоснуться. Но вместе с тем, оба парня хотят попытаться выжить, сливаясь в одно зеркало, что более не будет иметь отражения.       Тишину комнаты разрывает телефонный звонок. Для Тэхёна чуждо слышать взрывной рингтон, и он вздрагивает, ловя на себе недоумевающий взгляд Хосока. Тот кивает в знак извинения и, заметив на экране гаджета имя контакта, немедля отвечает.       Голос парня звучит уже более спокойно, хоть и с проскальзывающими нотками нервозности. Тэхён подозревает, что случилось что-то не совсем страшное, но достаточное для скорого исчезновения Хосока. Он поджимает ноги к груди, ещё сильнее вцепляясь ногтями в кожу, и продолжает ждать окончание телефонного разговора, довольствуясь последними секундами блаженства. Было бы неплохо, если бы собеседник задержал Хосока ещё хотя бы на пару минут, может быть, тогда Тэ успеет похоронить в памяти прекрасные мгновения собственного покоя. Ведь он их не чувствовал уже столько лет. Ощущение безмятежности давно позабыто, а страх быть раздавленным подошвами обуви достиг своего апогея. Тэхён понимает, что он слишком нервозен, слишком взвинчен, слишком мнителен — просто слишком. Бороться со страхами сложно и в одиночку уже совсем невыносимо. Но присутствие Хосока поменяло всё: он принёс с собой плавность ветра и восторженные крики детей со двора детской площадки. И Тэхёну хочется загадать своё единственное желание, отдать всё, чтобы оно сбылось.       В минуты смерти, позвольте мне почувствовать его тепло.       Другого уже не надо. Хосок здесь не останется, а Тэхён не позволит себе обрушиться на пол и, рыдая, тянуть руки к, возможно, последней надежде. И тут уже не дело гордости, а скорее понимание того, что грязь никому в принципе не нужна, а за такую грязь как он ещё и головы лишить могут. Поэтому Тэ просит даровать ему покой лишь при встрече с костлявой. Покой, что значится в одном парне, чьё слово соскребывает налёт боли с сердца.       — Тэхён, мне пора идти, — в пол голоса произносит Хосок, ощущая кожей чужой вздох.       — Я знаю, — плавно произносит Ким и, поднявшись с кровати, плетётся к двери, чтобы открыть её перед исчезающей свободой — самолично выпроводить.       Тэхён хватается за металл ручки и никак не может заставить себя повернуть ту, снимая единственное препятствие. Его пальцы подрагивают, и парень сваливает это на медленно возвращающуюся к нему ломку, задремавшую на пару мгновений. И на том спасибо. Он правда благодарен Хосоку и теперь должен отплатить широкой улыбкой, которая не подаст даже крохотного намёка на боязнь вновь остаться одному. Но Тэхёну не предоставляется шанса обернуться и насыпать лживых блёсток в глаза.       Окольцованные пальцы мягко приземляются на чужие продрогшие, слегка их сжимая. Пока Тэхён продолжал внутренние борьбы, Хосок успел подойти к нему сзади и практически невесомо прижаться к уставшему телу своим, готовым к сражениям и категоричным проигрышам. Это самый ужасный подарок, который Тэ только получал. Секундная погибель, что выражается в чувстве собственной необходимости кому-то — необходимости Хосока. Тэхёну хочется плакать от этой чувственной мягкости, окружающей его, но он держится и даже перестаёт дрожать.       — Я ещё вернусь, — неброско звучит прямо у уха, и после следует небольшая сила, от которой ручка двери поддаётся и открывает взор на бархат коридора.       Хосок в нём исчезает.       Голоса, полные наслаждения, что эхом отскакивают от стен притона, вызывают головокружение, и Тэхён возвращается назад, сползая по стене. Он обрывисто дышит, вбирая полную грудь воздуха, пропитанного мускатом ореха с примесью горьких чернил. Необходимо, чтобы тот остался внутри хотя бы на несколько дней, хотя бы до возвращения хозяина сей обители.       Тэхён бегает взглядом по комнате, её углам, словно ищет, куда бы приткнуться и спрятаться, пока жуткие коллекционеры человеческой плоти до него не добрались. Парню необходимо дождаться Хосока живым — он же сказал, что вернётся. Это становится сильнейшим корневищем, за которое цепляется Тэхён, чтобы не провалиться в туманную бездну. Выглядит плачевно, но достаточно для того, чтобы подняться с пола и, спотыкаясь о собственные ноги, добраться до кровати.       Когда Тэ кажется, что потолок обрушится на него, он поворачивается набок и долго-долго пялится на внезапно появившийся пакетик каких-то явно запрещённых препаратов. Пара таблеток напоминает ЛСД или что-то из этой компании, но достаточно слабее полюбившейся дури. Тэхён прекрасно знает, что действие этого наркотика прекратится через час — а может и быстрее, — он осознаёт, что тот лишь утолит жажду, а не восполнит её, что, скорее всего, там куча примесей и самая мелочь чистоты, но всё это становится совершенно неважным, если брать во внимание лишь то, а вернее кого, всё это оставил.       Хосок точно не ангел, но он определённо похож на демона. Слегка поломанного демона, который пытается спасти грешника самым страшным способом.

***

      Юнги всё ещё сторонник пеших прогулок. И Чимин, кажется, тоже. Он обошёл уже часть города, отталкивая мысль о краткосрочных остановках. Лавочки в цветущих парках или же кафе, расселившиеся по сторонам улиц, совсем не привлекали парня. Зато десятиминутное разглядывание непримечательных пейзажей города, состоящих из сплошных небоскрёбов, пришлось Чимину по вкусу. Железные птицы, пытающиеся покорить небеса, тоже заставляли сделать остановку и запечатлеть на память белые полосы в небе, прячущиеся среди облаков. Это было по-необыкновенному странно. Юнги отказывался верить в то, что заурядная простота этого мира, которую люди видят сутками напролёт, может отозваться в сердце художника чем-то большим. Возможно, тот даже перенесёт город на полотно или посчитает достаточным сделать маленький набросок на полях тетради. И Мин уверен, что, в конце концов, изображение получится неплохим, даже больше — потрясающим.       Удивительным остаётся то, что время рядом с Чимином становится эластичным. Он тянет его поразительно умело, заставляя пыль застывать в воздухе, лепестки сакуры — замирать перед соприкосновением с асфальтом, а Юнги — теряться в пространстве. Как долго он уже смотрит на удаляющуюся вдаль фигуру? Почему мягкие черты чужого лица перестают казаться столь раздражительным и всё продолжают притягивать? Насколько знаменитые люди с билбордов хуже одной яркой улыбки мальчишки, готовой выиграть в состязании у самого солнца?       Демоны продолжают нашёптывать Юнги, что поступок его ничем не подкреплён и оправданием тому является лишь одно непроизносимое вслух слово. Оно вообще пока находится на стадии разработки, так как никогда жнецом не произносилось — на вкус не пробовалось. Поэтому парень понятия не имеет, что он делает второй час, находясь на небольшом расстоянии от Чимина, не способный оторвать взгляд. Пак же точно наделён плохим зрением, раз не замечает знакомую тень, следующую позади него весь день. И Юнги начинает считать этот недостаток абсолютно положительным, ведь он никогда бы не смог объяснить парню, что он делает в полдень около университета искусств.       Сам Юнги делает ставки на то, что он заболел чем-то серьёзным, а никакое лекарство в мире не способно ослабить симптомы. Чонгук же ставки не делает, потому что боится старшего и его угроз о скором выселении постоянного гостя из своей квартиры. Но если бы парню представилась возможность сказать хоть слово по этому поводу, он бы улыбнулся и объяснил глупому другу, отчего внутри него неожиданно поселилась тревожность, первозданный интерес и желание подойти ближе к той крупице серебра. Но пока Гук просто перебивается обычными сообщениями, которые шлёт Юнги уже полчаса, при этом не получая ответа. Зато их хотя бы читают, а, значит, может быть, адресат соизволит купить продуктов по пути домой, когда закончит свои «важные дела».       Но «дела» никак не хотят заканчиваться. Почему Юнги никто не предупредил об опасности обычного на вид паренька, преисполненного желанием купить что-то в канцелярском магазине? Чимин оказался обворожительнее любой картины, облюбованной критиками и заляпанной вспышками камер. Он создание мягких кистей великого художника, что трясущимися руками прорисовал каждую морщинку в уголках глаз, боясь испортить сей божественный шедевр. Открытый всем ветрам, раскалённый до озноба и незаметно вознесённый перед миром — таким видит Чимина Юнги, уверяя самого себя, что потрёпанная джинсовка парня скрывает белоснежные крылья за его спиной. Он походит на сына Юпитера, и земным того слишком трудно полюбить, что уж про рождённого преисподней говорить. Юнги больно обжигает ожесточённый вихрь эмоций Чимина, который он испытывает от покупки тюбика краски. Разве можно радоваться такой ерунде? Оказывается, да.       Ещё можно улыбаться бегущим навстречу детям, помогать собирать мелочь, которую случайно выронила старушка, гладить бездомного кота, потому что тот выглядит слишком жалостливо, а ещё просто необходимо отдать зонтик девушке, спасающейся от дождя под крышей книжного магазина. Юнги думает, что Чимин глупый мальчишка, неспособный контролировать свои рыцарские позывы, которые совсем ничем не окупаются. Та пара улыбок, ничтожное «спасибо» и кратковременная привязанность животного просто не может насыщать. А Пак это опровергает и, поправляя сырые пряди, скрывается в стенах университета, дружелюбно здороваясь с охранником.       Юнги чувствует себя идиотом прямо сейчас. Он промокший, задумчивый, выслушивающий претензии собственного «я», собирает грязь улицы перед стенами учебного заведения. Внутри всё сдавлено, а утренний противный зелёный чай, заваренный Чонгуком, ползёт по стенкам вверх, норовя вырваться наружу. Парень словно побывал на самой страшной карусели в парке аттракционов и теперь старается привести дыхание в норму, стоять на ногах ровно, успокоить скачки сердечного ритма. Мин не чувствует себя в безопасности, впервые осознавая собственную отвратительную беспомощность.       И пока Юнги наблюдает, как горит его вселенная, возведённая на человеческий плоти, громком плаче и переломанных костях, он может думать только о Чимине.

***

      — Поставка сорвалась, — оглашает вердикт Намджун, кидая несколько исписанных бумаг на стол. Его пальцы нервно отбивают ритм по столу из красного дуба, а взгляд устремлён в сторону закрытой двери.       Ещё с самого утра весь клан Ким был повержен в ступор, когда основной поставщик крупнокалиберного оружия из Китая отказался от многолетнего сотрудничества, ссылаясь на подорванное доверие. Намджун пришёл в ярость. Он разбил пару бутылок коллекционного коньяка, что с гордостью занимали левый угол стола и открывались лишь по особым дням. Под пулю попал один из охранников, прибежавший на шум, доносившийся из кабинета главы. Кровь смешивалась со спиртом и бродила, пропитывая стены тошнотворным запахом предательства.       Казалось, что окончившееся сотрудничество поставило крупную точку в благосклонности парня, которая и так проявлялась исключительно редко. Сейчас же она вовсе испарилась от жара слухов, нарушивших баланс клана и его господина. Разговоры об убийстве Минхёка, что доносились со всех концов города, оказались лишь началом. Кто-то продолжил распространять информацию о некомпетентности Намджуна, его шатком состоянии и невозможности держать своих людей под контролем. Слова, конечно, взяты из воздуха и фактов под собой не имеют, но их оказалось достаточно, чтобы главы остальных мафиозных кланов расправили плечи, усмехаясь над рушившейся империей Ким.       А вот Намджуну было не до смеха. Он громогласно вызвал к себе Юнги и Чонгука ранним вечером, видя в них единственных здравомыслящих соратников. Джин был не в счёт, потому что походил на бродячего кота, внезапно пропадавшего без вести и возвращавшегося лишь по собственной инициативе. Необходимость в нём присутствовала, и это действительно неоспоримо, но совершенно в другом деле. Там-то и пригодилась непостоянность парня, который до сих пор усердно ковыряется в мозгах одного из подозреваемых обладателей длинного языка.       — Юнги, что там насчёт Чонов? Когда ты в последний раз у них был? — наконец-то заговаривает Намджун, переводя напряжённый взгляд на жнеца. Тот точно не испытывает особых переживаний, и даже больше — ведёт себя намного отстранённее обычного. В Юнги не читается поверхностное безразличие: он опрокинул чашу с ним на землю и теперь ищет ответы на старые вопросы, явно не касающиеся проблем клана.       — Мы были у них три недели назад. Глава снова засыпал меня жалобами на недостаточную охрану северного порта, но я уверил его в обратном.       — Если и этот идиот решит расторгнуть договор о поставке, то нам придётся либо искать новые каналы, либо брать силой старые, — Ким устало потирает переносицу, вдыхая не выветрившийся с рукавов рубашки запах коньяка. — Поезжайте к господину Чону и просите о новой партии огнестрельного оружия. Если станет завышать цену — отказывайся до последнего, дальше смотри по ситуации, но не перебарщивай.       Юнги отстранённо кивает и, машинально развернувшись на пятках, следует к двери, оставляя позади себя растерянного Чонгука. Парень, осознавая, что Намджун начнёт расспрашивать его о состоянии старшего, тоже прощается и пулей вылетает из кабинета, не желая чувствовать на себе взбешённый взгляд босса. Сколько бы лет ни прошло, Гук никогда не сможет заставить себя надолго остаться наедине с этими стенами и их законным владельцем.       Состояние Юнги начинает напрягать в тот момент, когда вместо обычного пути до особняка главы клана Чон он выбирает другой, ведущий совершенно в противоположную сторону. Парень приводит своему странному поступку такие же странные оправдания по типу «в центре сейчас нет пробок» или «мне лень разворачивать машину». Чонгука к рулю никто не подпускает, намекая на отсутствие водительских прав. И младший даже не пытается припоминать Юнги все прошлые разы, когда тот спокойно отдавал ему ключи от Феррари, не заботясь о законах страны.       Конечно же в центре города парней застаёт громадная пробка и десяток заинтересованных глаз. Ни первое, ни второе Чонгука не удивляет. Вечер вторника, и обитатели Сеула торопятся вернуться домой к ужину, выстраивая свои потрёпанные машины в колонны, а вот новенькая иномарка Юнги сильно уж привлекает внимание. Благо её стёкла покрыты тонировкой, и сверкающие злостью глаза водителя не способны напугать окружающих. Очередной скачок настроения, и это никак не связано с обстоятельствами на дорогах.       Полчаса, проведённых под ослепляющими лучами заходящего солнца, проходят в тишине. Чонгук снова с кем-то переписывается в телефоне, вставляя в сообщения кучу эмоциональных смайликов и украдкой улыбаясь. У этого ребёнка нет друзей или тех, с кем бы он мог поделиться волнующими его мыслями, кроме Ким Тэхёна, который, вероятнее всего, и является получателем очередного глупого стикера. Если раньше Юнги мог поинтересоваться, как дела у парня с тысячей безумных идей в голове, то сейчас ему просто совестно. Он понимает, насколько сильно пару дней назад Тэ нуждался в его поддержке, хотя бы мягком взгляде и тёплой руке. Юнги запросто мог подарить это, но ушёл, на прощанье заставив мальчишку рыдать. Да, он до безумного безразличен и какой-то больной наркоман не пробудит в парне каплю сострадания. Но это был Тэхён. Тэхён, который любит дарить непригодные к использованию подарки и исхолодавшие поцелуи в район ключиц. Юнги чувствует себя отвратительным человеком, что отбросил немую просьбу друга о помощи.       Сегодня в принципе не самый лучший день для жнеца и его рвущихся наружу демонов. Баланс темноты нарушается. Это начинает ощущаться так ярко, что хочется ослепнуть, нырнуть в глубокие подземные воды — место обитания человеческих кошмаров. Юнги кажется то гниющее место спасением от приевшихся за неделю мыслей, и он верит, что дно исцелит его тело, начинающее прорастать пугающими светлыми пятнами.       Изменения всегда страшны. Они долго варятся в желудке и борются за крохотный шанс на существование. Забавно, что лишь их так сильно боится Юнги. Даже подруга Смерть принимается им с проблесками насмешки на губах и распростёртыми объятиями. Но маленькие ничтожные побеги цветущей жизни вызывают дрожь и желание вырвать те с корневищами, что всё плотнее между вен впутываются. Всё хочется, хочется, да не получается ни черта, хоть выбрасывай титул главного головореза в ближайшую кучу мусора. Тут у жнеца сил недостаточно, и вот он снова тот маленький мальчик, помогающий маме во дворе, угловатый и не мыслящий объективно.       Чимин подобно самому ужасному сну возвращает Юнги в то время, когда дом пах нарциссами, клавиши пианино прогибались под отцовскими пальцами, а бирюзовое море рассказывало сказки. Он возвращает то страшное время, которое очень хочется навсегда забыть.       — Юнги, это проезжая часть, ты не можешь здесь останавливаться, — встревоженный голос Чонгука звучит откуда-то справа, а в остальном слышатся только нервные сигнализирующие водители.       Парень вжимает педаль газа в пол, и рёв движка проносится по всей улице, заставляя главную дорогу утонуть в тишине. Даже телефон Чонгука выпадает из его рук и приобретает новую трещину на экране от такого неожиданного ответа окружающим. Но, в любом случае, гордость — это в стиле Юнги, и, лишь когда та была продемонстрирована, он продолжает поездку, сворачивая с намеченного пути к особняку.       — Я даже никак это комментировать не собираюсь, — говорит Чонгук, включая музыку в наушниках и теряясь в просторах громких битов. Он делает всё, лишь бы только окончательно не вывести старшего из себя, потому что пользоваться ключами от собственной квартиры сегодня в планах у парня нет.       За окнами Феррари проносится главный корпус университета искусств, откуда сейчас выходят толпы студентов, разминая затёкшие конечности. Юнги ненавидит себя, но слегка сбавляет скорость машины, переводя взгляд с проезжей части на пешеходную зону. И, о, как же сильно ему хочется засунуть дуло кольта в собственную глотку и нажать на курок, когда среди десятков неизвестных лиц ему удаётся найти нужное. Ведь не так просто из толпы выцедить растрёпанные светлые пряди, невозможно без особых усилий встретить расплавленный шоколад глаз, что своей притягательностью из любого мрака вынести готовы.       Всё это является очередным подтверждением безвыходности ситуации, в которой погряз Юнги с невозможностью выбраться.