Акрасия

      — Так вот, Чонгук, почему же ты всё ещё жив, если половина твоего сердца давно мертва?       Джин походит на старого искусного охотника, вышедшего из дому с ружьём. Он направляет его дуло на Чонгука, что загнанным волком сидит и смотрит из темноты, посверкивая фосфоресцирующими зрачками. У него разодрано ухо, длинная кровоточащая рана на брюхе, лапа с глубоким тройным шрамом от капкана и усталый, печальный взгляд. При этом он смотрит прямо, не моргая, избегая фантомных пуль.       Это даже противостоянием сложно назвать, потому что волк заведомо проиграл. Джин отыскал среди густой шерсти еле затянувшиеся раны и вспорол те, давая прошлому вылиться наружу. И как бы зверь не выл, не блестел сожалением в глазах, охотник не остановился. У него многовековой разгон в жестокости и призовое место в турнире по сжиганию сердец, а это весомый показатель того, насколько крепки прутья клетки, в которую угодил Чонгук. Они из титана сделаны.       Эфемерно парень ощущает, как его плечи окутывают фарфоровые руки девушки, словно пытаются защитить от всей червоточины охотника. Слюна горька на вкус, но хорошо, что не солёна. Значит Чонгук не плачет, он не может этого допустить, потому что он всё-таки взрослый хитрый волк, а не тряпка. Правда, глаза подводят, пуская в мир пятна-засветы, которые потом обязательно нужно вырезать при монтаже, да и густой сорокаградусный сироп отчаянно просится наружу. И не в текиле тут дело, а в бурлящих воспоминаниях, обручившихся с Чонгуком в один из самых дождливых дней осени.       Он же не слабак ни разу, просто не дорос ещё до вин итальянских. Отбросьте барную карту, здесь разговор совсем не о содержании спирта идёт. Чонгук пока не поравнялся с Джином в этих скользких рангах, созданных обществом лжецов. Тот всё продолжает ждать ответа, препарировать взглядом, а Чонгук просто учится мастерству добровольной ментальной боли. Ведь ничто так не режет как чужие слова, которые вновь приоткрывают заслонку реальности, где природа успела забрать себе все козыри, а тебе подарить забавного Джокера.       Чонгуку порой кажется, что каждый в этом городе давно ходит с проигрышем в кармане. Счастье потеряно и теперь лежит слоями грязи в канавах, пылью на полах заброшенных домов, выцветшими пластиковыми цветами на венках могил. Урвать чёртов джекпот не удаётся даже обладателям кварталов, городов, морей и самой вселенной. Куда уж ему, парню, продавшему детство красному бархату, семью — возможности быть псевдосвободным, улыбку — покупателю цветной марки, любовь — смертоносной случайности. Чонгук потерял всё, а взамен ничего не получил кроме кровавых ран под пальцами, что заплетаются дивными узорами, знаками и символами. Значит так и должно было быть, значит это судьба вновь неудачно шутит, крутя людьми, как куклами в своих руках. И неужели именно она является спутницей Джина, что наверняка успел узнать слишком много лишнего.       — Чонгук, — нараспев зовёт его Ким, пытаясь вытащить парня из ступора. — Просто ответь мне: почему ты всё ещё жив? До Намджуна эта информация не дойдёт, я обещаю.       — Тогда зачем Вам знать об этом? — наконец-то заговаривает Гук, дёргая нитки на коленях порванных джинсов.       — Потому что я тоже хочу жить.       О, мы же уже говорили о том, что мир ужасно сложен? Все эти игры с предназначенными, для которых создатели толком не придумали правила, довольно отвратительны. Люди ищут себе подобных по знаку, запаху, взгляду, месту, кричащему сообщению, но также люди теряют, страдают, гниют и, в конце концов, умирают. Если у человека нет пары — он обречён. Тут нет места исключениям, нельзя существовать лишь для себя — ты должен дарить частички собственной души для того, кто выжжен руками Богов на одном надгробном камне с тобой. Иначе зачем тебе эта жизнь?       Именно здесь и возникает главное противоречие, пронизывающее Чонгука насквозь и сильно волнующее Джина. Хёрин мертва, а значит одна из многочисленных связей разорвана. Так что же не так с этим мальчишкой, повсюду следующим за жнецом?       — Ну так живи, — чужой грубый голос, бестактно ворвавшийся в разговор, побуждает Джина обернуться, а Чонгука — удивленно вытаращить глаза.       — Юнги? Что ты тут делаешь? — разочарованно спрашивает наёмник, чуть слышно вздыхая. Он слишком долго пытался выловить младшего одного и разузнать необходимое. Это было чересчур сложно, потому что он практически никогда не расставался с Мином, а если это и происходило, то Джин попросту не мог заявиться на одиночное задание парня. Выглядело бы это подозрительно и привлекло немало взглядов.       — Я договорился тут встретиться с Чонгуком. Пропустить пару стаканчиков после очередной мясорубки, знаешь ли, — он приподнимает ладонь, показывая засохшую кровь, и, хватая со стола салфетку, тщательно её стирает. — А вот ты тут что забыл?       — Просто шёл мимо и решил немного расслабиться, — пожимает плечами Джин, пододвигая к себе третий стул. — А тут уже заметил Чонгука и решил составить ему компанию.       Юнги на предложенное место не садится, а продолжает внимательно наблюдать за расслабленным Джином, что не позволяет вторгаться в свои мысли, прячась под чёрными ресницами. Но ведь жнец тоже не глупец — он с наёмником в одной команде играет и прекрасно осознаёт, что тот правила нарушает.       — Шёл мимо? — переспрашивает Юнги и сразу же получает положительный кивок. — Мимо старого заброшенного никому не нужного бара на окраине района?       Охотника загоняют в тупик. Пули, поочерёдно вылетающие из ружья, проходят сквозь бестелесных демонов, пока те нагоняют страх одним своим безобразным внешним видом. И кажется, что если Джин не ответит на вопросы парня, то обязательно будет обезглавлен, сокрушён духами людей, которых когда-то собственноручно убил и подчинил себе жнец.       — Да, я был неподалёку, — холодно отвечает Ким, смотря исподлобья. — И случайно зашёл именно сюда.       Они обмениваются колкими взглядами, словно те способны под саму мембрану пробраться и выискать неправдоподобную ложь. Даже несколько посетителей, присутствующих в баре в столь раннее время, быстро оплачивают заказанный алкоголь и сбегают, страшась попасть под волны гнева приспешников Сатаны.       Чонгук же, находящийся меж двух огней, нисколько не пугается нависшей над столом напряжённости. Его этот день уже ничем удивить не может, и, если прямо сейчас пули засвистят вблизи от лица парня, он просто продолжит пить текилу. На самом деле, когда Гук увидел знакомые усталые глаза, взъерошенные от игры с ветром волосы и лёгкую, практически бесшумную походку, выдающие в Юнги нечеловеческое начало, он был неимоверно рад. Хоть парень и не умеет поддерживать, а его неумелые попытки помочь отравленному сердцу младшего всегда оканчиваются провалом, Чонгук нуждается в нём. Нуждается в недоверчивом и холодном Мин Юнги, что рисует на людях шрамами, преподаёт науку подчинения как таинство. Но это только проржавелое обрамление — внутри всё гуще, насыщеннее. Просто туда пробраться нужно и залечь где-то под лёгкими, поселиться в сетке капилляров. Лишь так можно познать сущность жнеца и по-настоящему ему довериться. Джину туда вход навеки закрыт, это по одним сжавшимся кулакам Юнги ясно. Поэтому, пока безобидные гляделки не переросли в нечто большее — настоящую перестрелку, например, — Чонгук встаёт и, оставив на столе чуть больше положенной суммы, подходит к старшему.       — Давай выпьем в следующий раз, — говорит он, кладя Юнги руку на плечо.       Тот равнодушно кивает и, бросив грязную салфетку на стол, направляется к выходу. Тонкая струна презрения натягивается, но не рвётся. Может быть, когда-то между Юнги и Джином властвовали более близкие отношения, по окончании которых они до сих пор не могут просто оставить друг друга. Чонгук слишком хорошо знает старшего, чтобы не удивиться его спокойному отступлению от подозрительных и совсем неубедительных слов Джина.       Стрелка часов остановилась на крупной цифре три, когда парни покинули обветшалый бар со сломанной, немигающей вывеской. На улицах по обыкновению безлюдно. Чонгуку даже кажется иногда, будто Намджун выхватил у каждого жителя своей империи часы и перевёл те, меняя день и ночь местами. Потому что именно под тёмным звёздным покрывалом на территории клана Ким можно встретить основную массу людей. При солнечном свете максимум здесь можно заметить подростка, что затерялся среди высоких роскошных зданий и пытающегося найти спасение от их привлекательности.       — Как ты тут оказался? — спрашивает Гук, когда Юнги поворачивается к нему лицом, и недовольно морщится от очередной капли дождя, упавшей на его лоб.       — Я всего лишь люблю пешие прогулки, — с прорисовывающейся улыбкой начинает парень, а потом резко мрачнеет и указывает пальцем в сторону Феррари. — А ещё я люблю свою машину, которую ты, придурок, хуй знает, как припарковал! Ну вы просто посмотрите!       Юнги подходит к иномарке и успокаивающе гладит по капоту, а Чонгук только сейчас замечает, что та стоит чуть дальше парковочной площадки и загораживает въезд для других машин. Сложно поверить в это везение, но Феррари осталась цела и не подпортилась нервными водителями. Парень даже думать не хочет о том, что бы с ним стало, если бы где-нибудь сбоку Юнги обнаружил глубокую царапину или хуже — разбитое стекло. Скорее всего, Чонгуку пришлось бы полжизни работать на её ремонт и столько же терпеть упрёки старшего. Последнее, кстати, намного ужаснее.       — То есть, ты нашёл меня только из-за замеченной машины? — наигранно печально спрашивает Гук, сразу же привлекая чужое внимание. — Я уже успел подумать, что мы связаны или типо того. Юнги, ты умеешь расстраивать.       Мин игнорирует нарочито весёлый упрёк парня и, прислонившись к Феррари, скрещивает руки на груди. Он толком не помнит, как прошёл половину пути; как долго бежал, боясь быть замеченным взглядом, что сердце в кулаке зажимает; как быстро прекратил кровоточить порез на руке, который появился от неаккуратного соприкосновения с какой-то придорожной железякой; как скоро перестал ощущаться нескончаемый поток дождя на коже. Поэтому Юнги смело может поблагодарить тёмный блеск авто, что заставил его сбавить скорость и наконец-то почувствовать нехватку кислорода.       Сначала Чонгука хотелось убить. Но когда мешанина в голове поутихла, а парень, что катапультой закидывает в райские грёбаные чертоги, медленно начал теряться в зрачках, Мин принял решение отыскать младшего и отнять драгоценные ключи. Правда, неожиданно этот план был отторгнут: Юнги не ожидал увидеть в компании Гука посланца страны ласкового солнца и приветливых людей, древних городов и волшебных замков. Джин никак не мог по собственной воле появиться в старом баре, где выпивка максимум на три звезды тянет. Да и взгляд Чонгука, бледнота его щёк, что на глазах сменила румянец, подаренный градусом, не могла не насторожить.       Даже сейчас, при мрачном освещении, исходящем от пасмурного неба, противной измороси, оседающей на и так мокрую одежду, Юнги видит, как в чужих зрачках потухают языки пламени, с таким трудом разведённые Чонгуком. Он может притворяться, сколько хочет: обманывать незнакомцев приподнятыми уголками губ и смеяться над любимыми комедиями, но парень никогда не сможет скрыть свою тоску от жнеца. У него же вместо сетчатки глаза рецепторы, улавливающие ложь, установлены, а та в каждом движении младшего отражается. И, если Чонгук вновь ухватится за руку дамы с вырезанными на теле словами сожаления, выпьет с ней не одну бутылку, а потом, вместо того, чтобы продать дурь, примет её сам, — Юнги отыщет Джина и заставит того землю жрать вместе со всеми её обитателями. Намджун ему слишком многое предоставил и даже позволил стать чуть ли не главным своим информатором. Но тогда Чонгук в этом случае обладает титулом «неприкосновенности». Юнги никогда об этом в слух не говорит, но он дорожит этим поломанным мальчишкой и мысленно давно себе пообещал, что так просто не даст его уничтожить даже самому Сатане, а какому-то мелкому наёмнику и подавно.       — Ребёнок, что Джин тебе сказал? — Гук мешкается, его волосы намокают и спадают на лоб, пряча взгляд, в котором мёртвые цвета осени отражаются. — Он спрашивал тебя про Хёрин?       Иногда Чонгуку становится невыносимо страшно от осознания того, какое могущество имеет над ним одно только имя, состоящее из обычных букв. Оно почву из-под ног выбивает, а научиться летать никак не получается — крыльев-то давно уже при себе нет. И хотелось бы переживать остатки минувших дней без саднящей боли внутри, без помех, рассинхрона мыслей, да Бог-садист не позволяет. Он всё закидывает чужое тело в горячую печь и смотрит, как парень мечется, мельтешит от обдающего огня действительности. Срок приходит, и весь спасительный воск тает, обнажая беззащитную плоть. Тут хоть гневись на гадкий мир, хоть выписывай прощение слезами на щеках — пока твоего праха не увидят на Олимпе, никто не откроет горячей заслонки.       Конечно, спасение есть. Правда, оно далеко не с небес уготовано, а ниже обитает — глубоко в земле. Этот демон живёт внутри кострища, питается раскалёнными углями, а значит способен протянуть свою грязную руку одному потерявшемуся волку, сгорающему от собственной слабости. Именно поэтому Джин пришёл увидеться с Чонгуком. Он знает о бессмертии парня и хочет так же принять этот дар, попытаться приравнять себя к фрескам небожителей. И его совсем не волнует, что чистилище, в котором, кажется, навечно заперт Чонгук, находится слишком высоко для испорченного демона. У того хоть крылья не повыдерганы — всего лишь обожжены — нет позволения ступать на чистые луга, пачкать те своими лапами.       Грешникам место в Аду.       Чонгук желает поскорее подвести Бога и самому туда отправиться, к той, что до сих пор не позволяет умереть.       Юнги воспринимает молчание парня за положительный ответ и поджимает губы, посматривая на вход в бар. Если Джин сейчас из него выйдет, то Мин обязательно воспользуется оружием, прячущимся за кожей ремня джинсов. Потому что границы дозволенного были нагло нарушены, негласный договор — расторгнут, а у жнеца программой в голове уже заложено, что от предателей необходимо избавляться. И ему даже самому становится интересно, кто первым украсит мокрый асфальт алыми брызгами.       — Я выпил, — констатирует Гук и, преодолев небольшое расстояние, протягивает старшему ключи от машины. — А ещё у меня нет прав.       Усмешка расцветает на лице Юнги. Он взъерошивает чужие волосы и морщится от неприятной влаги, что те успели впитать. Наверно, теперь парни заработают простуду и вместо сигарет запасутся таблетками, ведь их одежда полностью сырая, и Мин клянётся, что чувствует свой примёрзший к коже хребет. Прогулка под ливнем стала его худшим решением за всю чёртову жизнь, и Юнги не станет вспоминать имя того, из-за кого она состоялась. На сегодня достаточно дозы мальчика удивительных кровей и разреза глаз, от которого только щуриться хочется в сторону.       — Чонгук, — Юнги твёрдо называет парня по имени и, открыв дверь Феррари, с непревзойдённой уверенностью произносит, — судьба для слабаков.

***

      — Я думаю, отлично получилось, — Хосок стягивает маску с лица и всматривается в готовое изображение.       Желания Намджуна всегда превосходили остальных клиентов парня. Он преподносил идеи, до которых навряд ли бы додумался простой прохожий, и никогда не посвящал в значение запланированных татуировок, коих у главы было предостаточно. Сейчас чумной доктор цепким взглядом смотрит на Хосока, его чернильные предплечья, словно пытается найти неизлечимо больного и увести его в извитые плющом леса.       И отчего-то его чёрный вороний клюв указывает именно в сторону своего создателя — мастера, с поражённой плесенью душой. Там внутри абсолютная вымолченная пустота и пара проблесков безнадёжного счастья, что в отражениях зеркал обитает. Доктор видит всё и, скрипя своим намазанным воском плащом, тянет руки к близкому со Смертью парню.       Хосок отмахивается от мерзкого видения и прикладывает к чужой лопатке прозрачную плёнку, тем самым ставя преграду между собой и изображением. Он готов поклясться, что за последние дни ни разу не закинулся галлюциногенной отравой, и это правда заставляет парня гордиться собой. Конечно, жизнь без неестественной яркости красок ужасно скучная и до безобразия громкая. Даже обыкновенный рингтон телефона стал для Хосока гонгом на пустой площади, чья мелодия эхом расходится на десятки километров. Чувства и эмоции более не притупляются, и парню довольно сложно назвать это положительной частью своей своеобразной диеты. Пока находятся лишь сплошные отрицательные стороны, от которых кости начинают хрустеть при каждом движении, норовя сломаться, а желания открывать глаза по утрам так и не возникает.       Чон никогда не был тем глупым мальчишкой, который пробует порошок с ножа в каком-нибудь незнакомом переулке. Он знал, на что шёл, с самого начала и понимал, как сильно будет страдать после, вкушая плоды, собственноручно приправленные ядом. Когда мечта стать тату-мастером светилась одной из тысячи звёзд на небе, можно было несколько раз случайно распробовать горечь таблетки, крутящейся на языке внеочередной пассии, которую Хосок зажимал в стенах клуба. Те моменты нельзя назвать незабываемыми, потому что наркотики подросткам продавали чертовски хреновые, больше разбавленные, не передающие контраст летящей перед глазами бабочки в полную силу. Но парень всё равно принимал. Перебивался дешёвыми подделками и вырисовывал в голове всевозможные картины потустороннего мира, которые после переносил на бумагу.       Сначала были сплошные оправдания по типу «алкоголь вскружил мою голову», «я не знал, что тот официант подсыплет мне в стакан экстази», «моя кровь случайно впитала граммы наркотика». Детское баловство быстро переросло в зависимость, и уже когда вокруг Хосока были возведены стены салона, он безо всяких колебаний был готов назвать себя заклятым наркоманом. После открытия своего дела со временем стали появляться клиенты, деньги и чистая дурь, что в сравнение с юношескими экспериментами никуда не шла.       Конечно Хосок не употреблял каждый день, но хотя бы раз в неделю грешил этим делом, с неким тошнотворным чувством внутри осознавая, что первоначальной дозы становилось недостаточно. И мысли о попытке выкарабкаться из ямы поддельного наслаждения у него до недавнего времени не возникало.       Он не уверен, а правильнее будет сказать, не осведомлён о том, как влияет на соулмейта. Тэхён показался ему своей молодой копией, только с более грубыми душевными и физическими осложнениями. Если Хосок потерялся в возрасте девятнадцати лет, то Тэ никогда ещё себя не находил. В нём без особых усилий можно прочитать этот страх будущего, которое предстаёт перед парнем обязательно безрадостным, наполненным новыми травмами, проблемами в сердце. Тэхён тянет руки, просит помощи, словно слепой, а все только и делают, что отталкивают его и топчут. И это можно назвать ещё одной удивительной схожестью парней, от которой нужно избавляться. Таких много окружает пару — они словно кольца Сатурна зажимают предназначенных со всех сторон, не давая лишний раз вдохнуть угарный газ космоса. Хосок знает, что у него ещё достаточно сил для избавления от них, поэтому он начинает с себя: скрипя зубами, отказывает в покупке кокса и не спит ночами, от удушающих ударов в груди, которые до этого приглушали наркотики.       Всё это ради ничтожной попытки помочь парню, коего милость божественная обошла стороной и оставила на съедение жителям преисподней.       — Отличная работа, — довольно соглашается Намджун, смотря на чумного доктора, взявшего на себя непосильный груз излечить разносчика гнилостей. — Ты эскиз рисовал или снова твой помощник?       Хосок, что до этого складывал инструменты в пенал, на секунды застывает и неуверенно кивает. Он уже успел опрометчиво выкинуть из своей головы мысль о том, что косвенно Намджун знаком с Чимином. Несколько эскизов для татуировок, разбросанных сейчас по телу главы, прорабатывал именно Пак. Сейчас о парне страшно упоминать, ведь Хосок не знает, насколько далеко Юнги зашёл со своей беспредельной ненавистью к соулмейту. У Намджуна непревзойдённый нюх, и он не терпит в свою сторону никакого обмана, а мастер знаком с этой чертой главы, поэтому быстро меняет тему разговора, предлагая старому знакомому выпить.       — Что у тебя в клане происходит? — с неподдельным интересом спрашивает Хосок. — Весь наш район гудит о скором падении Великого.       — И ты в это веришь?       Намджун тяжело смотрит на гостя, смакуя на языке виски, купленный на смену недавно разбитого. Неприязни к Хосоку у него не имеется, но вот капля недоверия, перспективы того, что парень может врать, присутствуют.       — Это я тебя хотел спросить, — усмехается Чон. — Мне стоит верить слухам?       — Отчасти, — мастер удивлённо приподнимает брови. — В клане крыса, и она таскает куски нашего мяса чужакам. Пристрелить её не получается — слишком уж проворна. На одни только поиски уже больше недели ушло.       — А что Юнги?       — Юнги? — переспрашивает Намджун, прокручивая в голове воспоминания недавнего разговора с Джином, в котором он ясно дал понять, что предназначенный жнеца мёртв.       Это заставило главу ощутить превосходство, могущество собственной силы, но вместе с тем и небывалое огорчение. Мин его не ослушался, что поражает, потому что, убив присвоенного ему самой жизнью человека, он подписал смертный приговор. Сейчас время основной силы Намджуна, его натравленного всевозможными несчастьями пса, пошло на убыль. Юнги проживёт около полугода, не больше, и поэтому последние дни парня необходимо использовать с умом. Нигде такого бойца Ким найти более не сможет и даже нескольких попыток не истратит — жнец у Смерти всего один, и как только он сравняется с землей, то всё равно продолжит бродить по улицам города и забирать чёрствые души людей. Это многовековое проклятье Юнги, данное за совершённые деяния. Он никогда не обретёт покой.       — Юнги пока занимается другими моими поручениями, — говорит Намджун, хотя на самом деле не знает, где пропадает жнец последние сутки. На телефонные звонки он не отвечал ещё с самого утра и только позже прислал короткое «занят», чем только разозлил.       — Может быть, поэтому ты никак не можешь найти нужного человека?       — Может быть, — пожимает плечами Ким. — В любом случае, не думаю, что у него получится долго скрываться. Такие рождаются с клеймом идиота, так что где-то крыса уже успела наследить своими крошечными лапками.       Хосоку не остаётся ничего, кроме как согласиться с главой и продолжить этот бессмысленный разговор. Намджун хоть и не испытывает особо интереса, но, следуя правилам этикета, спрашивает парня о бизнесе, внимательно слушая сухой восторг, выраженный стабильно хорошей работой. И здесь Ким уверен в правдивости чужих слов, потому что не раз самолично убеждался в таланте мастера и его помощника, воплощающих желаемое в действительность.

***

      Из кабинета Намджуна Хосок выходит спустя долгих полтора часа. Он успел выпить два стакана виски и отказаться от третьего, опасаясь сболтнуть лишнего перед главой. А тот словно только этого и ждал. «Мёртвый район», в котором расположился тату-салон, находился под влиянием крупного клана — соперника Кимов, и, конечно же, Намджун жаждал разузнать всё о происходящем внутри границ чужой территории. Но Хосоку всегда было не до этого. Ему не интересна всеобщая взаимная ненависть, и он даже не осведомлён о последних новостях господствующего над ним клана, кроме разве что слухов об ухудшившимся положении Намджуна. Шёпот о скорой кончине некоронованного короля повис туманом над Сеулом, и в него, волей неволей, попадает каждый.       Единственное, о чём боялся сказать Хосок, пока его разумом завладел алкоголь, так это об выученной наизусть фигуре парня, отражающейся в стакане с виски. Тэхён был повсюду. Притон словно пропитался аурой мальчишки, на котором живого места нет, но откуда-то берётся искристая спесь. Он весь выпотрошен, вспорот, только нитки и поролон торчат из тела, которые Тэ самому же и приходится подбирать с пола. Зато с улыбкой на очаровательном лице. Ну, как улыбкой — это максимум дорогой маской можно назвать, что ежедневно покрывается трещинами, видными лишь Хосоку.       За дверью, ведущей в комнату двести тридцать пять, ничего не слышно. Тэхён точно не мог никуда уйти, потому что минутами ранее витал по комнате с найденными наушниками в руке, вспоминая, где оставил телефон. Проблема лишь в Хосоке, который никак не решается дёрнуть ручку и очутиться внутри надуманной Франции. Чувство вины не покидает парня. Он сокрушён собственной многолетней беспомощностью, которая образовалась лишь из-за эгоизма. Раньше при виде чужого изнурённого тела в зеркале, Чон предпочитал отводить взгляд, прятать отражение под рисунками или просто равнодушно поправлять волосы, пока на фоне одного хрупкого мальчишку втаптывали в дорогой мрамор.       Хосоку тяжело смотреть в глаза Тэхёну, осознавая, что тот знает о его холодном колючем безразличии, протянувшимся сквозь стекло. Пока предназначенный страдал, Чон жил прекрасной жизнью, прожигая заработанные деньги в барах и не скупясь на подарки для полуночных красавиц. Он слушал жуткие рассказы Намджуна о новом своём «трофее», сбегал из притона, всегда мимо проходя нужную комнату, и Хосоку даже в голову не приходила мысль о том, что Тэ был так близко. Можно было руку протянуть и нащупать бесформенную тьму, панику, что тянулась змеёй между стенами. Парень уверен, остановись он хоть раз напротив двери Тэхёна, то обязательно почувствовал бы как громко стискивались его зубы, как он старался выглядеть паинькой, кивал, подыгрывал своим немногочисленным посетителям — сдавался.       То было недавнее прошлое. Время тогда ещё не остановило ход на запястьях пары, а уверенно ранило, напоминая о принадлежности кому-то из миллионов людей. Тэхён ждал — Хосок убегал. Они жили разными макетами городов, и если один верил в их преткновение, то второй отчаянно менял маршруты. Пока приближенный к Аду мальчишка всплывал кверху животом, не дождавшись жалости и облегчения, парень с острыми свёрлами в сердце выигрывал схватку у мечты, стараясь держать лицо.       Сейчас, когда пережитое окрасилось для Хосока из ярких в тёмные оттенки, он возненавидел себя. Отсчёт был окончен, цепи хладнокровия развалились на части, обнажая его душу. И как бы иронично это не было, но там уже давно приютился Ким Тэхён — парень, который, выпусти ты его на улицу, бежал бы на красный свет, словно пытался прожечь ночь. Он бы гнался за чем-то видимым лишь ему одному, отпуская свою жизнь в свободное плавание. И это было бы самой прекрасной картиной из всех существующих.       Хосок оглядывается по сторонам и, понимая, что вокруг никого нет, несколько раз стучит в дверь. Ответом становится всё та же тишина, и он решается без позволения хозяина зайти внутрь.       — Тэхён? — повторяет Чон, тихо щёлкая замком, а после быстро бегая взглядом по комнате, пытаясь обнаружить копну светлых волос.       Парень оказывается лежащим на кровати среди разбросанных обёрток из-под конфет. Его глаза закрыты, а губы шепчут слова песни, льющейся из наушников. Такого умиротворённого лица Тэхёна мастер ещё никогда не видел. В отражениях он больше мелькал сломанным, безнадёжно молящим о помощи и просто уничтоженным изнутри. Сейчас он похож на озарение, мощнейшую вспышку, пробирающую до дрожи и холодного пота. Хосок понимает, как они отчаянно не похожи с Тэхёном. У того опыт боли за плечами и тёмный атлас вокруг, руки, обвитые невидимым жаром, и бьющийся в недрах души восторг от увиденных через окно грозовых туч. Парня хочется приручить, но не так, чтоб тот откашливался, ревел от необходимого подчинения, а сам укладывал голову Хосоку на плечо и шептал еле слышное «я скучал».       Тэхён, поглощённый мелодикой песни, совсем не замечает незваного гостя, который, пользуясь моментом, продолжает осматривать небольшую комнату. Всё вокруг непозволительно тёмное, навевающее чувство отрешённости от всего мира, даже больше удушающее. Словно одного теплолюбивого паренька поселили на вечно холодном побережье, где хлопья снега обманывают лучи солнца, говоря о том, что мир в них не нуждается, тем самым заставляя исчезать. Хосок думает, что Тэхёну подошло что-то более обычное: просторное помещение в нюдовых тонах и с огромными окнами, чтобы те легко впускали пропитанный вишнёвым запахом ветер. Картины на стенах можно было бы оставить, дополнив парочкой светлых для разбавления мрачности оттенков, овладевших пространством рамок. Ещё Хосок просто уверен, что если бы Тэ дали волю, он бы обязательно вышвырнул из комнаты напольный мрамор, что опускает температуру помещения на четыре чёртовых градуса, а под кайфом — на целых десять. И ещё очень долго пришлось бы подыскивать подходящую мебель, ведь парень ужасно дотошный и не будет спать на неудобной кровати или не посмотрит в маленькое настенное зеркало.       Поток мыслей Хосока обрывается, когда он ловит взглядом выключенную гирлянду, растянутую на одной из стен. Та ужасно не вписывалась в фальшиво-роскошный интерьер и, можно даже сказать, портила его. Разве может среди вазона роз затесаться обыкновенная ромашка? Конечно нет, такие как правило вырывают из земли и бросают в торфяную яму, чтобы сжарить на солнце. Тэхён же видит в ней цветок и не трогает, а даже больше — боготворит по известным лишь ему одному причинам.       Сейчас фонарики находятся в нетипичном выключенном состоянии. Поэтому Хосок их не заметил, хотя именно они являются глупой причиной для того, чтобы вновь увидеть Тэхёна. Мастер ставит свою рабочую сумку на пол и, порывшись на её дне, среди кучи колбочек находит небольшую лампочку. На удивление ту не смогли раздавить ни сброшенные второпях инструменты, ни крупных размеров нож, который Хосок успел прихватить с собой. К Намджуну с пустыми руками ходить нельзя.       Чон тихо перемещается в другой конец комнаты, боясь потревожить расслабленного Тэхёна, и аккуратно снимает часть гирлянды со стены. Он всё помнит — третий фонарик слева не работает. Для живущего здесь парня эта вещь подобна драгоценности, поэтому не может быть так просто брошена. Да и обещал Хосок, что починит перегоревшее звено, привносящее в помещение толику восторга.       Проходит несколько минут, как темнота сбегает в углы комнаты, с ненавистью поглядывая на незнакомца. Тэхён же, что до этого вслушивался в слова любимой песни, вздрагивает. У него под веками неон. В смешении с лёгкими нотами, навевающими тоску, свет смотрится умопомрачительно прекрасно. Парень неспешно открывает глаза и встречается с чужими, наполненными неподдельным раскаянием, о котором их никто не просил. И как только Тэ не смог почувствовать еле уловимый запах чернил, как он мог не ощутить навалившееся спокойствие и сошедший озноб?       — Прости, я зашёл без позволения, — извиняется Хосок, делая пару пробных шагов в сторону парня. — Я подумал, что ты уснул и…       — И решил, что это снимает с тебя все обвинения? — Тэхён дёргает за провода наушников, где с обнаружением Хосока поселилась тишина, и садится на кровати, подминая ноги под себя. Чон останавливается в метре от него и вопросительно сдвигает брови к переносице, явно не понимая, что парень имеет в виду. — Я говорю о том, что ты незаконно проник на чужую территорию и мой якобы сон не является оправданием.       С губ Хосока чуть не срывается опровержение словам Тэхёна, ведь они находятся в борделе, а здесь каждая дверь открыта для посетителей, но он вовремя кусает язык, терпя скудную боль. Чон и так сделал множество ошибок, и допуск ещё одной может послужить жирной точкой в конце книги с самым печальным сюжетом.       Дальше в разговоре повисает небольшая пауза, нарушаемая лишь звоном бокалов, доносящимся из-за стены. Неоновый свет не прекращает скользить по поверхностям, торопясь заполнить пространство комнаты как можно быстрее. Он вживается под кожу Тэхёна, заставляя ту приобрести более яркий тон в сравнении с мертвецки бледным, который до этого заметно контрастировал с всеобщим мраком. И Хосок безошибочно может определить болезнь, поразившую лёгкие парня, впитавшуюся в хрупкие кости. Он сам ей давно болен и только сейчас начинает страшиться возможности никогда не избавиться от мучительных симптомов — не выкрасть из их лап Тэхёна.       — Ты же тату-мастер? — интересуется Тэхён, засматриваясь на выведенные на чужих руках надписи. Ему интересен их смысл, событие, заставившее увековечить витиеватые буквы на собственном теле, но он молчит, боясь своей всё ещё детской любознательностью всколыхнуть что-то личное. — Можно мне посмотреть твои эскизы?       Хосок приходит в секундное замешательство, потому что разговор внезапно изменил направление и совсем в неожиданную сторону. Правда, озорной, но глубоко внутри безумно уставший взгляд парня его отрезвляет, и Чон достаёт из бокового кармана небольшой скетчбук. Тэхён сразу же тянется к нему и вежливо принимает, беспокоясь случайно испортить чужой труд.       Он проводит пальцами по кожаной обложке, прощупывая годовые промятины и восхищается стойкости каркаса. Кажется, мастер бережёт свои инструменты, и обычный блокнот тоже является одним из них, если не самым главным. Тэхён листает плотные страницы, восхищаясь утончённостью неизвестных ему лиц, ароматами, исходящими от цветущих на бумаге лилий, и строгостью иероглифов с их истолкованием по бокам эскизов. И каждый чёрный штрих выглядит так живо, что парень, словно загипнотизированный, касается изображённых шумящих волн, но, почувствовав уголь на кончике пальца, одергивает руку, посматривая на реакцию Хосока, уже успевшего сесть рядом. Тот никак на это не реагирует и, удивляясь перепуганному Тэхёну, просто отрицательно качает головой, мол, всё в порядке, ты не успел потревожить обитателей подводного мира.       Самое неприятное происходит, когда Тэ натыкается на зарисовку двух скрещенных между собой катан. Мечи уже успели отыскать своего хозяина и теперь горделиво красуются на одном из ребер Намджуна, символизируя бесконечную храбрость и честь, которых у их носителя никогда не было. Но Хосок не мог упрекнуть в этом парня и отказать в татуировке. Всё-таки это его работа, и каким бы странным не был заказ, он должен его выполнить. Выполнить, а потом обязательно вырвать из блокнота за ненадобностью. По крайней мере, так Чон чаще всего и делал с обыкновенными изображениями, что не могли потрясти страницы своей необычностью. Оставшиеся на странице катаны — ужасная случайность, ошибка, которая заставляет Тэхёна нервно вздохнуть.       — Я видел их у Намджуна, — отрезает он, не решаясь перевернуть страницу. — Ты действительно мастер своего дела, — продолжает парень, осознавая, что каждое чернильное пятно на теле главы было оставлено никем иным, как Хосоком. Ведь что-то он делал в притоне в тот поздний вечер, когда Тэхён избитым, вспешке ускользал из кабинета Намджуна.       — Прости меня, Тэхён, — чуть слышно шепчет Хосок, прекрасно осознавая, как сильно сейчас ломается его голос. Обычные слова, пропитавшиеся соком отчаяния, режут слух и вскрывают закупорившиеся вены. Обоим нестерпимо больно от этой гнусной правды.       — Я никогда не обижался.       У Тэхёна позади, под ободком ногтей, сырость улиц, синяки на сгибах локтей, отпечатки ремней и лямок на коже, но он говорит, что никогда не обижался, и улыбается поникшему Хосоку, с силой сжимающему свои тёмные пряди волос в ладонях. Он мечтает быть выпотрошенным за собственный эгоизм, быть лишённым позвоночника, но продолжающим вести мучительную, наполненную болью жизнь — стать живым мертвецом, но вымолить у парня прощение, перенести все его страдания на себя. А Тэхён это опасное желание чувствует и, выпутав чужие пальцы из волос, мягко проводит по ним рукой, даря своё последнее тепло Хосоку, тлеющему под неоновым светом фонариков.