Акрасия

      Под громкие обсуждения и редкие возмущения студенты кучками покидают стены университета. Они провели в ожидании результатов больше часа и теперь, морально истощённые, расходятся по домам. Судьи, которые на церемонии открытия казались добродушными коллегами искусства, в основной части конкурса предстали строгими критиками. Они интересовались всем, начиная с выбора композиции и заканчивая маркой использованных кистей. Некоторые участники терялись под грузными взглядами известных художников, отвечая на вопросы обрывисто и дрожащим голосом. Таких сразу лишали возможности бороться за первое место. Ведь как может победить картина, чей мастер элементарно не может раскрыть в ней свою мысль, хоть и умело пользуется красками?       Когда очередь дошла до Чимина, то он умело и без каких-либо заминок рассказал идею изображённого пейзажа. Судьи были удивлены столь необычным выбором композиции, но в целом остались довольны работой парня. Для них показалось ценным, что Чимин применил несколько техник рисования и изобразил природу с её более тёмной, закрытой для человека стороны. Особенно это понравилось представителю жюри из Италии. Он выражал своё восхищение чувствам и эмоциям, заложенным в гребнях маленьких волн, создающихся по велению ветра. Господин Ким словно знал то, о чём кричит картина, что покоится на глубине старой реки, и это Чимина нисколько не радовало. Он всего лишь хотел быть услышанным, как погибающий от отравленной связи цветок, но быть уличённым в сокрытии человеческого кошмара своими пожелтевшими от солнца лепестками Чимин никогда не желал.       Никто не должен узнать, какой монстр гуляет по покоям сердца парня.       Всё случилось довольно быстро. Угрызений совести Чимин не испытал, узнав, что его соулмейт — парень. Таких в мире тысячи, и никому не интересно лезть в чужие отношения, даже если те выглядят слегка иначе. Это как увидеть на небе кучку различных облаков разной плавности и размера: ты не станешь ненавидеть одно из них потому, что оно недостаточно крупное. Тебе просто нет до этого дела.       Чимину тоже было плевать на пол своего предназначенного. Он всего лишь мечтал о встрече с ним, а дальше старался не забегать, хоть порой и пребывал в состоянии фрустрации, размышляя о возможности обрести долгожданное счастье. Именно это навредило парню больше всего. Построение мнимых планов воодушевляло исключительно до встречи с Юнги — после он мастерски показал, как легко их разрушить, а остатки — сжечь дотла. Чимин даже пепел собрать не может, а просто развозит его по хрустальному полу своей души, пачкаясь всё сильнее.       Отказаться от выбранной тебе судьбы сложно — практически невозможно. Паку бы курить бросить для начала и пересилить страх сна, а потом уже можно что-то поглобальнее начинать. Чувства к Юнги и есть это масштабное, они страшнее любой катастрофы и мирового кризиса. С последними борются миллионы, а тут остаётся один Чимин, оттирающий краску с ладоней и молящийся, чтобы ночь сегодня не наступала. Если раньше парень мучился от одиночества, по-доброму завистливо поглядывал на влюблённые парочки, то теперь он только и хочет уединения, жизни без ужасных сновидений — призраков тьмы, — без ноющих воспоминаний о каждой бессмысленной встрече с одним безобразным демоном.       Самое странное, что за такой короткий срок Юнги уже успел оставить Чимину горсть воспоминаний, которые парень так тщательно прятал в слоях краски, песчинках песка, лучах заката. Та картина, что художник оживлял и что получила почётное второе место на выставке, — сплошное пятно воспоминаний с десятком лиц жнеца. И даже не понятно, почему Чимин так сильно хотел выиграть. Из-за необходимых ему сейчас денег или же из-за удачливой возможности, что мёртвый пейзаж наконец-то исчезнет с его глаз.       Но забродившая река проиграла весеннему цветущему лугу со светлым небом над головой, и теперь Пак остался один на один с надгробиями прошлого. Даже искренняя поддержка Господина Кима не помогла Чимину успокоиться и принять то, что ловушка, которую он старательно вырисовывал, теперь захлопнулась. Она кровавыми бликами заляпала радужку некогда карих глаз — навечно ослепила.       Чимин проиграл ещё в тот самый день, когда весь мир перестал для него видеться таким ярким и приобрёл новые, реалистично-тёмные оттенки. А эта картина всего лишь окончательная точка принятия того, что сущность жнеца приживается внутри Чимина, искореняя солнечных зайчиков. И парню уже не больно. В конце концов, лунные отблески Юнги не пугают настолько сильно, как жизнь без них.       Парк около института удивительно пуст. Вокруг нет привычно бегающих детей, восхищённо наблюдающих за полётом насекомых, и их родителей, расслабившихся на удобных лавочках. Виной всему кратковременные, но достаточно сильные дожди, которые могут начинаться несколько раз за день, перебивая у взрослых всё желание выводить своего ребёнка на улицу.       Чимин садится на одну из скамеек, предварительно смахнув с неё воду, как будто бы это сможет спасти от влаги, проникшей в поры дерева. Сейчас парню нет дела, насколько сильно намокнут его джинсы, потому что в их кармане всё равно будет покоиться проигрыш. И он правда оказался достаточно тяжёлым для потрёпанных карманов с порванным из-за таких же весомых поражений подкладом.       Преподаватели университета не поддержали идею начинающего свой путь художника, а лишь нехотя похвалили его за смелость, а жюри хоть и вынесло относительно положительный приговор, всё же отыскало то, за что можно снять пару конкурсных баллов. Значит птице, так яро старающейся научиться летать, вновь обрывают крылья. Ещё немного, и Чимин вовсе привыкнет к хождению по земле, несвойственно холодной для конца апреля.

***

      — Я думаю, это была отличная задумка.       Чимин слегка пугается, услышав за спиной приободряющий голос одного из судей, что, на удивление, говорит без капли должного акцента. Господин Ким становится слева от парня и тоже упирается взглядом в алые бурлящие воды. Он видит в них что-то знакомое, чувство дежавю, что может испытать только человек, однажды переживший жестокое предательство от коварной любви.       — Отличная, но, кажется, не лучшая, — усмехается Пак, вспоминая радостного старшекурсника, который принимал поздравления от не менее довольного главы факультета.       — Чтобы носить титул победителя, необязательно быть лучшим, — пожимает плечами итальянец, мимолётно оглядывая Чимина. — Я встречал людей, которые брали золото, несмотря на преследующий их дух несчастья.       — Почему тогда я всё ещё не озолочён? — спрашивает парень, совершенно забывая о том, что он до сих пор стоит напротив своей картины и ведёт беседу с человеком старше и влиятельней его самого. Чимин даже готов поймать от мужчины пару раздражённых слов, принижающих его и без того растоптанное эго художника. Но вместо этого Господин Ким мягко треплет студента по волосам и разрешает улыбке появиться на губах.       — Ты заберёшь все трофеи, когда перестанешь искать способ их заполучить, Чимин…

***

      — Что на самом деле ты хотел сказать этой картиной?       — Любовь — это весеннее солнце, что в одно мгновенье превращается в стихию, уносящую вдаль остатки изголодавшейся души. Люди отдают дань высоким чувствам, расплачиваясь собственной жизнью. Думаю, в этой реке они обрели покой, который не смогли подарить их возлюбленные. Мой пейзаж не был создан с целью отпугнуть гостей — он лишь очередное напоминание существования нелюбви в нашем перевязанном красными нитями судьбы веке.

***

      Кажется, Юнги уже успел стать постоянным клиентом небольшого кафе около университета искусств. Теперь к заказанному завтраку ему подают ароматный капучино, не прописывая тот в чеке.       — За счёт заведения, — поясняет приветливая девушка и, поклонившись, уходит к барной стойке.       За панорамными окнами наконец-то проясняется, хотя прогноз погоды не перестаёт вырисовывать в интерфейсе телефонов грозовые облака. Люди давно перестали доверять сведениям синоптиков и при выходе из дома всегда берут с собой зонт, что способен спасти от внезапных изменений климата. Сейчас они их облегчённо складывают и отряхивают от капель, наслаждаясь белоснежной ватой неба.       Из института начинают появляться скопления студентов, и Юнги замирает с чашкой у губ, ища среди толпы бежевое пальто, скрывающее под собой человеческое воплощение поля белоснежных роз. С утра Чимин взволнованно входил в ворота заведения, прижимая к груди толстую папку и вяло приветствуя одногруппников. Благодаря хозяйке квартиры Юнги знаком с причиной взвинченного поведения парня и сейчас, когда заметил Чимина, плетущегося в самом конце, почувствовал неприятный укол в лопатку.       Его аккуратно уложенные волосы успели растрепаться и теперь прятали за собой печаль глаз, не позволяя чужакам наслаждаться нотками усталости в тёмных зрачках. Пальто, что, по-видимому, надевалось исключительно на важные мероприятия, одиноко свисало с правой руки и наверняка завидовало светлой атласной рубашке, так хорошо сидящей на Паке. Вообще, сложно представить одежду, которая бы не шла статному художнику — брошенному ребёнку Олимпа. Юнги даже не моргает, смотря на Чимина, каждую деталь изучает, словно сравнивает с Чимином вчерашнего дня и находит десяток изменений.       Главный художник жизни жнеца потерпел проигрыш.       В это сложно поверить, но Юнги ощущает полосы на сердце, гулко падающие камни внутри живота, что являются ничем иным, как проекцией эмоций Чимина. Его соулмейт кормит червей, поселившихся в лёгких, запахом надуманной никчёмности, ненавидит свои, награждённые золотыми дарами руки, испортившие холст воображаемой кровью. Чимин продолжает выискивать бесталанность там, где её в помине быть не может, и, пока студенты продолжают расходиться по домам, он идёт в противоположную сторону от остановки.       Юнги быстро расплачивается за недоеденный обед и, оставив щедрые чаевые, спешит к парку вслед за поникшей тенью художника. Вокруг пусто, лишь пара друзей негромко слушают музыку на другом конце аллеи, пряча динамики телефона под толстовку. Чимин выбирает лавочку напротив фонтана и, не сводя глаз с синхронных брызг воды, крутит в руках пустую зажигалку. Он игнорирует всё вокруг, ссорясь с природой и немея от бордовых лучей солнца. То словно насмехается над парнем и создаёт иллюзию знакомого мёртвого заката в столь ранний час. Он станет для Чимина клеймом — самым настоящим врагом, которого убить никогда не получится.       Виновник этой войны стоит чуть дальше, задыхаясь от рук демонов, сорвавшихся с цепей. Свет как будто приобретает форму и разливается внутри жнеца, обжигая гортань и пенясь во рту. Юнги становится всё тяжелее дышать в этом океане чувств, глубину которого дарит ему Чимин, хотя жнец до сих пор плавает на поверхности. Его душа промокла насквозь и впервые просит смерти, барахтаясь в остатках человеческих конечностей. Художник не может этого допустить, но и не способен на предотвращение. Он, кажется, всего лишь ждёт, когда вода затопит Ад, а после накроет божественные чертоги. Тогда вся его живность утонет, Рай пропадёт из виду, и ангел захочет Дьявола к себе в команду.       Они так заметно губят друг друга, хотя не упускают попытки спасти. Бояться стать любимыми, отторгают мысль быть влюблёнными, пряча на изнанке одежды давно принятую связь. Юнги неделю не решается подойти, ловя лишь призрачные взгляды Чимина. Ему уже от самого себя тошно становится, от того, что предал некогда созданные заповеди и теперь даже на хладнокровного убийцу не похож. Тот мальчик — божье воинство, все соки из жнеца выжал, хоть и не касался вовсе. И если бы Юнги гнил сейчас в тюрьме, то его отпустили бы влёгкую, потому что за железными прутьями сидит мертвец, не иначе. Но глаза горят издёвкой, а внутри что-то сердится — значит, всё ещё впереди.       Между ними давно всё ментально происходит: ещё с первой встречи они любят, волнуются и ждут; провожают звёзды в одной постели, а по утрам в унисон пускают мятно-вишнёвый сигаретный дым. И нет вокруг никаких преград, сияющих красным неоном издалека, нет риска быть замеченными, уличёнными в страшных чувствах, паутиной окутавших грудину. Это кажется хорошо прописанным романом, что выставляет на полку работник книжного магазина. Обычная, но оттого и обворожительная история любви, где в сюжете не прописано взрывающих ушные перепонки воплей, взглядов замороженных и переполненных страхом хранилищ. Может быть, поэтому книга не раскупается?       На деле же Юнги просто смотрит на Чимина сквозь брызги фонтана, проверяет себя на жизнеспособность, крепость сердечных стенок. Тут повсюду высокие температуры. Художник не перестаёт давать причины для причин не желать его. Он весь мир себе подчиняет и на корню пресекает безмолвное «хватит», что беспрестанно пытается сказать Юнги. Оба сгорают от невыполненных нареканий судьбы, варятся в издёвках тьмы и света, которые столкнули их, зная о сложности любви между пламенем и быстротечностью воды.       Здесь, правда, жарко, словно зажегся огненный круг, с каждой секундой уменьшающийся в диаметре и душащий своим запахом гари. Даже вновь начинающийся дождь не способен погасить огонь и лишь продолжает менять цвет недавно высохшего асфальта. На улице точно не больше пятнадцати градусов, но ощущается вся сотня, от жара которой на коже жнеца появляются кровоподтёки. И он бы давно сбежал. Сбежал, как все прошлые десятки раз, на прощанье запечатлев чужую усмешку на полароид души. Но сегодня отчего-то всё не так. Раньше ноги прирастали к земле от одной мысли подойти к Чимину или быть им замеченным. Сейчас же икры немеют от попытки скрыться в бархате крыльев грациозной бабочки. Да и разве не при таких высоких температурах получается самая лучшая керамика?

***

      Чимин тянется за сигаретой в тот самый момент, когда на его нос падает первая капля дождя. Это парня нисколько не удивляет, но заметно расстраивает, потому что он вновь забыл дома зонт. Утром он был так взволнован, что опасался лишь оставить своё конкурсное портфолио, а про другие необходимые вещи Пак даже не вспоминал. И, кажется, эта неудача становится последним узлом на широкой петле.       Хосок бы сказал, что это нервы, обыкновенный учебный стресс, который с лёгкостью можно погасить запахом алкоголя или горчинкой таблетки на языке. А Чимин бы с удовольствием согласился с парнем, хотя совсем не уверен в том, что именно учёба виновата в его мешках под глазами и гниющих дырах души. Тут замешано нечто худшее, вырывающееся из горла криками после очередного пугающего сна.       Светлые волосы Чимина начинают намокать, и он зарывается в них руками, обречённо склоняя голову вниз. Он слышит, как музыка с другой стороны парка затихает и подростки, схватив свои скейты, торопятся под крышу ближайшего кафе. Теперь художник остаётся один на один с собой — самым страшным собеседником. Только собственное «я» Чимина так мастерски срывает корочку с ран и, прицокивая языком, наигранно сочувствует. Мол, ты, конечно, многое потерял, но не стоит печалиться — всё ещё впереди, а может и нет, ты же умрёшь совсем скоро. В конце концов, жизнь не щадит заброшенных.       Яд обречённости гуляет по венам художника, и он настолько уходит в себя, что перестаёт замечать холод дождя. Чимин слаб, несчастен и измотан. Ему хочется с искоркой фальшивого задора рассказать об этом, засмеяться, как после самой смешной шутки, а потом реветь, как суке. Он уже достаточно преуспел в решительности, и сегодня у неё выходной, праздник в честь разрухи внутри Чимина, в честь его экзотических увечий, что нанесли острые клинки несостоявшегося восторга. Это та самая картина боли, которую Пак мечтал передать миру и что была им отвергнута. Ему даже начинает казаться, что рядом пахнет знакомым цитрусом, вяжущим узлы тошноты намного крепче.       — Как прошла выставка? — звучит грубый голос откуда-то слева, но Чимин не торопится поднимать голову, усмехаясь от ужасных игр сознания. Неужели он настолько сильно отчаялся, что начинает слышать голос своего самого главного кошмара?       — Я проиграл, — выдушено отвечает парень, в очередной раз обводя свежие царапины кончиком ножа.       На секунды воцаряется тишина, прерываемая лишь неудачными попытками Чимина заставить зажигалку заработать. Его руки трясутся то ли от холода, то ли от усталости, и он забывает о пустом баке изжившей себя вещицы. Выглядит он сейчас потеряно и больше походит на маленького ребёнка, который вот-вот разрыдается из-за того, что его игрушка сломалась. И мнимый собеседник, дабы успокоить несостоявшегося ребёнка, протягивает Чимину своё пламя, исходящее из медного корпуса узорчатой зажигалки. Сигарета, что всё это время была зажата между губами Пака, падает на землю, а сам он молниеносно поворачивается налево, встречаясь с безукоризненной темнотой знакомых глаз.       — Юнги? — шепчет парень, теряясь в жарком пространстве. А когда жнец согласно кивает, он и вовсе немеет, редко хлопая веером ресниц. Чимину хочется руку протянуть и, дотронувшись до чужой холодной руки, развеять пугающую голограмму мыслей. Но дождь, а вернее его отсутствие, даёт парню весомую подсказку, говорящую о том, как сильно Чимин ошибается.       — Ты плачешь, — в очередной раз Мин игнорирует вопрос художника, следя взглядом за прозрачными дорожками, рисующим кривые на выточенных скулах. И сейчас ему всё сильнее хочется попробовать их на вкус, наконец-то нырнуть в океан, что Чимин для него выплакал уродливыми ночами, затопить лёгкие этой солью.       — Это дождь, — горько усмехается парень, пряча олицетворение своих эмоций в рукав свитера.       — Чимин, ты под зонтом.       Пока в разломах асфальта собираются лужи, Юнги накрывает себя и Чимина чёрным пологом зонта. Больше Пака, конечно, а оттого его плечо мокнет и становится напоминанием очередной слабости жнеца, про которую он постарается не вспоминать. Он вообще не любит думать о проигрышах, потому что слишком гордый и научен брать лишь кубки. Правда, с Чимином даже на зрительскую симпатию сложно претендовать — поражение оно и есть поражение. Но то нисколько ни ранит, а, наоборот, раны штопает. Парень одним взглядом укоризненным, слегка напуганным, дезориентирует, будто ослабляет гравитацию и сопротивление воздуха. Стоит Юнги лишь помахать рукой кому-нибудь, как его подбросит над землей на полметра. Раньше была тяжесть, Мин умел балансировать с нею, как канатоходец; теперь он немножко шалеет от невесомости жизни Чимина и своей абсолютной к ней причастности.       — Что ты здесь делаешь? — больше утомлённо, нежели зло, спрашивает Пак и, поймав на себе недовольный прищур, давит ухмылку. Вопросом на вопрос — кажется, это их основной стиль общения.       — Гуляю, — отвечает Юнги и тоже усмехается, слыша измученный вздох, полный недоверия. Вообще, Чимина хочется раздражать, и жнец этого не скрывает. Даже больше — он наклоняет зонт, и пара капель соскальзывает под ворот блузки парня, заставляя того вытянуться в тугую струну. И пока Чимин не начал драматизировать, Юнги резко перенимает роль говорящего. — Дожди зачастили, правда? Я даже не припомню, была ли прошлая весна такой же пасмурной.       Пак внимательно слушает Юнги и просто отказывается верить в происходящее. Этот странный диалог проходит настолько спокойно, что начинает пугать своей неизведанностью. Нет дула пистолета, что холодит кожу, нет страха того, что он может выстрелить и проделать очередную дыру в сердце Чимина. Он уже чёртов коллекционер этих ран и найдёт местечко для ещё одной. Но Юнги, кажется, заболел или вовсе пьян, потому что сегодня его основным оружием является обыкновенный зонт, бьющий по больным счастливым ожиданиям художника. Такой глупый, якобы наполненный вниманием, жест заставляет Пака надеяться на что-то, но, в то же время, понимать, насколько нереально это «что-то» между ними.       Но даже так, Чимину хочется сегодня стать лучшим собеседником для Юнги: задавать и отвечать на вопросы, создавать в зрачках звёзды интереса, соглашаться с мнением жнеца и, порой, очень мягко его опровергать. Можно было бы продолжить идиотский разговор о дожде, что действительно успел надоесть и приесться человечеству, осудить вечно обманывающий прогноз погоды и попробовать снова его проверить. Но это «можно было бы». На деле же, Чимин молчит, проглатывая комок неуверенности, но из-под зонта не уходит.       Юнги тоже сложно. Он почти готов признать, что зря подошёл к Чимину, ведь помочь ему ничем не может. Подбадривать — это не по его части, а бурно обсуждать плохо закончившейся конкурс смелости не хватит. Это и есть самое удивительное. Мин Юнги — «жнец смерти», головорез четырёх портов Сеула, основная сила самого могущественного клана Кореи, ребёнок Сатаны — робеет перед оливковой кожей, виднеющейся через вырез блузки, перед спокойным голосом, что очень сильно похож на счастье. Он уже почти слышит смех Чонгука, когда будет рассказывать ему о своей приобретённой сильной слабости.       — Дождь уже начинает надоедать, — очень тихо говорит Чимин, словно надеется, что его могут не услышать. — А я ещё и зонт постоянно забываю.       — Я тоже, — соглашается Юнги, ставя на отмену безутешные подбадривания Гука. — Этот я из кафе стащил.       Чимин теряется от слов парня, но спустя секунды сдержанно, а после и вовсе насыщенно громко, смеётся. У Юнги от небывалых раньше звуков разряды по телу и ему вновь хочется сказать какую-нибудь глупость, чтобы слушать эту неподдельную радость в ранее печальном голосе. Глаза парня обращаются в два полумесяца, от которых Мин не может оторвать взгляд, и это, наверняка, выглядит ужасно. Ужасно от того, что все эти дни, недели он желал уничтожить поддельные светила глаз, искоренить небывалую улыбку, сокрушить крадущуюся по пятам любовь, разлитую в один из вечеров на свежем холсте.       Ужасно от того, что теперь Юнги не хочет всё это делать — он ценить возжелал, видеть эмоции каждой прожитой жизни Чимина, узнавать его по одним импульсам и протягивать руки в момент падения всё ещё сокровенного ангела небес.       — Часто ходишь по кафе? — задиристо спрашивает Пак, немного расслабляясь и привыкая к неопасному Юнги. Он ему не то, чтобы доверять начал, но заметно обжился в душном пространстве зонта.       — Предпочитаю рестораны, а сегодня случайно зашёл.       — Случайно?       Юнги мешкается слегка. Ему не хочется быть пойманным на слежке за своим соулмейтом. Хоть он и не причинял Чимину вреда, а, наоборот, периодически помогал тому не вписаться в очередной столб, нормой действия парня назвать никак нельзя.       — Да, мне срочно понадобился чай, — Чимин щурится и уже без страха смотрит в тёмные, бездонные глаза Юнги, печально осознавая их пустоту. В тех нет должной оживлённости, а вся земля выжжена и теперь по праву зовётся «Долиной Смерти». Художнику хочется спросить, кто же сотворил с ним такое? Кто затронул душу парня ядовитыми иглами жестокости? Чимин не может поверить в то, что Юнги стал таким по собственной воле — он же видит, как в зрачках жнеца теплится немая мольба о спасении, о возвращении к морю, которое когда-то давно было равнозначно дому. Но Чимин пропускает это и терпимо прикусывает кончик языка, боясь, что тот задаст неуместный вопрос, который разбудит притихших демонов.       — Я думал, что ты любишь кофе, — делится Чимин, тем самым вызывая у собеседника недоумевающий взгляд.       — Почему же?       — Им пахнет твоя одежда, — слегка смущаясь, отвечает Пак.       Юнги неприлично долго смотрит на блёклый румянец кожи парня, мысленно отмечая его безукоризненность, и случайно теряется в повисшей тишине. Чимин ждёт ответа или хотя бы очередной издёвки, которая нарушит смятение, ведь ему и так от своих слов некомфортно, а молчание Юнги только градус понижает. Всё-таки довольно сложно разговаривать, да даже просто находиться с человеком, что до этого момента нагонял лишь серую тоску и желание раствориться в воздухе.       — Это Чонгук — в последнее время он стал пить больше кофе, — поясняет Мин, пропуская в разговор ещё больше тумана, потому что Чимин явно не знает о существовании младшего. — Он мой напарник, ты встречался с ним в прошлый раз около борделя…       Достаточно одной фразы, единственного слова, и хочется замолчать навсегда. Прошлое Юнги, его настоящее мимолётно вклинивается в диалог и безразлично рушит. Чимин заметно грустнеет, пряча улыбку, и вновь переключает своё внимание на тонущий в дожде фонтан. Он успел смириться с родом занятий Юнги, но не принять. Как вообще можно спокойно относиться к тому, кто, не думая о последствиях и отбрасывая сожаления, насаживает головы людей на остриё ножа?       Пак всегда старался избегать проблем с тёмной стороной города, хоть иногда и становился зрителем её нападений на мирное население. Это было действительно страшно. Дыхание замирает, а кожа покрывается противными мурашками, когда через улицу слышатся крики и свист пуль, а по новостям крутят очередной предостерегающий об опасности сюжет. Но ещё страшнее осознавать, что олицетворение каждого смертоносного выстрела сейчас сидит рядом с Чимином и вроде бы сшито по подобию человека, но даже так по-своему уродливо.       Юнги, кажется, тоже не в восторге от своего отражения в луже. Впервые в жизни ему хочется перестать сеять ужас на запотевшие от холода стёкла домов и их жителей. Его больше не посещает мысль о том, как бы умертвить всё живое и после на перегнивших прекрасных цветах возвести себе трон. Чуждо становится всё естество жнеца, и ковыряющиеся в остатках его души демоны издают оглушительные вопли, когда натыкаются на внезапные проблески раскаяния. Но такое происходит лишь рядом с Чимином: он затягивает в пучины самобичевания, а после, опробовав свои качественные пытки на великом палаче, отпускает его и, ярко улыбнувшись, подлечивает очередную ранку в сердце.       Не все художники призваны исцелять, но этот явно выигрывает состязание у самого Бога.       — Ты видел сегодняшний закат? — неожиданно, даже для самого себя, спрашивает Чимин, обращая тёплый взгляд в сторону изголодавшегося по лучам солнца созидателя варварских земель. — Он был действительно потрясающим.       И Юнги соглашается, кивает, потому что успел застать умирающее светило за горизонтом и его последние разрывающие воображение тёмные блики. Он каждый день провожает и встречает солнце, но вспоминает лишь один единственный раз, когда оно было самым ярким, самым запоминающимся, проедающим память до дыр. В тот день Юнги встретил парня, который сейчас протягивает изящную руку и вытаскивает его из разговора, что нагоняет лишь грозовые тучи. А тех и так достаточно для этого погрязшего в липкой грязи города.

***

      — Вот твой чай, вот мой кофе, — Чонгук обегает кухонный стол и садится напротив недавно вернувшегося домой Юнги. — Я успел убраться в квартире и даже ни разу не включал приставку, а ещё звонил Намджун, и он был явно разозлён из-за твоего выключенного телефона. Но, а так ничего нового у меня не произошло, — парень замолкает, пока Мин делает первый глоток чая и одобрительно кивает, ощущая на языке лёгкую кислинку. Ведёт Юнги себя не то чтобы странно, но немного необычно для моментов, когда он приходит после «встреч» с Чимином. В основном парень более подавленный, задумчивый, словно беспощадно сломлен собственным соулмейтом и его положительной противоположностью. Сегодня же что-то не так. Глотаемые регулярно таблетки ненависти к своему кровавому подшёрстку, кажется, встали у основания гортани. Чьи-то пальцы туго ухватили Юнги за горло и пока не понятно, приносят ли те нестерпимую боль или же бешеное желание, в конце концов, быть задушенным.       — Всё плохо?       — Хорошо, — отвечает Юнги, ставя кружку на место и еле заметно улыбаясь деревянному столу. — Думаю, что очень хорошо.       Юнги определённо готов быть задушенным.

***

      Чимин не помнит, как успел пройти несколько улиц, но он ощущает сырость чужого зонта в ладони и как сильно ноют его скулы от непривычно широкой улыбки, а значит это не сон. Да и не бывает у него снов с хорошим концом. И, как бы парадоксально это ни было, то счастье и те полуночные крики Чимину смог подарить один и тот же человек.       Ему словно наконец-то позволили вступить в новую игру, и Чимин пока новичок, дилетант, едва осваивает техники и ходы, но в крови уже бушует неотвязный привкус повтора недавнего раунда, неверия в его хороший исход. Хотя в разговоре с Юнги и не было чего-то острого, шибающего в ноздри — Чимина бросало то в жаркие тропики, то в заполярные снега. Он ощущал налёт проигрыша на своих руках, а после удивительную влагу, неумело стирающую эту ничего не значащую грязь. Юнги было сложно, но он смог прорваться сквозь дебри чужой печали и разжечь из досок развалившегося домика небольшой костёр. Не начинать строить заново, а устанавливать свои порядки — в этом и заключается необузданная натура жнеца, которой Чимин позволяет поражать своё сердце огнём.       Они расстались спустя каких-то жалких десять минут, что смогли вместить в себя лишь однотипный разговор, больше напоминающий диалог двух давно разругавшихся соседей. Соседей, которые раньше жили в одном доме и носили гранёные кольца на безымянных пальцах. Было неловко, но не больно; страшно, но не опасно. Оно было чем-то новым, — это как впервые увидеть море или ощутить привкус алкоголя на языке.       Юнги умеет удивлять своей внезапностью, и если раньше та рассматривалась лишь с отрицательной стороны, той, очутившись на которой Чимин должен был бы извлекать битое стекло из новообразовавшихся ран, то теперь Мин поражал своим удивительным спокойствием, выдержкой, сравнимой с дорогим коньяком. Чимину хочется надеяться, что всё это можно назвать их маленьким прогрессом, шагом вперёд от бездонного обрыва, что спустя время и вовсе исчезнет за поворотом. Тогда предохранители обоих сорвутся с петель, а слёзы плеснут наружу мокрой латунью, и весь мир признает насмешку сговорившихся Бога и Дьявола, которая подарила двум противоположностям любовь длинною в бесконечность. Пока не зародившуюся любовь.       — Чимин! — взволнованно вскрикивает Хосок, когда парень появляется в дверном проёме тату-салона. Он преданно ждал звонка Чимина весь день и с каждым новым часом молчания начинал переживать всё сильнее, боясь услышать в динамике телефона расстроенный голос Пака. Кто, если не Хосок, знал, насколько усердно Чимин готовился к этому конкурсу, и кто, если не его друг, впадёт в глубочайшую депрессию из-за проигрыша? Для этого парня кисточки, краска и белый холст — самое сокровенное в жизни, а исчезновение маслянистых линий со льняного полотна равносильно страшной погибели. Чимина нельзя лишать звания художника, коим его без слов наградила природа, потому что оно для него — крылья, без которых парень разобьётся о крутые скалы судьбы.       — Как прошёл конкурс? — в воздухе звучит долгожданный вопрос, выводящий ноты напряжения из атомов кислорода. Хотя, сейчас, когда Чимин так ясно улыбается, Хосок позволяет себе немного расслабиться. Его полный драматизма друг счастлив, а значит фортуна парня не покинула.       — Я проиграл! — радостно оповещает Чимин, отчего Хосок неуклюже садится на диван.       — Как? — только и может сказать он.       — Я страшно проиграл.