Акрасия

      — Кто он? — Чимин тыкает пальцем в чернильную гейшу, тем самым тревожа покой прекрасной девушки и её обладателя. — Вы уже были на свидании или только собираетесь?       Хосок измученно вздыхает, метая в парня неосязаемые заряды молний. Он правда ценит этого прекрасного художника, что успел за короткий срок стать его единственным другом, которому можно рассказать о каждом своём промахе и не получить в ответ осуждающего взгляда. Чимин с потрясающей лёгкостью принял несовершенства Хосока, лишь изредка ругая того за очередную пьянку, устроенную в салоне. Да и сам Чон полюбил эту чужую искристую заботу, что не дарила ему даже родная семья. Как ни странно, но с Чимином по-другому не получается. Слишком уж этот мальчик занебесен в сравнении с темнотой, облепившей город.       Но именно поэтому Хосок не может открыть Чимину свой самый страшный секрет. Как произнести вслух то, отчего самому становится неподдельно больно и слезоточиво мерзко? Как объяснить, что твой соулмейт сейчас из-за тебя самого страдает, собирая пыль по углам и там же залечивая раны? Чувство ответственности за каждый шрам на оливковой коже Тэхёна и так велико, а, рассказав об этом, станет лишь хуже. Это совсем не то, чем Хосок хотел бы гордиться, и это совсем не та история, которую он мечтал написать. В его руках всего лишь машинка с чернилами, а у Тэхёна на губах — кровь засохшая, и первое никак не сможет справиться с последним. Тут даже одна мысль о собственной беспомощности убивает. Таким себя видит Хосок: обуздавшим чёрную краску, но потерявшим главный свой эскиз; насладившимся лучшими дарами жизни, но отбросившим самый вкусный; прочувствовавшим свободу, но не нашедшим её смысла. Всё задуманное парень успел выполнить за двадцать четыре года жизни, при этом упустив самое главное — птицу, золотого пера, не боящуюся ни шторма, ни обвала, ни кислоты дождей. Хосок упустил Тэхёна, что за пару встреч успел въесться в организм самой жуткой отравою.       Поэтому Хосок перебарывает скопившуюся во рту сухость, которая каждый раз душит лишь от одной мысли о погибающем где-то мальчишке, и отправляет Чимина разгребать заказы, выслушивая тонну жалоб. Кажется, что Пак никогда не откажется от своего титула «королевы драмы», продолжая дуть и без того полные губы. Они лучшие друзья и привыкли делиться друг с другом всем, даже незначительными вещами, а эта молчанка, устроенная Хосоком, не то чтобы обижала, но заставляла переживать.       Его порой сложно заставить замолчать, хоть он и выглядит сдержанным при посторонних людях, поддерживая образ незаинтересованного в жизни парня. А «посторонние» — это все, кроме Чимина, так сильно любящего настоящего Хосока. И сейчас парню немного тревожно от увиденной маски безразличия, прячущей очаровательную улыбку с выступающими на щеках ямочками. Что-то не так в этой скорбящей атмосфере, привычно расширенных зрачках Хосока и его соулмейте, затаившемся в створках сердца. Чимин не знает, что должен говорить и должен ли. Он знаком с вязким круговоротом эмоций, что тревожит сердце Хосока, ведь сам пострадал от такого же после первой встречи с Юнги. Ложь — после каждой встречи. То была громкая пустота и не щадящее горе, слезами пачкающее некогда счастливое лицо. Чон с ними сейчас в одном котле варится, ожидая, когда от него останется лишь пара костей. И Чимину правда не хочется быть тем, кто эти кости будет доставать и закапывать где-то на заднем дворе.       — Эй, парень, — неожиданно окрикивает его Хосок, что секундами ранее что-то задумчиво записывал в блокнот. — Что насчёт твоей картины? Ты её закончил?       Недовольное выражение лица Чимина сменяет разочарование, словно ему припомнили один из тех отвратительных моментов жизни, после которых живот скручивает, а температура тела ненормально подскакивает. Он садится на диванчик в углу и, бросив рядом один из чистых листков, отрицательно качает головой.       — Она не готова.       Да, полотно с кровавыми волнами никак не желает быть законченным. А всё потому, что штрихам не хватает идеальности, какой-то промозглости и испорченности. Чимину природа всегда казалась целительницей ран и негласной освободительницей оков мыслей, а из-за этого представить её одной из давних приятельниц Аида получается относительно плохо. Художник уже готов вспороть собственную плоть и воспользоваться тёплой краской, бегущей по венам, в надежде, что та передаст мрачность чарующего заката, да только глупости не хватает.       Смерть во имя искусства — не самое лучшее «прощай», которое только можно сказать миру.       — Так чего же ты ждёшь? — Хосок хмурит брови, совсем не понимая ход мыслей младшего. Тот столько раз с мечтой в глазах описывал возможность попасть на стену главной галереи Сеула, а теперь сидит сложа руки и нервирует преподавателей, оттягивая сроки сдачи работы. Прилежный ученик Пак Чимин либо решил создать интригу, либо сошёл с ума, отпуская в небо шарик с надписью «идиот».       — Я не знаю, — пожимает плечами Чимин, стирая с пальцев отпечатки маркера. — Чуда, по-видимому.

***

      Ловя в отражении зрачков звёзды на небе, Юнги выслушивает очередную глупую угрозу от Чонгука, который никак не хочет в одиночку идти к Намджуну. С кланом Чон было покончено в хорошем смысле этого слова. Двухчасовой разговор, державшийся на тонкой ниточке терпения жнеца и толстом канате претензий от главы, всё-таки принёс свои плоды. Во-первых, прерывать сотрудничество ни первая, ни вторая сторона не намерены. Эта долгая связь служит хорошей поддержкой в массовых стычках мафиози, из которых, как правило, Намджун выходил победителем. Во-вторых, Господин Чон оказался осведомлён о проблемах клана Ким. Юнги эта новость слегка насторожила, но после, из-за услышанного предложения увеличения числа поставок необходимого товара, только порадовала. Взамен мужчина требовал пару незначительных клубов, когда-то приобретённых Намджуном в районе Ханган. Это можно было считать сладкой сделкой, учитывая то, что с тех заведений никогда не приходило много выручки, а проблем с полицией было предостаточно.       Самостоятельно Юнги не имел права подписывать предоставленные главой бумаги, потому что лишь играл роль связующего. Намджун терпеть не мог посещения своих же партнёров по бизнесу, но охотно общался с теми на банкетах или же случайных встречах в ресторане. Поэтому сейчас Чонгуку просто необходимо поехать в «Papillon» и проследить за успешным заключением сделки. Чаще всего этим занимался Юнги, проводя на чужих громких распитиях вина целую ночь, охраняя притон от внезапных гостей. Но на этот раз проблема заключается в том, что все направления, затрагивающие оружие, касались исключительно Чонгука. Намджун решил довериться мальчишке, полюбившему приставку и дурацкие громкие игры, в которых частенько фигурировали те или иные виды смертельной стали с подробным описанием и возможностью испытать те в виртуальной реальности. Юнги оставалось лишь нервно усмехаться, когда Чонгук притащил целый список необходимого клану вооружения с расписанными плюсами и минусами.       Позднее младший пожалел об этом. На него свалилась куча работы помимо всей прочей, занимающей и так слишком много времени. Да и в реальной жизни револьверы смотрелись не так благородно, а двустволки лишь пахли жженым железом, прогонявшим желание быть использованными в бою. В игре всё проще и привлекательнее: нет никаких обязанностей, что виснут на тебе огромным камнем, тянущем куда-то вниз. Чонгуку больше компьютерные персонажи нравятся, нежели живые люди, для которых уготована новая партия холодных пуль.       В конце концов, после недолгих споров и раскалённого взгляда Юнги парень сдаётся, грозя прийти ранним утром и устроить марафон просмотра любимых фильмов. Чонгука совсем не волнует, что он практически переехал из своей квартиры в чужую, забывая о купленном когда-то кактусе и скопившейся в раковине немытой посуде. Просто стены там оказались удушающе толстыми, а знакомый запах женских духов, пропитавший каждый уголок комнат, стал наполнен болезненными воспоминаниями, от которых очень одиноко по ночам. Поэтому он старается как можно реже злить Юнги, чтобы отсрочить собственное выселение из идеально-светлой квартирки. Но и старший тоже не торопится прогонять засидевшегося гостя, даже больше — он вновь даёт Гуку ключи от Феррари, пряча обыкновенную заботу под скудной фразой о желании пройтись пешком.       Колёса стираются об асфальт и дразняще скрипят, пока иномарка заворачивает за угол, оставляя Юнги одного. Тот уверен, что Чонгук хорошо справится с поставленной задачей и вытерпит многочасовую беседу представителей двух сотрудничающих кланов, а потом будет смеяться на всю гостиную над какой-нибудь глупой американской шуткой. Мин уже и не против, ведь пока рядом с ним этот парнишка, пожирающие противоречия не начинают блуждать внутри него. Те осведомлены, что младший способен помочь избавиться от поломок в чужой голове, а оттого замолкают, боясь потерять возможность изводить Юнги.       Сейчас, при поддельном освещении вывесок, они вновь просыпаются, заставляя парня зайти в незнакомый клуб. Он даже не запомнил его название и отбросил все предположения о возможной принадлежности заведения к клану, враждующему с собственным. Юнги просто собирается немного выпить, и плевать, что жнеца смерти — главного головореза страны — знает каждый фонарь, каждый пустой столик у просторного бара. Сегодня отчего-то хочется быть неосторожным, засветиться во всех сводках криминальных новостей и украсить своей не самой лучшей фотографией доску «разыскивается преступник».       Но всё это автоматически стало невозможным, когда Юнги попал в самый уважаемый клан страны, о котором не то что новости по телевидению, даже заметки в старой газете писать страшно. Каждый знает, чем может обернуться не угодившая Намджуну строчка, колкое слово или раскрытый, но ранее хорошо скрываемый факт. Самый свирепый пёс перегрызёт глотку любому, потревожившему покой своего хозяина, не задумываясь о перепачканных когтях. Юнги любит жить в мире, где его обходят стороной, пряча под веками перепуганные взгляды, и Юнги не любит жить в мире, где существует мальчишка, бьющийся в попытках приручить смерть.       Бармен наливает в гранёный стакан односолодовый виски и подвигает его ближе к клиенту. Тот совсем недолго изучает прохладный янтарь и делает первый глоток.       Итак, на данный момент Юнги выслушивает неутешительный диагноз от воображаемого доктора, который вместо медикаментов выписывает желание почувствовать противную ваниль. Дозу прогулок до дома он продлевает, уверяя парня в том, что ему просто необходимо сделать круг и очутиться возле стен одного немалоизвестного университета. А самое страшное врач оставляет напоследок: он объявляет о неизлечимости заболевания и приносит свои никчёмные соболезнования.       Юнги усмехается печально и откидывается на спинку стула, внутренне переваривая горечь. Он так долго боролся с симптомами болезни: принимал алкоголь вместо горького сиропа; спасался от холода в чужих кроватях; наскоро штопал раны нитями непринятия; и самое главное — сторонился основного разносчика этой дряни. Юнги так тщательно избегал настоящих чувств к Чимину, что даже не замечал того, насколько сильно в них утопал.       Виски начинает нагреваться от жары клуба, практически теряя лёд на дне стакана. Жнец спешит сделать второй глоток, слизывая градус капель с губ. Внутри становится теплее.       Прошло двое суток с их последней встречи. Прошло сорок восемь часов от увиденного в отражении водной глади эмалевого взора, миндальной формы карих глаз, рук, сплетённых точёно, тех, что покорили Олимп своим искусством. Прошла вечность, как Юнги слышал приятный тон чужого голоса, преисполненного тоской и неизвестно откуда взявшимся пониманием.       Вся та глупая слежка за Чимином, прикрываемая неправдоподобными отговорками, не смогла восполнить острую пустошь внутри жнеца. На художника было позволено смотреть лишь издалека, ловить вспышки его восхищения только сквозь толщу стёкол витрины, исключительно мнимо, надуманно ощущать мягкость светлых волос, жар ладоней, пульсацию вены на шее. Всего этого становится недостаточно. Демоны Юнги всегда отличались страшной жадностью. Им было мало одних криков — они просили воплей, они не хотели быть пугающими, но мечтали о всемогуществе, прекрасной возможности держать мир в перепачканных ладонях и подсыпать в него мёртвые пески. Даже сейчас им недостаточно той боли, что причиняет художник — они молят о смерти. Этот неприкрытый эгоизм играет с Юнги злую шутку, оборачивая ситуацию против него самого.       Чимин же не такой. Он хороший фильм среди пошлой дряни или очерки малинового заката, какой только на просвеченных полароидах получается. Он с золотистыми каплями слёз на ресницах, с россыпью бесценных изумрудов на дне зрачков — подобие той бесценной красоты, по чертежу которой работает сам Бог. Юнги с ума от этого сходит, готовый отыскать ту самую тварь, сотворившую подобный гротеск. Того, кто сможет объяснить жнецу отчего, если есть в мире свет — то Чимин, если праздник — то с ним встреча.       Здесь и появляется то играющее желание прикрутить поливальный шланг к выхлопной трубе, протащить в салон. А потом завести машину и запереться, выбрасывая ключи за обочину, как можно дальше от самого себя. Потому что Юнги не знает другого средства, чтоб не думать о нём, о смерти и о себе. Себе, которого он меж секундами времени теряет, — так никто пропажи не замечает.       Бармен неоднозначно косится на задумавшегося гостя, видимо, узнавая в нём погибель вселенной, и что-то шепчет девушке напротив. Та кивает быстро и, соскользнув с высокого стула, исчезает в переливах светодиодов, кружащих по клубу. Юнги делает последний, третий глоток, задерживая жидкость во рту, как бы боясь пропускать её дальше. Чувства гложут, походя на те противные светодиоды — искрящиеся, бьющие прямо в глаза, не страшащиеся быть отвергнутыми. Вот только это лишь свет, а не тот жгучий яд, затаившийся на дне лёгких парня. Он глотает виски, ставя на стол пустой стакан.       Прокручивая на чёртовом повторе каждую встречу с Чимином, Юнги понимает, что он на грани фола. Никаких сил на борьбу нет, да даже интереса к победе не возникает. И от этого уже не обвивается горло проволокой с острыми шипами, а всего лишь ощущается приглушённый запах краски, растворителя и цветущих цветков ванили.       Итак, Юнги проиграл.

***

      Чимин действительно чувствуется как нечто лучшее в этом мире. Он бежит по нагретому солнцем тротуару, бережно прижимая к себе запечатанную в белую бумагу картину, и совершенно не замечает, как его портфель, висящий на одной руке, буквально собирает всю грязь земли. На нём была одета бежевая водолазка, прячущая горло от всё ещё прохладных ветров, и обычные чёрные джинсы, точно приобретённые по хорошей скидке в одном из торговых центров. Куча серебряных серёжек, позвякивающих при ударе друг об друга, дополняли этот непримечательный образ среднестатистического студента, но вместе с тем заставляли одного глупца забывать моргать.       Как только Юнги добрался до своей квартиры — а это было около шести утра — он понял, что уже не сможет заснуть. Градус выветрился, пока парень исследовал пустые улицы огромных кварталов, а тяга ко сну осталась на одной из скамеек парка, в котором Мин успел сделать небольшую остановку. Совсем скоро должен был прийти Чонгук, а точнее разочарованный в жизни Чонгук, и, набрав полный диван закусок, начать просмотр любимого сериала. Юнги к этой одиночной вечеринке в принципе никогда не присоединялся и до сих пор не особо проявляет желание. Но вместо этого в голову уже успела закрасться просто потрясающая идея внеочередной прогулки. Ему даже почти не хочется себя убить за неё.       И вот, спустя час скитаний парень сидит в кафе, что находилось через дорогу от института искусств. Панорамные окна заведения хорошо открывают вид на дорогу перед кампусом, и Юнги, крутя кружку чая в руках, внимательно наблюдает за каждым прохожим, боясь упустить единственно нужного. Возможно, это походило на своего рода ненормальное развлечение, и, возможно, сонная официантка начинала это замечать, поэтому Юнги пришлось заказать завтрак, а заодно узнать о непримечательном, но действительно хорошем кафе с вкусной кухней.       В институте Чимин пробыл относительно недолго. Прошло не больше двух пар, как он выбежал из здания и с читаемым в глазах разочарованием запрокинул голову к небу. Дождь не обещали, но армия тёмных облаков так и норовила захватить солнце в плен, пожирая каждый лучик. Чимин надеялся на то, что дождь повременит и начнётся ближе к обеду, когда он уже успеет спрятаться в стенах тату-салона. Но ожидания не оправдались: асфальт начал медленно покрываться мокрыми пятнами, заставляя предусмотрительных прохожих открывать зонты.       Чимина, кажется, совсем не волнует противная влага одежды и сырая чёлка, облепившая высокий лоб. Он всего лишь поправляет съехавшую с плеча лямку рюкзака и уверенным шагом направляется прочь от главного входа в здание. Выражение его лица больше задумчивое, нежели расстроенное: брови нахмурены, губы истерзаны зубами, а правая рука непроизвольно крепко сжимает рукав водолазки с желанием того продырявить.       Сложно догадаться, о чём сейчас думает художник. Да и не только сейчас: Чимина в принципе всегда понять было сложно. Юнги ещё ни разу не смог поймать ту золотую нить, за которой так отчаянно следует парень. Она, видимо, тесно переплетается с безрассудством, а потому скрыта от глаз жнеца. Зачем тратить время на того, кто действует лишь с холодными расчётами на будущее, на каждый приказ отвечая механическое «будет сделано»? Чимину же драгоценная прядь благоволит. В её мечтах беспрестанно отражается бледное лицо парня, пусто глядящего в одну точку и не пытающегося более сорвать с шеи золото, душащее подобно змее.       Юнги знает, что в конце этого длинного пути Чимина ждёт смерть. Ведь у каждого безрассудства есть начало — безликая вера в лучший исход — и конец — изнеможение от собственных неоправданных ожиданий. Сейчас он находится где-то на периферии, хватаясь за разные концы жизни. И невозможно предугадать, когда нить обманет парня, затягивая на дно, полное разочарований. Это странно, но Юнги меньше всего желает видеть чужое мёртвое тело на берегу реки, окутанное тиной и кровавыми лучами заката, злорадствующего над смертью ангела. Может быть, из-за этого он спешит оплатить заказанный ранее завтрак и после выбежать вслед за высеченной в мыслях фигурой.       На улице пахнет сыростью и пыльцой прибитых к земле цветов, но это не мешает Юнги теряться в ароматах, улавливая порывы морской свежести. У него соль оседает на руках, щеках, даже мочках ушей. Солнце жжёт пески пляжа и ресницы, смывая с них черноту. Время не останавливается — оно стремительно идёт назад, туда, где у одного мальчишки волосы от воды ложились кудрями на лоб, словно их сам Бог накручивал на мизинец. И глаза у него были круглые от изумления от розовой ракушки, найденной на побережье и принесённой маме в подарок. На ней был какой-нибудь обычный белый сарафан, узкие шлёпанцы и широкая улыбка, украсившая её уставшее лицо при одном только взгляде на находку сына.       Ужасно громкий звук выстреливает в морской мираж и рушит его, возвращая Юнги в дождливый Сеул. У парня руки трясутся, а на одной ладони царапина, оставленная на память небольшой ракушкой, что когда-то послужила самым ценным подарком. Голова налита металлом, веки ржавеют и хочется быстро очистить мысли от лазурной воды, что поднимается прямо из лёгких. Мин уже собирается уходить, бежать в притон, вымаливать новую порцию мертвечины для изголодавшихся демонов, как замечает Чимина, делающего первые шаги на проезжую часть, заполненную машинами.       Светофор посылает красные сигналы парню, в немом крике прося того остановиться. Но Пак прячется в плотном вакууме наушников, изолируя себя от мира, поэтому не слышит ни скрипа колёс несущегося на него автомобиля, ни предупреждений перепуганных прохожих. Это была бы чертовски глупая и никчёмная смерть — та самая, когда граница безрассудства пройдена и ноги уже путаются в проклятой нити, казавшейся единственным спасением буквально минуты назад. И если бы не чья-то крепкая рука, схватившая Чимина за плечо и одним рывком дёрнувшая назад, потерявшимся в безрассудстве художником завладела бы Смерть.       Пак теряет равновесие и, поскользнувшись, падает прямо на грязный асфальт. На него уставились десятки шокированных глаз людей, которые чуть не застали страшную аварию. Кто-то спрашивает, всё ли нормально с парнем, какая-то женщина хочет позвонить в скорую, а маленькая девочка, прячущаяся под зонтом с крошечными цветами, тычет пальцем в сторону Чимина и сильнее хватается за руку папы. Сам же парень теряется в себе. В висках болью отдаётся пульс собственного сердца, чувствуется слабость всего тела, желание просидеть под ливневым дождём до самой ночи, позволяя джинсам пропитываться дорожной грязью.       Мир делится на две части, словно Чимин ныряет под воду. С поверхности ему кричат, пытаются поставить на ноги и по необходимости отвезти пострадавшего в больницу. А он, подхваченный холодными волнами, просто безучастно кивает, не в силах оторвать взгляд от чужой крови на своём запястье.

***

      — Чимин, это ты? Давай быстрее сюда эскизы, клиент вот-вот должен прийти, — тараторит Хосок, сгребая в одну кучу пустые баночки из-под краски. — Прости, что пришлось тебя так внезапно выдернуть с учёбы. Там было что-то… Блять, что с тобой, чёрт возьми?       Парень поворачивается и застывает, роняя на пол антисептик. Перед ним стоит Чимин, впитавший в себя не одну дождевую тучу, с разводами на тёмных джинсах и наиспокойнейшим выражением лица. С его серебряных серёжек стекают капли воды и падают на пол салона, образовывая поверхностную сырость. Похож он на побитого щенка, коего недолюбливал хозяин и заставлял ночевать под открытым небом в любую, даже самую плохую погоду. Чимина хочется накрыть одеялом прямо сейчас или погрузить в тёплую ванну, а после напоить горячим чаем — сделать всё, чтобы с вечно приветливого лица исчезла притаившаяся маска страха.       — Где твой зонт? — Хосок подбегает к другу, смахивая его волосы со лба, тем самым открывая лучший вид на уставшие глаза. В тех прячется испуг, изредка выглядывающий из-за занавески непонимания. — Почему ты просто не взял такси? Чем ты, блять, думал? У тебя через неделю выставка, заболеть решил?       Чимин ведёт плечом и прячет взгляд на соседней стене с фотографиями работ Хосока. Он чувствует, что скоро начнёт дрожать и это произойдёт совсем не по вине холода. Парню страшно, ему страшно думать об возможном исходе этого дня — практически последнего — и он хочет выплеснуть накопившийся стресс в одиночном вопле. Плитка ванной в его квартире, кажется, впитала так много всхлипов, слёз, невнятных слов, что ничтожный крик не станет для неё тяжёлой ношей. Но Чимин всё ещё продолжает стоять напротив Чона, соглашаясь с каждым упрёком в свой адрес. И не стоит говорить о том, что полчаса назад он чуть не выпустил последний вздох, не стоит предупреждать о звоне в голове, скрипящем там вместо чужих слов, не стоит молить помочь разжать рёбра, что сдавили лёгкие, и не стоит просить смыть засохшую кровь с его руки. И плевать, что та безумно страшит, крутит органы, намекая на плохой знак, пришедший с проклятых земель.       — Эскизы, — хрипит Пак, стаскивая портфель и роясь в его содержимом. — Вот, здесь всё, что ты просил.       — О, спасибо… Но, Чимин, ты меня вообще слушал? — спрашивает Хосок, в котором уровень волнения превышает все допустимые отметки. — Надеюсь, ты не собираешься идти в институт в таком виде? Я не могу сейчас отвезти тебя, поэтому давай просто вызову такси.       Чон лезет в карман, выуживает телефон и быстро набирает нужный номер. Его губы вытягиваются в тонкую линию беспокойства, а взгляд мечется по Чимину, что отрицательно мотает головой.       — Давай я сам, — Пак нажимает на кнопку блокировки гаджета и отходит в сторону, — к тебе уже пришли.       И видно, что Хосок не верит в это отрешённое «я сам», но всё равно неуверенно кивает, прося Чимина позвонить ему, как только тот доберётся домой. Парень соглашается, конечно, хватает свой промокший рюкзак и, кивнув посетителю на прощание, идёт к выходу, продолжая чувствовать на себе чужой расстроенный взгляд.       Дождь почти прекратился, проливая на землю последние слезы. Они формируются в разной длины и глубины лужи, в которые наступает Чимин, испытывая лишь колющую прохладу. Он игнорирует просьбы Хосока, включая на телефоне беззвучный режим и выбирая длинный путь домой пешком. И как-то забывается вся крепкая привязанность к другу, бьётся об внутренние острые скалы тревоги и уносится волнами крови в океан, созданный чужестранцем и посадившем по его берегам цитрусовые сады.       Чимин медленно идёт по улицам, представляя, как отдастся в объятия согревающего душа и после зароется под одеяло, как будет долго ворочаться, слыша отголоски голосов прохожих и сигналов машин, как взглянет на руку, не имеющую рану, но всё равно гниющую, и, может быть, заснёт. И только призраки души парня смогут почувствовать, какой кипяток закипает у него в груди, насколько сильно болят зубы от стискивания челюстей и ноют ткани кожи от солёных ожогов слёз обиды.       А всё потому, что закат оказался недостаточно красив, не хватило ему той безупречности, и даже самая дорогая краска не спасла картину. Да, на выставку её приняли, и хоть преподаватели не ожидали такой смертельной темноты вроде бы животрепещущего явления, всё равно бросили Чимину пару шатких комплиментов. Их он принял, наигранно улыбнувшись, а потом наконец-то встретил удивительно подходящий тон вишнёвой гуаши, пахнувшей железом и отпечатавшейся на руке художника. Жаль только, что работа сдана, а кисти поблизости так и не оказалось.

***

      Пустой стакан текилы со звоном ставится на стол, и Чонгук жмурит глаза от ударившего в голову градуса. Просмотр фильмов был отброшен куда-то за пределы расписания сегодняшнего дня, зато в нём внезапно появился ближайший бар. Здесь нет высококачественного обслуживания, как во всех клубах Намджуна, но есть неплохая, спокойная атмосфера и алкоголь, который продадут даже ребёнку, не спросив при этом паспорта. Гуку нет двадцати одного, поэтому сейчас он как самый настоящий школьный хулиган: обманывает закон своим далеко не подростковым телом и пьёт четвёртый по счёту шот. Ну, ещё он работает на главу самого крупного клана Кореи, торгует наркотиками и по необходимости убивает людей, но всё это так, мелочи.       На сегодняшней встрече Намджуна и Господина Чона парню действительно было сложно. Он так сильно ненавидит этого человека и его предвзятое отношение к людям в клане, которые по статусу ниже него самого, что находился исключительно около Кима, сжимая ладони в кулаки до отпечатков полумесяцев на коже. Когда Чонгук услужливо объяснял причины проблем, возникших при последних поставках оружия и возможности их устранения, каждая эмоция на лице мужчины была пропитана неприязнью. И если бы не терпимость, что годами Юнги прививал парню, то Намджун обязательно потерял бы этой ночью одного из самых крупных своих поставщиков.       Поэтому ни о каком спокойном отдыхе с баночкой колы в руке речи быть не могло. Чонгук нуждался в крепком алкоголе, что обязательно расслабит тело и позволит выкинуть из-под век чужие косые взгляды и кривую усмешку.       В баре менялись посетители и вроде бы наступил полдень, но Чон не успел прикончить целую бутылку текилы. Это его цель на сегодня, а потом уже можно смело писать Юнги и бесстрашно просить забрать своего любимого пьяного друга домой. Конечно старший будет зол и, возможно, заставит Чонгука спать на полу, но всё равно накроет парня одеялом и принесёт подушку, а на утро будет утверждать, что ничего такого не делал и вообще его дома не было.       — Здесь свободно? — доносится сбоку знакомый приятный тон голоса.       — Да, конечно… — Чонгук замирает и бегает взглядом по парню, что с противным скрипом отодвигает стул и садится напротив.       Джин, как и всегда, появился из ниоткуда. Этот бар не прославлен на районе Намджуна и всё ещё не снесён лишь по чистой случайности, везению, можно сказать. Вероятнее всего, глава просто игнорирует обветшалые окраины своих владений, среди которых шастают «выжившие» после обвала гнева местной преисподней. Основной заботой Намджуна является центр района с бьющимся внутри него сердцем — борделем, носящим хрупкое название «Papillon», а это дешёвое заведение ему невдомёк. Поэтому Чонгук напрягается, когда встречает Джина — парня, что сторонится клубов и пабов, предпочитая им ужин в ресторане или бокал красного вина с изысканными сортами сыров на балконе собственной квартиры. Ему здесь не место — Джин и вездесущий за ним аромат спелого абрикоса не вписываются в гуляющий по бару ветер печали.       — Без Юнги? — улыбается парень и бестактно наливает в свою пустую рюмку текилу Чонгука. — Необычно видеть вас по отдельности. Он на задании?       Гук уверенно кивает и, хмурясь, наблюдает, как Джин пробует алкоголь на вкус и оценивающе качает головой. Он бросает какое-то тихое «неплохо», и это оказывается очень плохой ложью, потому что даже Чонгук, который вёл с ним беседу от силы два раза и то исключительно по работе, знает, что Ким пьёт только вино и только итальянское.       — Вы что-то хотели? — прямолинейно спрашивает младший, что перенял у Юнги ненависть к прелюдиям в разговоре, который несёт в себе цель разузнать нечто важное у собеседника.       Глаза Джина блестят в полумраке бара и словно смеются над глупостью Чонгука. Последнему становится не по себе от этой компании. Он уже успел соврать парню, говоря о том, что Юнги выполняет очередное поручение Намджуна, хотя тот вероятнее всего дремлет или уже проснулся и выкуривает вторую по счёту сигарету в кухонное окно. Если ложь всплывёт, Джин, который появился в клане Ким не просто так, вновь откроет охоту, и на этот раз венцом поражения станет Чонгук. Он не хочет подводить ни себя, ни Юнги, который так старался скрыть одно из важных звеньев своей жизни, поэтому Гук старается выглядеть расслабленно, избегая чужих ловушек, расставленных по периметру стола.       — Хотел, — кивает Джин и откидывается на спинку стула, расслабляясь. — Я тут задумался: Чонгук, твой соулмейт мёртв?       Вопрос осколком застревает в горле Гука, и текила с болью прижигает раны, оставленные им. Его руки безвольно опускаются на колени, а зрачки наполняются гневом.       — Можешь не отвечать, я и так знаю, что её сбила машина, — Ким говорит это с такой лёгкостью, таким безразличием, что парень перед ним впервые в жизни возжелал схватить в руки револьвер и нажать на курок по собственной прихоти. Никто не имеет право таким тоном говорить о Хёрин, никто не должен считать девушку пылью. И он правда бы ударил сейчас этого скользкого и ядовитого наёмника, так безразлично ковыряющего души людей. И он правда бы не пожалел о разгромленном баре и каком-нибудь крошечном штрафе за разбитые бутылки алкоголя. Да он даже не пожалел бы об этом, если бы Намджун накричал на него, ударил или просто пустил пулю в лоб.       Но Чонгук не смог.       Любые движения становятся невыносимо сложны за одну секунду, в мгновение тело атрофируется, и кажется, что земля уходит из-под ног, оставляя парня парить в бескислородном пространстве.       — Так вот, Чонгук, почему же ты всё ещё жив, если половина твоего сердца давно мертва?