Акрасия

      Небольшой круглосуточный супермаркет на углу улицы под вечер полон посетителей. Люди торопятся купить необходимое и вернуться домой, где их уже ждёт плотный ужин и семейные разговоры за большим столом или жалобный писк кота, оставленного одного на целый день. Чимина же никто не ждёт кроме начатых эскизов татуировок, что, кстати, сегодня получаются относительно плохо, поэтому он совсем не торопится покинуть магазин, продолжая выискивать на длинных стеллажах пачку любимой лапши. Эта безумно вкусная, но вредная еда уже поселилась на полках парня, предвещая скорый проигрыш скул в схватке с набором веса. Конечно не особо хочется видеть в отражении зеркала пару пухлых щёк, но и голод тоже привлекательно не выглядит. Сам Чимин приготовить что-то простое способен, но не когда кухня завалена старыми набросками возможных картин и разнообразием тюбиков с краской. Сделать уборку было обещано самому себе ещё недели две назад, а «обещано», как хорошо каждому известно, не значит «сделано».       Пак тяжело вздыхает, мысленно подсчитывает свои оставшиеся сбережения и хватает с прилавка острый рамен. Ужином его назвать сложно, особенно если впереди ждёт бессонная ночь. Заказов у Чимина накопилось прилично, ведь долгое время он был занят подготовкой работы к долгожданному конкурсу, и поэтому отбросил на задний план пресловутых чернильных змей и бабочек. Теперь ему придётся изобразить их в десятках вариаций и хотя бы одной угодить заказчику. Задача была бы проста для парня, вернись он на пару дней назад и выполни её. Сейчас же Чимин морально истощён, и всё, на что он способен, — это поужинать, а после, уставившись в потолок, выкурить пару вишнёвых сигарет.       Настроение у Чимина паршивое ещё с того дня, когда профессор Вон удивлённо рассматривал картину парня, приготовленную к выставке. И «удивлённо» здесь употребляется исключительно в отрицательном контексте. Мужчина, конечно, не стал расстраивать студента и не раскритиковал его мёртвый пейзаж, а просто выдавил поддерживающее «неплохо». Именно из-за своего провала, разочарования в глазах профессора Чимин чуть по неосторожности не попал под машину. Он был ужасно расстроен и абстрагировался от мира в вакуумах наушников, а после отплатил за своё пренебрежительное отношение к дороге, горящей от трения с шинами. Лишь смелость какого-то прохожего и его хорошая реакция помогли Чимину избежать встречи с мокрым капотом автомобиля.       В тот момент Чимин находился в секунде от встречи со Смертью, что, скорее всего, и была за рулём небольшого пикапа. Уже после, когда его одёрнули, тем самым уронив на землю, он почувствовал мертвый холод, исходящий от неё. Было ужасно страшно понимать, что если бы не та спасительная ладонь, крепко вцепившаяся в свитер Чимина, то буквально через неделю его имя было бы удалено из семейного реестра, институтских документов, недействительного договора на аренду квартиры — просто уничтожено. Той ночью Пак не сомкнул глаз. Его непрерывно знобило и резко бросало в жар, словно парень перемещался от холодных полюсов к тропикам, гуляя по вымышленному экватору планеты. Пару раз он порывался бежать в ванную, где оставлял утренний, наспех съеденный йогурт и, кажется, в десятый раз принимал душ.       Организм Чимина испытал небывалый стресс, который выражался лишь одной мыслью о возможном исчезновении, самой глупой и бестолковой смерти. Вариант того, что он мог просто попасть в больницу с тремя сломанными рёбрами и вывернутой рукой, Пак даже не рассматривал. Он же та ещё королева драмы и обязан поддерживать этот выдуманный Хосоком титул.       На утро Чимину стало лучше, и он поплёлся в университет, не забыв на этот раз взять зонтик. Его до сих пор немного потрясывало от скрипа колёс машин и их громких гудков, но он справился и отсидел положенных три пары. Во время перерыва парень успел оценить работы, которые начали вывешивать в огромной зале с витыми золотыми узорами на стенах. Тема выставки была простой — пейзажная живопись, но даже так студенты заставляли преподавателей пропускать восторженные вздохи. Картин было много, и Чимин не мог показать хоть одну плохую, выполненную в неаккуратной технике. В конце концов, не каждый учащийся мог представить свой труд на конкурсе, а лишь лучшие из потока, те, которые заставляли академию гордиться собой. Пак пока входил в их число. Где-то в середине зала он всё-таки смог отыскать свой наполненный глубоким несчастьем пейзаж. Он контрастировал со спокойными луговыми травами слева и ивой, склонившей свои ветви в реку, справа. Алое марево, окрасившее воду в неестественный цвет, в принципе выделялось на фоне других работ. Это безусловно можно было бы назвать преимуществом, если бы не окружающая картину атмосфера безжизненности, мёртвой точки невозврата, отпугивающая даже обычных работников, старательно обвешивающих пейзажами зал.       Это будет грандиозный проигрыш.       Чья-то корзинка с продуктами задевает Чимина, и он наваливается на стенд с бутылочками молока. Одна из них соскальзывает с витрины и летит навстречу к помытому полу, на котором, кстати, совсем недавно поскользнулся сам Пак. Он даже не пытается её поймать, потому что слишком удручён прошедшей неделей, и испытывать свою реакцию не собирается. Сморщившись, Чимин ожидает услышать треск стекла и почувствовать десяток глаз покупателей, сверлящих спину неаккуратного парня. В его голове даже возникает план, как бы заплатить за испорченный продукт и всё равно иметь возможность поужинать сегодня, но это оказывается ненужным.       Бутылка молока исчезает прямо в воздухе. Чимин же готов поклясться, что точно не успел сойти с ума за сутки и видел начало этого фантастического падения. Но люди вокруг, словно ему не верят, оборачиваются и качают головой, находя в поведении Пака нечто странное. Не каждый день увидишь парня, тщательно оглядывающего обычную магазинную плитку и пространство под прилавком. Продавцы тоже невольно начинают замечать тревожного посетителя и перешёптываются, думая вызвать охрану. Поэтому Чимину приходится выпрямиться и, натянув улыбку, отправиться к кассе, пока его не выгнали и не оставили без порции вкусной лапши.

***

      Юнги догадывался, что Пак Чимин не так прост, как кажется, и, проведя возле него несколько дней, осознал свою исключительную правоту. Он живёт по чётко отработанному графику: дом — учёба — работа — дом. В мелких промежутках возможна отработка собственных художественных навыков и перекусы, состоящие из вредных продуктов. Остальную часть времени отнимает изучение лекций, подготовка чертежей к нескончаемым лабораторным работам и небольшой тату-салон, богатый на посетителей. Чимин оказался олицетворением ответственности, готовой и срочное поручение профессора выполнить, и на внезапный звонок Хосока ответить.       Парень не был выскочкой, но и местной знаменитостью тоже не являлся. Чимин влился в общий серый сгусток, марая в нём золотые руки художника, которые Юнги выискивал на поручнях душных автобусов. В институте у него не было близких друзей, но пара лазающих около него персон жнец всё-таки обнаружил. Те не показались ему опасными или наоборот, достаточно доверительными, поэтому эпицентром возможных проблем Мин продолжал считать Хосока, что, в последнее время, всё чаще стал закрывать салон раньше положенного времени. С ним связываться никак не хотелось, потому что он порой до страшного напоминает Юнги самого себя несколько лет назад — приручающего тьму и не блещущего жаждой жизни. Своей же копии лицезреть рядом не хочется совершенно, ведь так и в схватку за лучшего кормильца демонов вступить можно.       Помимо удивительного таланта к рисованию Чимин оказался статичным. У него не кипела кровь от возможного риска, а попытка выиграть путёвку в кругосветное путешествие не выглядела привлекательно. Зато ему нравились выученные дороги, по которым он неустанно ходил каждый день и, сам того не осознавая, открывал их для Юнги. То были тихие улочки с низкими изгородями и утеплёнными верандами, обвитыми набирающим цвет плющом. Чимин вписывался в это население смертных, которых покинул азарт, а на смену пришло спокойствие, встречаемое лишь в дальних частях затерянных лесов.       И единственным недостатком парня, звеном, что не позволяло ему приравняться к этой однотипной прослойке, являлся его проклятый соулмейт со страной мертвецов за плечами, где он стал негласным королём. Самым безжалостным правителем, обручённым с костлявой подругой, но предназначенным человеку, некогда ангелу. Та же знает о своей ненадобности и всячески мешает встрече двух противоположностей, ставя на шахматную доску ферзя. Их «шах и мат» заключается в нестабильности чувств, ужасном начале истории и запрете на любые слабости со стороны демонов.       Юнги даже близко подойти к Чимину опасается, впервые не знает, что сказать, как посмотреть правильно и случайно не погубить ростки ликорисов, тщательно лечащих раны, отставленные когтями жнеца. Издалека наблюдать всё сложнее становится, а порывы вдохнуть противный аромат ванили уже не сдерживаются железными цепями. Юнги вообще начинает казаться, что каждый метр города им пропитан. Цветки ванили уже забиваются в лёгкие, облепив их пространство, и не дают дышать без очередного воспоминания о мальчишке, что важнее морального кодекса или закона каждого континента.       Самое главное правило Юнги уже нарушил — оставил в живых свою основную слабость, которую теперь оберегает невидимыми стенами, разводит мосты, позволяя опасностям падать на дно морей. А тех вокруг парня оказывается огромное количество. Чимин отказался при рождении от земного титула, поэтому теперь попадает под ураганы, царапается об острые прутья заборов, спотыкается на ровном месте, разбивает бутылки в продуктовых магазинах. Юнги их неустанно ловит, скрываясь за длинными стеллажами и кутаясь в ворот пальто, лишь бы остаться инкогнито. Даже сейчас он врезается спиной в стенд с уценённым товаром и выжидает, когда Пак расплатится за внеочередную пачку лапши и помчится её заваривать.       Юнги чувствует себя помешанным наркоманом, чьё наслаждение кроется в глазах, захвативших в плен переливы солнца, и смотрящих обязательно мимо него. Чимин заполняет ум и управляет телом жнеца, разрывая своими действиями тысячу ничтожных нитей нелюбви. Те путаются между органов и случайно их кромсают, заставляя от каждой тайной встречи с художником сплёвывать ошмётки плоти. Демоны ими даже питаться не в силах, потому что Юнги их хозяин, их неизлечимо заболевший хозяин, которого теперь сложно контролировать.       Связь соулмейтов действительно страшная вещь.       Когда Чимин покидает магазин, Юнги быстро ставит бутылку спасённого молока на место и следует за парнем, продолжая избегать уличных фонарей. Он псих — это не новость. Прохожие это, кажется, тоже замечают и осуждающе оглядывают Мина, что не сводит глаз с чужих, вновь обновлённых светлых волос. В те всё сильнее хочется зарыться рукой и ощутить неприятную жёсткость, появившуюся из-за некачественной краски. Если раньше Юнги мечтал эти пряди вырвать с корнями и сжечь вместе с обладателем, то теперь он грезит о позволении просто дотронуться до них. И он правда готов спросить об этом Чимина, а не бестактно тянуть перепачканные ладони к взъерошенным из-за порыва ветра волосам.       Но Юнги так и не позволил себе нарушить границы художника. Он дошёл с ним до самого дома и остановился неподалёку, провожая Чимина взглядом. В такие моменты больше всего хочется окрикнуть парня, объясниться за каждый свой поступок, расписать жизнь по главам, признаться в самых страшных деяниях и, упав на колени, просить об отпущении грехов. Странно, но в Чимине Юнги видит божество. Словно он способен вершить судьбу всего человечества и одной мимолётной улыбкой снимать наложенные Дьяволом проклятия, рушить адские катакомбы, вызволяя оттуда невинных. Даже жнеца он обязательно бы спас, несмотря на его родственную связь с Сатаной. Мин это знает, поэтому и отмалчивается в стороне, опасаясь обратить гнев демонов на единственно прекрасного ангела. Иначе зачем он так старательно прятал Пака от неоновой вывески известного в Сеуле борделя и его владельца?       — Чимин! — женщина, сидящая на скамейке около многоэтажки, окликает парня, и тот вздрагивает, роняя ключи на землю.       — Госпожа Хон? — Пак торопливо поднимает упавшую связку и виновато улыбается. — Почему Вы не предупредили о том, что придёте? — и чуть тише добавляет, — я даже не прибрался.       — Я бы так и сделала, если бы съёмщик моей квартиры не задерживал плату уже за два месяца, — она недовольно вздыхает и складывает руки на груди.       Чимин поджимает губы и опускает взгляд, признавая свою вину. Раньше он никогда не тянул с выплатой аренды, заранее откладывая часть зарплаты. Но с недавнего времени жизнь парня изменила курс и, кажется, подверглась страшнейшему шторму в открытом море. На работе он часто не появлялся, проводя перед конкурсным полотном по восемь часов в день, откладывал заказы и тратил накопленные средства на новую краску и подходящие кисти.       Сначала Хосок прощал парню его частые загулы и продолжал выплачивать положенную сумму, но после, когда клиентов стало не устраивать долгое выполнение наброска их будущей татуировки, Чимин сам понял, что ему необходимо временно перестать набирать заказы. Он попросту не успевал, а оживить на холсте закат и волны реки, переносящие тоскливую скорбь, стало идеей фикс. Достаточно просто взглянуть на количество тюбиков с оттенками красного цвета, чтобы понять всю серьёзность намерений парня.       Помимо всего прочего, Чимин достаточно уверенный в себе студент, который ожидал заполучить первое место на конкурсе, возможность представлять своё произведение в местной галерее и хороший грант, что был бы израсходован на оплату съёмной квартиры. Правда, ситуация вышла из-под контроля художника. Люди не готовы принимать природу, как посланницу тьмы, проводника, что открывает подземные врата, переплетает гроб усопшего крепкими корнями деревьев. Никто не желает видеть куски грязи среди целомудренной чистоты. Никто, кроме двух истинно влюблённых, разлучённых вековыми истязаниями судьбы.       — Да, простите, что задержал оплату, — соглашается Чимин, нервно сжимая лямку рюкзака. — Но Вы помните, что я говорил о выставке? — женщина хмурит брови. — Сейчас у меня в университете проводится конкурс, где одним из призов станет денежная выплата.       — И сколько я ещё должна ждать? — видно, что та настроена серьёзно, хоть и знает Чимина больше двух лет. Такое с парнем впервые, поэтому Хон его не выселяет, а просто предупреждает о истощении запасов понимания и доброты. Всё-таки у всего есть предел, и обвинять её в этом нельзя.       — Всего три дня, — женщина смягчается, и складочки на её лбу мимолётно исчезают. — Три дня, и я сразу отдам всю сумму.       –Хорошо, но, Чимин, помни, что больше я ждать не намерена — она поднимается с лавочки и поправляет слегка помявшееся платье. — Доброй ночи.       Пак запоздало благодарит домовладелицу за понимание и, пока та не спросила у него что-нибудь ещё, заходит в холодный подъезд. Страшнее любого выселения для него — это внезапный осмотр квартиры, которая, кстати, уборке подвергается не часто. Работать в творческом беспорядке и паре пустых упаковок из-под рамена намного комфортнее для Чимина, чем в вычищенной до блеска комнате. И это не потому что он ленивый, привыкший обитать среди слоёв пыли житель — такого требует натура художника, а ей противиться не стоит.       Юнги, который отчётливо слышал весь чужой разговор, сминает в руке третью по счёту сигарету. Закурить никак не получалось, но ощущение в ладони пороха с ароматом ментола необычайно успокаивало. Правда, пульс от таких спекуляций всё равно в норму не приходил. Сердце отбивало в ушах жнеца небывалый ритм, словно азбукой Морзе передавало важнейшую информацию, просило о её принятии. Юнги же в данной ситуации глухой, отказывающийся влезать в не касающиеся его дела. Он и так до сих пор с натугой принимает триумфальный проигрыш Чимину, а просьба перейти на сторону парня звучит немыслимо абсурдно.       Спасти пару раз от бордюра, скользкого пола или переплаты в магазине Юнги ещё мог — он это больше как случайную милость воспринимал, игнорируя то, что сам принял решение наблюдать за Чимином. Но сейчас, когда важную роль играет не какая-нибудь бутылка молока, а деньги — парень начинает сомневаться. Тут даже дело не в большой сумме, коей, Юнги уверен, и нет, на самом деле, потому что, если сравнивать с Чонгуком, который снимает хорошую квартиру в более обустроенном районе и особо на этом не разоряется, то Пак точно не миллионы за аренду платит. Просто Мин боится серьёзно повлиять на дальнейшую судьбу художника. Кровь застывает в венах, когда жнец вспоминает о Намджуне, готовом в любой момент покарать нерадивого ангела, очаровавшего его проклятого узника.       Юнги впервые в жизни боится, что из-за него может пострадать кто-то другой, и это ужасно необычно. Ему непривычно думать о чужом человеке так часто, задумываться о его состоянии и положении дел, наличии зонта или тёплой куртки. Даже демоны с отвращением осознают эту ясную погибель своего господина и допускают мысль об насильном овладении непослушным телом. В конце концов, жнец был для них всем — создателем, кормильцем, домом, погруженным в истошные крики. И если последнее пропадёт, то демоны сгорят от яркости тонов жизни неизвестного художника. С ними погибнет и Юнги, потому что потеряет смысл существования, миссию, с которой он был послан в мир людей.       Хотя если задуматься, то он уже начинает разлагаться. Ранним утром, когда жнец возвращается с очередного задания и ложится в постель, чтобы урвать ничтожные часы сна, он слышит, как изворачиваются кости под кожей, деформируя тело и принося ему жуткую боль. Создаётся такое ощущение, что каждый на этой покинутой Богом планете кидает клинки ненависти в спину Юнги, замечая образ художника, выжженный раскалённым железом под его веками. А он потом запирается в квартире и вынимает их аккуратно, понимая, что заслужил намного больше, чем изуродованное тело.       Юнги заслужил вечные скитания в одиночку по холодным пустыням, смерть посреди одичалого океана или выстрел прямо в голову от своего смердящего пустотой отражения. Да, он достоин мировых пыток, изобретённых, кажется, лишь для таких монстров, как он. Но вместо этого Мин живёт в хорошем месте, ездит на дорогой машине, блестит часами Rolex на запястье, имеет статус всевышнего в своих кругах и получает большие деньги, которые буквально пахнут чужими уничтоженными жизнями.       Чимин же, который хоть и не подаёт образец безупречности, но даже так чист душой, терпит сплошные неудачи. Он не показывает виду, смеётся как прежде и усердно продолжает бороться, отмахиваясь от сожалеющих взглядов. И только Юнги замечает, как на глаза парня пылью осело отчаянье. Оно громоздкой усталостью залегло в тёмных зрачках, стараясь выглядеть незаметно, маскируясь в кромешной тьме. Но Юнги всё равно его видит, потому что сам является дитём черноты, самой пугающей ночи. И ему очень не хочется, чтобы то отчаянье пустило корни в золотые жилы художника.       Это и является главной причиной того, почему коварная дилемма, разъевшая жнецу череп, летит в адскую топку.       — Прошу прощения! — Юнги громко окрикивает женщину и, поправив ворот пальто, идёт к ней навстречу.       Та совсем не ожидала встретить поздно вечером незнакомца с аурой, пропитанной холодом могил, поэтому хозяйка квартиры пятится назад, к освещаемой части дороги. Мин же старается не обращать внимание на её поведение и, натянув свою самую дружелюбную улыбку, встаёт напротив.       — Извините, я, возможно, Вас напугал? — спрашивает он, стараясь изобразить из себя безобидного прохожего. — Меня зовут Кичжун, и я старший брат Чимина, — женщина скептически приподнимает бровь и осматривает Юнги, — двоюродный, — добавляет он. Наконец-то домовладелица немного расслабляется, хоть всё так же продолжает смотреть на парня с немым вопросом в глазах.       — Не знала, что у Чимина есть брат.       — Из-за моей работы и его учёбы мы не виделись слишком долго, поэтому я решил сам навестить Чимина, — лживо оправдывается Юнги, продолжая отыгрывать роль порядочного гражданина.       — Да, он учится чуть ли не круглосуточно, — соглашается женщина, вроде бы поверив в озвученный ранее бред. — Его всегда сложно выловить дома.       Мин заинтересованно кивает, будто бы сам не знает о том, что Чимин до вечера пропадает в институте, а потом бежит на работу, игнорируя сильную усталость. Он не уверен, но, кажется, Пак оплачивает учёбу и аренду съёмной квартиры из собственного кошелька. Родители у него имеются и порой звонят сыну, интересуясь о здоровье и успехах в учёбе, но не более. Сложно понять, Чимин ли решил, что способен обеспечить себя или это мать и отец спровадили его, отказываясь помогать. Сразу же видно, что денег парню хватает в притык, а если и остаётся какая-то сумма, то он тратит её на новый обтянутый льняной тканью холст.       — Сейчас Чимин дома, так что можете подняться к нему, — заканчивает говорить женщина и показывает в сторону горящего искусственным светом окна на третьем этаже. Юнги ловит чужой силуэт сквозь стекло, его обессиленно опущенные плечи и слабость духа, от которого икры сводит. Демоны любят эту человеческую безысходность, отчего начинают грызть жнеца изнутри, побуждая уничтожить и без того умирающего парня. Но Юнги держится, он терпит боль и отворачивается от выученной наизусть тени, пускающей невидимый вишнёвый дым в стенах кухни.       — На самом деле, я не просто так Вас остановил, — пару секунд Мин мешкается, как бы притворяясь смущённым своим недавним поступком, успевая заметить чужое замешательство, — простите, но я случайно услышал ваш разговор. Он влез в долги, не так ли?       — Да, Чимин не оплатил два месяца проживания и до сих пор продолжает отсрочивать дату выплаты. Я, конечно, не жалуюсь на недостаток денег, — заявляет она, остервенело поправляя прядь выбившихся волос и являя свету золотые серьги с вставными камнями, напоминающими Юнги обыкновенные блестящие стекляшки. — Но совесть же у всех должна быть, правда?       — Вы правы, — соглашается парень и, игнорируя дамский дешёвый флирт, достаёт из кармана пальто бумажник. Открыв его, Юнги продолжительно осматривает зелень купюр и отвлечённо слышит женский вздох, выражающий восхищение. Вот она — точка невозврата, ход, что разрушит перфекционизм шахматной доски. Это может стать тем, о чём Мин пожалеет в последствии или же тем, после чего он до конца жизни будет благодарить собственное желание, которому впервые поддался. — Этого должно хватить.       Женщина принимает из чужих рук несколько купюр и, пересчитав те, удивлённо смотрит на Юнги. Там определённо в несколько раз больше положенной суммы, и она почти говорит об этом, принимаясь нехотя отсчитывать лишнее, но парень её останавливает.       — Остальное оставьте себе, — с улыбкой говорит он, захлопывая опустошённый кошелёк.       — Что Вы, это слишком много, — льстит Хон, хоть уже и прячет деньги в карман растянутой кофты. Юнги её поведение забавляет и слегка печалит одновременно. Женщина, что минутами ранее уверяла его в хорошем достатке, теперь восхваляет полученные нули. Странно, что слюни на них ещё пускать не начала.       — Это неплохая плата для того, чтобы Чимин не узнал о нашем разговоре, — маска добродушия трескается, а вместе с ней пропадает улыбка, открывая перед хозяйкой сущность старого хищника. — Что хотите делайте, но объясните ему, почему долг исчез.       — Да, конечно, — неуверенно кивает Хон, сужаясь под неожиданно ледяным взглядом парня. Карман с деньгами тяжелеет, словно каждую купюру обмакнули в крови и, не выжимая, вручили ей. Всё это пугает женщину, и она оглядывается по сторонам, ища прохожего, к которому можно кинуться с мольбой о помощи. Но Юнги сразу чует природный страх и отступает, давая улице выдохнуть гарь, принесённую из подземного мира.       — Доброй ночи, — он учтиво кланяется и, развернувшись на носках, уходит прочь от дома, где в одном из окон всё ещё настойчиво горит свет, а из пластиковой щели доносится аромат горелой вишни.

***

      Когда наступил день конкурса, Чимин жутко нервничал. И это не потому, что вероятность проигрыша слишком велика, а из-за того, что он может остаться в глазах жюри не способным, бесталантным студентом. Благодаря слухам Пак узнал, что в состав судейской комиссии будут входить известные деятели искусства, мастерски разговаривающие через свои произведения с людьми и заслужившие уважение даже среди охвативших страну мафиози. Помимо всего прочего, в этом году университет посетит иностранный критик, который не отказался от почётного места в жюри. Поэтому Чимину хочется если не выиграть, то хотя бы блеснуть собственным видением пейзажной живописи и быть оценённым по достоинству.       Выставочный зал института наполнен студентами и преподавателями, важно расхаживающими между картин и о чём-то разговаривающими между собой. Атмосфера стоит напряжённая. Вокруг пахнет страшнейшей конкуренцией, и даже если участники хвалят друг друга, восхищаются палитрой подобранных цветов, плавными переходами, — они лгут, видя среди сотни работ лишь собственную, считают её выигравшей с самого начала. Чимин же старается отдельно стоять в стороне и наблюдать за уродливыми беседами, отказываясь в них участвовать. Он замечает косые взгляды на изображённой кровавой реке, пренебрежение ей от самых строгих профессоров и просто всеобщее удивление. Никто не ожидал разглядеть в мутных водах очертания тел, людей, покидающих мир под печальные отсветы солнца. Настолько реалистично передана композиция, что при долгом общении с картиной можно покрыться холодной испариной, словно гнилыми водорослями и тиной.       Чимин так мучительно пытался преподнести свои заштопанные чувства через плотную краску, что позабыл о сдержанности, о людском безразличии, которое в грязной воде видит лишь грязную воду. Хотя там, на глубине полутора метров, спрятаны цитрусовые сады, грубость чужих ладоней, часто держащих пистолет, раскосость придирчивых глаз и пара взволнованных взглядов, которые Чимин расценивает как помеху в собственном сознании.       Некоторые картины в зале гордо присвоены кому-то, олицетворяют значимость определённого человека для художника. Чимин же игнорирует строчку «посвящено» и заполняет лишь информацию о названии, раскрывая в нём всё, что таится внутри.       «Нелюбовь».       Студенты медленно перемещаются в холл, где совсем скоро должна начаться официальная часть выставки. Вперёд выходит глава факультета, и неспешно проговаривает приготовленную заранее речь, поочерёдно представляя сегодняшнюю конкурсную коллегию. Все участники срываются на бурные аплодисменты, стараясь обратить на себя внимание и запомниться ещё до начала ознакомления с картинами. Чимин тоже хлопает с достаточным энтузиазмом, но лишь из-за того, что действительно уважает стоящих перед ним людей. Те грациозно кивают и говорят несколько напутственных слов и пожеланий, которые Чимин впитывает, подобно губке воду.       Последним из судей представляют иностранца. Он оказывается выходцем из Италии, имеющим корейские корни. Девушки уже начинают тихо перешёптываться и хихикать от одного только взгляда на молодого парня с неприсущей для здешних мест аристократичностью. Даже Чимин замечает этот туман непокорности, лежащий поверх широких плеч. Это притягивает и вместе с тем отталкивает от тёплых карих глаз, что внимательно изучают холл.       — Позвольте представить последнего, но не по значимости, члена жюри, — громко объявляет декан и с напыщенным удовольствием указывает в сторону мягко улыбающегося парня. — Ким Сокджин — заместитель руководителя главной художественной академии Флоренции, сотрудничающей с нашим университетом уже не первый год.       Толпа вновь срывается на громкие аплодисменты, а Чимин, смотря на добродушного итальянца, чувствует, что, возможно, пока рано отбрасывать кисть в сторону.